Последний день Николая Алексеевича


26 января 1885 года в 9 часов утра в село Петровское, родовое имение помещика Николая Алексеевича Северцова, по тракту, ведущему к губернскому городу Воронежу, въехал колесный экипаж. Обычно в такую пору использовались сани, запряженные лихой тройкой. Но в этом году зима выдалась малоснежная, с оттепелями, которые не давали черной земле прикрыть свою наготу белоснежным нарядом. Деревья, воздев к серому небу свои изломанные руки-сучья, стояли серой унылой стеной вдоль тракта и по всему течению Дона, на берегу которого приютилось небольшое село Петровское. Василий Михайлович Стрижевский, сидевший в экипаже, с неудовольствием осматривал покосившиеся избы крестьян. Он кутался в накинутую на плечи шубу, а его мысли постоянно возвращались к странному посланию, которое он получил третьего дня от владельца сих мест Николая Алексеевича. Стрижевский был соседом Северцовых. Его родители были накоротке с родителями Николая Алексеевича, да и сам Василий Михайлович, несмотря на свою молодость, знавал и любил Алексея Петровича и Маргариту Александровну Северцовых. Отец Николая Алексеевича, подполковник гвардии в отставке, до самой смерти не терял офицерскую выправку, был быстр в решениях и удачлив в ведении хозяйства. Ни одно из сел большого имения не оставалось без его зоркого глаза, везде царил порядок и процветание. Всюду появлялась его внушительная фигура, слышался громовой голос, подкрепленный подвижной жестикуляцией левой руки. Правая неизменно покоилась у бедра. Лишь подросши, Василий Михайлович узнал о беспримерной отваге Алексея Петровича в годы Отечественной войны 1812 года, о подвигах Северцова-старшего во время Бородинской битвы, когда тот и лишился правой руки. Василий Михайлович, бывая с родителями в доме Северцовых, проникся глубоким уважением к супруге Алексея Петровича Маргарите Александровне, нежной, любящей матери, воспитавшей пятерых сыновей и двоих дочерей. В их доме витал дух любви, каждый член семьи был привязан к семейному очагу, родителям и друг другу. Все дети были хорошо образованы, как и подобает истинным дворянам. Все свободно изъяснялись на французском, немецком и английских языках. Алексей Петрович, служивший по ведомству народного просвещения, организовал у себя дома превосходную школу для своего потомства. Воспитанием детей занимались хорошие гувернеры и лучшие учителя.
После смерти родителей все владения Северцова-старшего были поделены, и Николай Алексеевич вместе со своим любимым братом Александром получили в наследство село Петровское. Николенька и Сашенька в семье всегда слыли чудаками. Оба получили блестящее университетское образование, однако с детства были рассеянны, потому как постоянно предавались размышлениям и по этой причине часто не замечали вопроса или просьбы в свой адрес, не следили за своими манерами и потому были постоянно предметом розыгрышей и смеха остальных членов семьи.
Ныне Николай Алексеевич был единственным хозяином Петровского, Александр рано умер, оставив старшему брату заботу о своем единственном сыне. Стрижевский знал, что Николай Алесеевич всю свою жизнь отдал науке и путешествиям, но относился к этому достаточно прохладно. Василию Семеновичу, впитавшему все нравы и привычки крепкого русского помещика, не чужды были науки и образование, но землю и сильное хозяйство он ставил во главу угла. Поэтому неодобрительно рассматривал он следы запустения на соседских землях. Хозяину надлежит смотреть за имением, ибо любой, даже самый лучший управляющий, лишенный зоркого глаза, начнет воровать и расстроит самое хорошее и надежное дело.
Стрижевский кое-что слышал о прошлых заслугах Северцова, читал в газетах о его путешествиях в дикие азиатские земли. Путешествия были зачастую опасные, так как проходили в районах боевых действий. Россия в те времена вела войны со всякими ханствами и эмиратами, которые угрожали ее спокойствию на вновь присоединенных землях. Северцов был даже отмечен за участие в военных действиях, награжден орденом Святой Анны с мечами. Как известно, такие ордена просто так не дают. Да и научные заслуги соседа тоже не раз были оценены российским государством. В 1866 году Северцова наградили малой золотой медалью Императорского Географического общества. В 1875 году, когда Русское Географическое общество произвело настоящий фурор на Международном географическом конгрессе и выставке в Париже, в чем была и заслуга Николая Алексеевича Северцова, он получил высшую награду Парижского конгресса – золотую медаль за доклад о своих азиатских исследованиях. Да и в 1878 году за Памирскую экспедицию Географическое общество удостоило Северцова награды – медалью Литке.
Но Василий Михайлович, хотя и знавший Николая Алексеевича по-соседски с детства, позднее редко с ним виделся по причине постоянного отсутствия оного. Северцов был или в путешествиях, или в Петербурге, или в Москве, где занимался обработкой результатов своих исследований, либо путешествовал по Европе, знакомясь с работой зоологических музеев Парижа, Лондона. Мечтой Северцова было создание зоологического музея, который бы достойно соперничал с музеями мира. В этом он, говорят, немало преуспел. Его богатейшие коллекции, которые он привозил из экспедиций, украсили залы зоологического музея в Петербурге. В Петровском же его видели редко. Чаще появлялась супруга Северцова – Софья Александровна, из семьи известных путешественников Полторацких, с сыном Алексеем. Но жили они скромно и уединенно.
Вот уже более пяти лет прошло, как семья Северцовых обосновалась в Петровском на постоянное жительство. Но Стрижевский не часто встречается с кем-либо из этой семьи. Их сын учится в университете в Петербурге. Сам Северцов, иногда появляясь в присутственных местах, вызывает возмущение и удивление у почтенной публики. Привыкший к жизни в диких степях и горах, он мало значения придает своему внешнему облику и одеянию.
Николай Алексеевич, высокого роста и сильно располневший за годы оседлой жизни, напоминал поднятого из спячки громадного медведя. Поверх военного мундира Северцов надевал меховую доху, что усиливало впечатление от него как от дикого зверя. На длинных, спутанных волосах смешно топорщилась чиновничья фуражка. Густая борода, закрывающая весь низ его широкого лица, придавала ему какой-то насупленный вид. Сутулая фигура с низко опущенным лицом, взгляд поверх приспущенных очков, выдающийся вперед огромный лоб с залысинами, рассеченное надвое правое ухо, шрамы по всему лицу производили шокирующее впечатление на неподготовленного зрителя, а дети при появлении Северцова спешили спрятаться в укромном месте и оттуда с ужасом смотрели на «страшного человека».
Василий Михайлович был наслышан и о финансовых трудностях, преследующих Северцова. Имение без надлежащего надзора пришло в упадок. Большая часть доходов ушла на субсидирование путешествий, зарубежные поездки, лечение сына за границей. Несмотря на научные достижения Северцова и его признание как ученого с мировым именем, о котором с уважением говорили во всех научных кругах Европы и от которого ждали новых открытий и публикаций, в России положение стареющего ученого, а Северцову уже исполнилось 58 лет, было далеко не безоблачным. Стрижевский слышал, что Военное министерство и Императорское Географическое общество ходатайствуют о назначении Северцову пожизненной пенсии, и лично Петр Петрович Семенов-Тян-Шанский хлопочет за Николая Алексеевича. Но Василий Михайлович знал бюрократическую машину родного отечества. Сколько воды еще утечет, прежде чем желаемое станет действительностью. На все должно быть Высочайшее соизволение.
Велики заслуги Северцова в отечественной биологической, географической и геологической науках. Такого энциклопедического ума и разностороннего таланта не сыскать более по всей России, да и военные его подвиги нельзя умалить. Во время экспедиции 1864 года в составе отряда генерала Черняева, кроме научной работы, Северцову пришлось исполнять обязанности начальника штаба, составлять планы и съемки при взятии кокандской крепости Чимкент, лично водить отряд на приступ и быть парламентером, после того как двоих, выступавших до него в этой роли, Якуб-хан посадил на кол.
Колесный экипаж остановился возле дома Северцовых. Василий Михайлович вошел в еще сохранивший внешние черты роскоши двухэтажный особняк с колоннами, ажурными розетками и витыми перилами.
Старый слуга открыл дверь и проводил Стрижевского в гостиную. Василий Михайлович был поражен обилием картин, которые разноцветным ковром покрывали стены широкого коридора и просторной гостиной. Вперемежку с ними висели охотничьи трофеи Николая Алексеевича: головы оскалившихся барса и тигра, взиравших на спокойные, полные достоинства, увенчанные великолепными, массивными рогами головы архара и козерога. В разных позах застыли чучела пестрых диковинных птиц. Довершала композицию огромная птица, раскинувшая свои гигантские крылья чуть не в половину ширины гостиной.
– Великолепный экземпляр снежного грифа…
Голос человека, произнесшего эти слова, был так громок и раздался так неожиданно, что Стрижевский вздрогнул.
– Но я видывал особи и поболее этого красавца, – продолжал вошедший в гостиную, это был он сам, Северцев. – В Московском университете хранится чучело кумая, которого я и назвал грифом нивикола, то есть снежным, с размахом крыльев в 10 с половиной футов (3,2 метра), а длиной туловища 4 фута и 7 дюймов (1,39 метра). Вы представляете себе этого гиганта? Это же не меньше знаменитого кондора Южной Америки!
Стрижевскому показалось, что Северцов занял собой все свободное пространство в гостиной, настолько громоздок и огромен он был. Картавил Николай Алексеевич сильно и говорил так быстро, что проглатывал окончания слов. Василий Михайлович, привыкший к размеренной деревенской речи, не сразу уловил смысл сказанных ему слов.
– Ради Бога, извините меня за многословность, Василий Михайлович. Вы же давно у нас не были. Все нам было недосуг встретиться. Знаете, сколько трудов стоило добыть этих кумаев? Живут они очень высоко в горах, около снежных пиков. Очень осторожные. Приходилось сутками сидеть в засаде, чтобы добыть такой экземпляр. Более-менее серьезные его популяции есть только в сердце Тянь-Шаня, в Нарыне и в долине реки Ак-сай. Их нет ни на Гималаях, ни на Памире. Возможно, кумай живет в Тибете, но пока никаких сведений об этом нет.
Северцов устремил пронизывающий взгляд поверх очков на Стрижевского и надолго замолчал. Василий Михайлович знал об этой чудаковатой манере общения Николая Алексеевича. Тот, в пылу любой беседы, мог внезапно предаться размышлению над сказанной одним из собеседником фразы. Так же внезапно Северцов, после тщательного анализа и пощипывания бороды, мог выкинуть вперед руку со скрюченными пальцами и воскликнуть: «А ведь это верно!» или, наоборот, резко возразить ничего не понимающему человеку: «Нет, это вовсе не так!», хотя тема разговора могла уже смениться раз десять. Особенно людей шокировало его громкое возражение на азиатском языке: «Джок!» Василий Михайлович несколько смущено ожидал, когда Николай Алексеевич очнется от своих размышлений. Наконец Северцов вновь заметил стоящего перед ним Стирижевского:
– Бог ты мой, Василий Михайлович! Присаживайтесь, пожалуйста, на кушетку. Я велю позвать Софью Александровну. Она очень любит, когда у нас бывают гости.
Стрижевский с удивлением осматривал гостиную. То тут, то там он замечал яркие, украшенные причудливым орнаментом вещи: ковры и коврики, какие-то варварские украшения. На стене висело древнее ружье, типа мушкета. Заметив любопытствующий взгляд своего гостя, Николай Алексеевич тут же пояснил:
– Мне его подарил мой проводник по Нарыну – каракиргиз Атабек. Он из него мог на скаку или на бегу поразить любую добычу – от тигра, медведя до фазана или лисицы. Не буду хвастать, но я очень хорошо стреляю, что не один раз сослужило мне хорошую службу. Поверьте мне, стрельба из такого сорта ружья под силу лишь настоящему батырю. Представьте, что ружье надо зарядить на бегу, потом для каждого выстрела, все не останавливаясь, высечь огня на фитиль и затем вправить зажженный фитиль в курок так, чтобы он попал при спуске курка прямо на полку с порохом; вся эта мешкотная процедура потруднее на полном скаку, чем стрельба из пистонного ружья, а тот же каракиргиз убивал зверя одной пулей, вот чудеса ловкости!
– Уважаемый, Николай Алексеевич, – начал было Стрижевский, – я получил ваше приглашение и хотел бы уточнить…
Но в залу вошла хозяйка. Софья Александровна была намного моложе мужа и полной противоположностью ему: небольшого роста, изящная и со вкусом одетая. Василий Михайлович поспешил встать, приветствуя ее появление, и подошел поцеловать протянутую для приветствия ручку.
– Будьте снисходительны к чудачеству моего мужа, – мягко проговорила Софья Александровна, – для него, кроме любимой Азии и Тянь-Шаня, кажется, ничего больше на свете не существует.
– Как же дорогая Софьюшка, а вы с Алексеем? – тут же тоном обиженного ребенка возразил Северцов.
– Ради науки ты и жизнь готов положить, – с улыбкой произнесла Софья Александровна. Она распорядилась приготовить чаю и провела гостя по комнате, давая кое-какие замечания по поводу имевшихся там картин и предметов. Северцов оказался большим знатоком и ценителем живописи. В его коллекции были работы известных мастеров, с которыми он был дружен и которые сочли за высокую честь преподнести ему в дар свои работы. Кроме того, сам Северцов, как и Софья Александровна, недурно рисовал. Стены были увешаны их зарисовками азиатской природы и ее обитателей. Софья Александровна, до рождения сына, принимала участие в одной из экспедиций мужа в качестве рисовальщика живой природы. Как она сама, смеясь, рассказывала Стрижевскому, путешествия были ее тайной мечтой с детства.
После чая Северцов пригласил гостя в свой кабинет. Василий Михайлович был потрясен количеством книг в обширной библиотеке Николая Алексеевича. Там было множество томов по разным областям наук на русском, французском, немецком и английском языках.
– Настоящий ученый, – сказал хозяинбиблиотеки, – должен быть в курсе всего того, что происходит в мире. Невозможно быть хорошим зоологом без того, чтобы не быть хорошим географом. Все в нашем мире взаимосвязано. Географические условия влияют на жизнь животного и растительного мира. В этом я согласен с Чарльзом Дарвиным. Его теория очень полезна для понимания процессов, происходящих на нашей планете. Я ему говорил об этом при личной встрече. А в тех путешествиях, в которых я был, без хорошего знания геологии я был бы бесполезен.
В кабинете висели картины и было много предметов из далекой Азии. Видно было, что все помыслы хозяина устремлены к тому, что находится далеко от Воронежской губернии.
– И все же, уважаемый Николай Алексеевич, – вновь заговорил Стрижевский, пытаясь прояснить для себя причину своего приглашения к Северцовым, – я хотел бы узнать причину вашего приглашения.
– Да, да, я еще раз прошу прощения за ваше беспокойство и премного благодарен за вашу благосклонность, – поспешил раскланяться несколько смущенный Николай Алексеевич. – Если вы не против, я хотел бы сразу ввести вас в курс дела. Увы, все мои занятия наукой в финансовом плане не принесли мне никакой выгоды. Более того, зачастую мне приходилось организовывать исследования на свои средства. Да и времени для ведения хозяйства у меня не было. Вы, Василий Михайлович, вероятно, обратили внимание на то запустение, которое царит сегодня в моем имении. Я не любитель делать поспешные выводы и отчеты, поэтому большая часть моих открытий и публикаций впереди. За одиннадцать лет скитаний по азиатским просторам и горам накоплен богатейший материал. Но он для меня ничто, если я его не подвергну тщательнейшему анализу. Многие мои теории переворачивают сегодняшние научные взгляды – они требуют кропотливой работы и проверки. Если я что-то говорю, это имеет под собой крепкое основание. Сегодня я должен посвятить себя кабинетной работе. Многие открытия совершаются именно в тишине кабинетов, во время обработки полученных полевых исследований. И в то же время, я должен признать ужасную правду – у меня нет средств для дальнейшего существования!
– Я слышал, что ваш вопрос решается по Военному ведомству, – ободряюще проговорил Стрижевский, – да и Императорское Географическое общество в лице Петра Петровича Семенова-Тян-Шанского прилагает немалые усилия в этом плане.
Северцов нетерпеливо махнул рукой и, в упор глядя на Василия Михайловича своими слегка навыкате глазами, резко выпалил:
– Я хочу заложить часть своего имения. Зная вас как честного человека и добропорядочного соседа, я предлагаю вам, Василий Михайлович, свои земли. Вы рачительный хозяин и сможете с выгодой для себя распорядиться ими. Вы можете все обдумать и сообщить мне свое решение. Но я хотел бы вас несколько поторопить. Я подготовил к печати несколько работ, в том числе «Атлас карт земель Уральского казачьего войска». Поверьте мне, это будет новое слово в русской географии! Не скрою, мне срочно нужны средства для публикации этих материалов.
Стрижевский был вполне готов к такого рода просьбе. Финансовое положение этого научного гения ни для кого не было секретом. В голове Василия Михайловича пронесся поток различных воспоминаний. Тут был калейдоскоп ярких детских впечатлений: однорукий бравый подполковник Северцов с доброй и нежной Маргаритой Александровной, рассеянный и смешной «Николенька», лазающий по саду на четвереньках и собирающий любезных его сердцу жучков. Вспомнилась и давняя юношеская мечта отправиться в дальнее плавание или путешествие, совершить воинские подвиги, сделать научное открытие. Жизнь развеяла мечтания Стрижевского, научила практической сноровке и принесла благополучие и спокойствие. Пойди Василий Михайлович по другой, опасной и тернистой дороге, не оказался бы он еще в более худшем положении, нежели Северцов? Тот – несомненный талант, звезда первой величины. И вот, поди же ты, просит помощи у помещика, напрочь лишенного честолюбивых мечтаний!
Вспомнились Стрижевскому и анекдотичные истории, которые досужая публика рассказывала о его ученом соседе. Сам Семенов-Тян-Шанский со смехом поведал однажды одну из занятных историй о Северцове, как Петр Петрович говорил – «происшествие с дамой».
Случилось это происшествие на Невском проспекте в Петербурге. Средь бела дня одна прогуливающаяся дама внезапно обнаружила, что ее преследует какой-то господин странного вида. На страшном лице, изборожденном шрамами, горели глаза такой страстью, что бедная дама решила, что это маньяк, который немедленно набросится на нее прямо на проспекте.
Она пыталась скрыться от преследователя, но вскоре силы покинули несчастную женщину, и она в ужасе ожидала приближения «страшного человека». В этот ранний час на Невском мало было почтенной публики, и дама не могла позвать кого-нибудь на помощь. Странный мужчина с горящим взором бросился к перепуганной насмерть женщине, подошел вплотную и осторожно снял со шляпки дамы какое-то насекомое. Потом торжествующе поднес к расширенным от ужаса глазам женщины жука, отчаянно молотящего в воздухе лапками, и проговорил, сильно картавя: «Извините, судалыня, но у вас на шляпке – уникальный экземплял» – и поспешно удалился.
Вспомнив эту смешную историю, Стрижевский, неожиданно для себя, спросил хозяина:
– Николай Алексеевич, бога ради, извините мое любопытство, откуда у вас эти шрамы на лице? Я что-то слышал о вашем плене в Азии, но это было так давно…
– Дорогой Василий Михайлович, – с готовностью отозвался Северцов, – вы не видели и половины тех шрамов, которые у меня есть. – Николай Алексеевич слегка повернулся назад и приподнял рукой свои длинные пряди волос. Поперек шеи шел большой неровный шов.
– Посмотрите, вот тут мне пытались отрубить голову шашкой. Ну, ухо трудно не заметить. А вот под бородой шрам – удар той же шашкой, который разломил мою левую челюсть напополам. На голове несколько шрамов – череп мой был расколот как орех. Но вы спросите, как я смог выжить после стольких страшных ранений? Это отнюдь не короткая история. Если вы готовы слушать, я вкратце поведаю ее вам.
Стрижевский испросил разрешения закурить трубку и приготовился слушать рассказ Северцова.
Тот на секунду задумался, устремив на слушателя свой бычий взор поверх круглых очков, и начал:
– Во-первых, вам надо понять, почему я оказался там, в азиатских степях. Это не было случайностью. Все в нашей жизни тесно взаимосвязано. Все наши встречи находят отражение в нашей дальнейшей судьбе. Конечно, у меня была склонность к зоологии с детства, но лишь в университете мои учителя смогли направить меня по верной дороге. Михаил Федорович Спасский, хотя и был физиком и метеорологом по образованию, привил мне любовь к географии и геологии. Через него я познакомился с идеями Гумбольдта и Риттера, которые я впоследствии опроверг. С каким упоением и любовью читал Спасский свои лекции! Мы, студенты, обожали его. Но боготворили мы другого преподавателя. Карл Францевич Рулье – вот кто был нашим божеством. Это был гений преподавания, блестящий ученый. Он научил меня философскому осмыслению фактов, оригинальным методам анализа. Его лекции студенты слушали, затаив дыхания, боясь нарушить ту атмосферу высокого духа, которая возникала в аудитории. Порой наши лекции проходили под сводами кофейни Печкина на Тверском бульваре. Не найдя нашего лектора в залах университета, мы шли на его поиски и часто заставали в этом питейном заведении с кружкой пива и трубкой в руках. И так как аудитория была в сборе, Рулье тут же и начинал свою лекцию, и всегда это было так замечательно и талантливо. Он направил мои первые научные шаги. Рулье был моим оппонентом на защите магистерской диссертации. На сбор информации и написание диссертации ушло девять лет, но моя работа стала новым словом в биологии. Именно Рулье побуждал меня искать связи в биологии, географии и климате. Жаль, что он умер молодым. Наука потеряла в нем настоящего гения.
В студенческие годы я познакомился с Григорием Силычем Карелиным – знаменитым натуралистом и исследователем Средней Азии. Он-то и заразил меня страстью к Азии. То, что он рассказывал о своих путешествиях, снилось мне во сне. Я бредил Азией. Она представлялась мне какой-то идеальной дикой страной, раем диких животных. Я рвался туда. Хотя мне было восемнадцать лет, а Григорию Силычу более сорока четырех, нас объединяла одна страсть – желание путешествовать и изучать мир диких зверей. Я умолял Карелина взять меня с собой в следующую экспедицию.
Григорий Силыч был человеком удивительной судьбы. Двадцатилетним юношей он был отчислен из университета за карикатуру на Аракчеева и сослан в Оренбургскую крепость прапорщиком артиллерии. Но это не заслонило от него науку. Карелин занимался исследованием природы, сбором коллекций. Ему повезло. В 1822 году в составе конвоя Григорий Силыч сопровождал археологическую экспедицию Свиньина по Сибири, участвовал в путешествии Берга в Киргизские степи. Вскоре Карелину и самому доверили руководство несколькими экспедициями. Он исследовал побережье Каспийского моря, изучал Восточный Казахстан, Алтай и Саяны. Григорий Силыч не только блестяще справился с поставленными задачами, но и снискал известность как замечательный ученый. Он рассказал мне о таинственной горной системе – Тянь-Шане, который сделался моей заветной мечтой. Карелин собрал уникальные коллекции животного и растительного мира, подготовил к печати научные отчеты о своих путешествиях. Весь просвещенный свет России с нетерпением ожидал их публикации. Но случилось непредвиденное. Все погибло во время большого пожара в Гурьеве в 1872 году. Несчастный Григорий Силыч не выдержал такого удара. Он умер от разрыва сердца…
Северцов выдержал паузу, опять в упор глядя на Стрижевского. Тот, пуская клубы дыма из своей элегантной трубки, кивнул головой в знак внимания. Рассказ Николая Алексеевича трогал какие-то скрытые струны в его душе. Где-то далеко, далеко за горами ему грезилась Великая Тайна. Чтобы достичь ее, надо преодолеть бездонные пропасти, острые снеговые пики, пройти невредимым мимо орд диких и свирепых народов, готовых разорвать вас на куски. И существовали люди, готовые на лишения и испытания, решившиеся дойти до этой Великой Тайны, отказавшиеся от всего того, что составляет сущность его, Василия Михайловича, жизни. Это было страшно и непонятно. Стрижевский хотел разобраться в своих чувствах.
– После успешной защиты магистерской диссертации, – продолжал рассказ Северцов, – я получил приглашение Императорского Географического общества возглавить экспедицию к Сырдарье. В ней участвовало только трое ученых: я, в качестве зоолога, Борщов – ботаник и топограф Алексеев. У нас было несколько препараторов. Рассчитана была экспедиция на два года – 1857 и 1858.
Как раз перед путешествием мне довелось беседовать с одним офицером, недавно вернувшимся из Семиречья. Он так восторженно описывал красоты природы вокруг Сырдарьи, что я вспыхнул новой усиленной страстью к Азии. Офицер вдохновенно описывал обилие птиц, зверей, наполняющих густые прибрежные заросли. Я его слушал и радовался, что еду в этот земной рай для натуралиста. К великой реке мы добрались лишь в ноябре 1857 года. Представьте себе, Василий Михайлович, мое разочарование. Этот рай натуралиста был похож на мои мечты, которые рождались в моей голове, как уксус на колесо! Обширные безводные пространства, лишенные какой-либо растительности, голые кустарники по берегам закованной в лед реки. Но коллекции я собрал богатые!
Зиму мы переждали в форте Перовском. И лишь в середине апреля нам удалось пройти вверх по Сырдарье. Вы меня извините, Василий Михайлович, если я рассказываю излишне подробно. Но я хочу, чтобы вы поняли, какие мысли и стремления мной владели в то время. Кроме того, как вы, наверное, помните, в январе 1858 года умер мой отец Алексей Петрович. Мне пришлось покинуть форт и добираться до Воронежа, где жили мои родители. Вернулся я лишь в феврале.
Надо сказать, что форт Перовский находился вблизи с границей Кокандского ханства. Местные жители-казахи подвергались постоянным нападениям кокандских отрядов. Путешествовать в степи было небезопасно. В моем отряде было восемь казаков и два охотника.
Однажды, а именно 26 апреля, я поехал на озеро Джарты-куль с препаратором, в сопровождении трех казаков и двух проводников. Мы охотились и пополняли наши коллекции.
И вот около берега озера мы заметили двух козлят. У нас в головах зародилась жестокая идея – дождаться прихода матки и подстрелить ее для коллекции. Мы с Гурьяновым, моим препаратором, залегли в засаду. Но мы не долго там были, прискакали проводники и объявили, что на нас двигается шайка кокандцев. Я послал проводников в лагерь за помощью. Сами же мы приготовились отбить нападение.
Кокандцы налетели как вихрь. Гурьянов был ранен, и я приказал ему спрятаться в зарослях. Казаки спешно ускакали прочь, и я остался с противником один на один. Я хотел было последовать за казаками, но впереди и сзади были кокандцы. Один из них догнал мою лошадь и ранил меня пикой. Вот тут мной овладела злоба пойманного волка, кусающего своих ловцов с яростью безнадежного отчаяния. Я уже не надеялся спастись и решил не достаться им даром. Я хорошо стрелял и послал пулю в своего противника. Он упал мертвым поперек дороги, а его конь помчался дальше без седока. Труп кокандца тут же сыграл злую шутку со мной, моя лошадь споткнулась перед ним и я, обернувшись, для следующего выстрела был пронзен пикой в грудь. Неудачно досланная в ствол пуля разорвала ствол моего ружья, а сам я полетел наземь. Рассвирепевший кокандец нанес мне несколько ударов шашкой по голове. Расколол скулу, разбил череп и принялся отсекать голову ударами по шее. Его подоспевшие товарищи спасли мне жизнь. Они решили взять за меня выкуп и сохранили жизнь. Меня, израненного, потащили на аркане по земле вслед за конем. Но, видя, что живым они пленника не довезут до своего лагеря, вскоре привязали к седлу лошади и привезли в Джаны-Курган. Потом меня доставили в город Туркестан.
Вот там был настоящий рай для натуралиста. В сочных зеленых зарослях пели соловьи. В небе парили орлы, кругом бегали жаворонки и ползали земляные черепахи. Меня сильно занимал хребет Кара-Тау. Он теперь был очень близок от меня. Я изучал гальку, пытаясь понять геологическое строение местных гор.
В плену я провел месяц. Раны сильно загноились и покраснели. Я боялся, что начнется гангрена. Я потерял надежду на спасение. Не принимая никакого лечения, я ждал смерти как единственного способа освобождения от своих мучений. Вскоре я уже не мог ходить без посторонней помощи. Единственное, что связывало меня с жизнью, – это наблюдение за поведением птиц.
Освобождение пришло неожиданно. Генерал Данзас, узнав о моем пленении, выступил с большим отрядом к Джулеку и потребовал немедленной выдачи пленника. Известие об этом я получил от самих кокандцев, которые привязались ко мне и наперебой выкрикивали мне эту радостную весть. В этот день я блаженствовал. Даже город Туркестан мне нравился, хоть и был моей тюрьмой. Не много помню я на своем веку таких отрадных впечатлений!
Северцов умолк, и в кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов. Стрижевский, время от времени осторожно выпускающий струю табачного дыма, ожидал продолжения рассказа, но Николай Алексеевич в думах был уже далеко отсюда. Наконец, Стрижевский шевельнулся и спросил:
– И что же произошло дальше, Николай Алексеевич?
Северцов встрепенулся и проговорил:
– Ожидая освобождения, я начал лечиться. Естественно, в Туркестане и нечего было ожидать наличия каких-нибудь современных лекарственных средств. Моим врачеванием занялся Абселям – русский пленный, который принял мусульманство. Мне во время моего пленения тоже предлагали принять ислам, в противном случае угрожали пожизненным заточением в зиндане или грозили посадить на кол. Я знал, что их угрозы вполне реальны. Я был наслышан о казни Стотдарта и Коноли в Бухаре. Если вы помните, в 1857 году в Кашгаре на кол был посажен Адольф Шлагинтвейт, первый исследователь, который воочию увидел Тянь-Шань. Так что я понимал свое положение. Но принять магометанство наотрез отказался. Так вот, Абселям лечил оригинальным кокандским средством: к ранам прикладывалась сырая парная баранина, затем они посыпались порошком, куда входили толченые черепашьи яйца и сушенные змеи. И вы представьте, Василий Михайлович, раны, которые непременно должны были перейти в гангрену, затянулись, и я пошел на поправку! Ровно через 31 день после своего пленения я вернулся в форт Перовский. Вид у меня был ужасный, самостоятельно передвигаться я не мог, но я чувствовал себя счастливым. Все самое ужасное было позади…
Стрижевский готов был и дальше слушать историю Северцова. Но по тому, как тот неожиданно умолк и отдался своим внутренним думам, Василий Михайлович понял, что вопрос, который задал ему Северцов, мучит ученого. Стрижевский знал, что условности не для Северцова. Он мог, зайдя к кому-нибудь на прием, бесцеремонно схватить интересующий его журнал с криком: «А, у вас уже есть!» и тут же усесться читать, оставив публику в полном недоумении.
Стрижевский, наконец, решился потревожить Северцова:
– Уважаемый Николай Алексеевич! Я не хотел бы выглядеть нескромным, но не откажите принять мою помощь. Я готов помочь вам с вашей публикацией. Скажите мне, сколько требуется денег для печати ваших работ. Я также готов помочь вам с ведением хозяйства.
Видя протестующие жесты Северцова, Стрижевский добавил:
– Вы меня очень бы обязали, если бы приняли мою помощь. В конце концов, если вас не устраивают мои предложения, мы могли бы обсудить аренду ваших земель.
Через некоторое время дверь кабинета распахнулась, и из него стремительно вышел Северцов, увлекая за собой Стрижевского. Николай Алексеевич громогласно потребовал пригласить к ним жену Софью Александровну.
– Софьюшка, – при ее появлении прогремел Северцов, – благодари, пожалуйста, нашего дорогого соседа Василия Михайловича. Он предлагает нам свою бескорыстную помощь. Мы немедленно едем в Воронеж. Там ждут мои работы. Василий Михайлович обещал все устроить.
Через полчаса все было готово к отъезду. Решили, что до железнодорожной станции Лиски они доберутся на экипаже Стрижевского. Северцов поверх мундира нацепил свою тяжелую меховую доху, и коляска двинулась в путь. Дорога вилась то по берегу Дона, то по самой замерзшей реке. Чтобы скоротать время, Стрижевский просил Северцова рассказывать о своих путешествиях. Вскоре он знал о трудном походе через высокогорные сырты Нарына, об удивительной поездке на Памир. С особой теплотой говорил Николай Алексеевич о горном озере Иссык-Куль:
– Вы себе представьте, Василий Михайлович, синее небо, синий же Иссык-Куль, а между ними белая зубчатая стена гор, на первом плане голый, красно-желтый берег – вот и весь вид, весьма несложный, но от которого глаз с трудом отрывается: так великолепен колорит, так изящны и легки очертания снегового хребта.
Стрижевский слушал, и в его завороженном сознании возникали удивительные картины дикой природы. Они будоражили его и звали куда-то.
Внезапно раздался громкий треск, и экипаж с разбегу врезался во вставшие дыбом льдины.
– Лед треснул! – взвизгнул кучер, и, в одно мгновение, коляска вместе с лошадьми и пассажирами рухнула вниз в образовавшуюся полынью. Кучер, словно обезьяна, метнулся с козел в сторону и упал неподалеку от кромки треснувшего льда. Вода в полынье кипела. Тройка лошадей отчаянно боролась за жизнь. Они вспенивали воду копытами, разбивали попадающий им под ноги лед, расширяя полынью. Но коляска, перевернувшись, камнем пошла под воду, увлекая за собой животных и находящихся в ней людей. Стрижевский вытолкнул из экипажа Северцова и сам выпрыгнул следом. Вода леденящими клещами обхватила его со всех сторон. Намокшая одежда свинцом тянула вниз, в черную воду. Стрижевский отчаянно работал руками и ногами. Ему удалось ухватиться за край льда, но он не в силах был выползти из воды. Еще немного – и Стрижевский выпустит скользкий лед и воды сомкнутся над его головой. Внезапно он почувствовал теплую руку, вцепившуюся в его ладонь. Несколько минут борьбы и Стрижевский оказался вытянутым на лед. Рядом с ним стоял перепуганный кучер.
– Где Северцов? – прохрипел Стрижевский, с усилием вставая на ноги.
Обернувшись, он заметил Николая Алексеевича в самом центре полыньи. Лошади били его своими копытами, но Северцову удавалось удерживаться на поверхности. Намокшая меховая доха сковывала его движения и неумолимо тянула вниз. Стрижевский и кучер беспомощно стояли у края полыньи и наблюдали за мужественной борьбой ученого. Отчаяние охватило все существо Василия Михайловича. Он ничем не мог помочь Северцову.
Наконец лошади и экипаж навсегда скрылись в черных водах Дона. Николай Алексеевич из последних сил доплыл до края полыньи. Стрижевский и кучер мертвой хваткой вцепились в него и попытались вытащить его из воды. Северцов был грузен и обессилен борьбой за жизнь, намокшая одежда весила очень много. Все усилия Стрижевского и кучера извлечь ученого из воды ни к чему не приводили, Северцов вновь соскальзывал в воду. Собрав всё же остаток сил, они кое-как втащили Николая Алексеевича на лед. Северцов был бледен, и Стрижевский с ужасом подумал, что ученый сильно переохладился. Надо было двигаться, чтобы согреться.
– Василий Михайлович, где мой портфель с бумагами? – едва различимым шепотом спросил обессиленный Северцов Стрижевского.
– Ради бога, Николай Алексеевич, – отчаянно закричал Стрижевский, – вас спасать надо, а не бумаги!
Северцов теперь сидел на льду. Вода на его одежде уже замерзла длинными сосульками.
– Как у Григория Силыча, все сгорело. Все труды погибли, – пробормотал Северцов непослушными губами.
– Вставайте, Николай Алексеевич, – пытался поднять его Стрижевский. Кучера он отослал в ближайшее селение за помощью. – Двигаться надо. Вы не должны погибнуть. Это же глупо. Вы прошли через столько опасностей, столько раз могли погибнуть. Неужели здесь, дома, вас ждет нелепая смерть? Вы обязаны жить!
Им удалось пройти шагов сто. Силы покинули Стрижевского, и он выпустил Северцова. Тот лег на лед и больше уже не встал. Стрижевский умолял его идти, но Николай Алексеевич твердил только: «Погибать так погибать». Вскоре он мог только шептать, и Стрижевский, наклонившись, услышал: «Василий Михайлович, позаботься, пожалуйста, о Софьюшке и Алексее. Не забудь и Сашеньку. Мне его оставил брат, умирая».
Когда через полтора часа пришла помощь, они нашли замерзший труп Северцова и обессиленного Стрижевского рядом с ним.
Возвращаясь назад в Петровское, Василий Михайлович с ужасом думал, как будет говорить Софье Александровне о гибели ее мужа, знаменитого путешественника и исследователя Азии Николая Алексеевича Северцова, и комок стоял у него в горле. Он думал о том, что сделает все возможное, чтобы свет увидел его работы. А что же было там, в погибшем портфеле? Теперь на этот вопрос никто никогда не даст ответа.
<< | >>
Источник: Кадыров Виктор. Золото Иссык-Куля. — Б.,2008. — 256 с., илл.. 2008

Еще по теме Последний день Николая Алексеевича:

  1. 85. Делая общий вывод из всего сказанного о счислении давности, мы приходим к тому заключению, что в давностный срок зачисляется и день совершения преступления и последний из срочных дней.
  2. Петр Алексеевич Кропоткин
  3. Царствование Федора Алексеевича.
  4. I. Эпоха Николая I в истории русской уголовной юриспруденции
  5. Начало царствования Николая II
  6. ЦОИ Юрий Алексеевич
  7. Главная идея николая I
  8. Николай Алексеевич ДОБРОЛЮБОВ
  9. Царствование Иоанна и Петра Алексеевичей 1682 - 1696 гг.
  10. Мировоззрение Николая Владимировича Станкевича
  11. Гонения на славянофилов в царствование Николая I
  12. НИКОЛА СЕДНЕВ
  13. МИТРОФАН АЛЕКСЕЕВИЧ КОЛОСОВ[15] (1839-1881)
  14. Пантеизм Николая Кузанского
  15. Кондорсе Жан Антуан Никола
  16. СОКОЛОВ Василий Алексеевич. ГИСТОГРАММНЫЙ АНАЛИЗ ТЕПЛОВИЗИОННЫХ ИЗОБРАЖЕНИЙ, 2007
  17. §1. У истоков востоковедных исканий: от Альберта Великого до Николая Кузанского
  18. ДЕНЬ