§ 39. Предельное усиление скептицизма и его опровержение

Если мы и далее продолжаем идти в этом скептическом направлении, то мы должны сомневаться, существуют ли вообще части какого-либо вида; и далее, существуют ли вообще множества из конкретных содержаний, так как в конечном итоге (если мы еще отважимся здесь на суждение) появляющиеся в сосуществовании и последовательности содержания всегда определенным образом едины.

утверждении: сознание есть абсолютно однородное (Einheitli- ches), о котором мы по меньшей мере не можем знать, имеет ли оно вообще частичные содержания, развертывается ли оно в ка- кие-либо переживания, будь это одновременные или темпораль- но следующие друг за другом.

Ясно, что такой скептицизм сделал бы невозможной любую психологию[89]. Каким образом ему следует противостоять, мне не нужно говорить после вышеприведенных рассуждений. Любой поток {имманентных}152 явлений не отменяет возможность схватить их вначале в смутных, хотя полностью ясных (так как непосредственно сформированных на основе созерцания) понятиях и затем на основе этих понятий осуществлять многообразные, хотя предметно весьма грубые, но очевидные различения, которые совершенно достаточны для того, чтобы психологические исследования были возможны.

Что касается случая с белой поверхностью, то при сравнительном рассмотрении содержания «белая поверхность» (я имею в виду здесь не саму белую поверхность, рассматриваемую как вещь) мы очень хорошо замечаем изменения, но вместе с изменениями все же и равное, тождественное. Привнесенные фантазией границы не создают вначале куски, но только устанавливают их границы (umgrenzen). Очевидно, что эти куски действительно наличествовали в единстве содержания «белая поверхность»; зафиксированное в интенции тождества содержание без [внутренних] границ совпадает с тем же самым (только посредством этой фантазии измененным) содержанием, оно совпадает с ним относительно окаймленных частей.

Очевидность проявляет себя также, если мы, продвигаясь в противоположном направлении, полагаем в мышлении наличную раздельность на куски ликвидированной. Если поверхность распадается на белый и красный сектор, то в случае чисто качественного изменения сохраняется тождество обеих протяженных частей. Если мы мыслим белизну одного сектора и красноту другого как переходящие непрерывно друг в друга, тогда оба куска сливаются во внутренне неразделимое единство; однако, как бы это ни происходило, очевидно, что результатом является не абсолютно простое содержание, но однородное единство, в котором исчезли только все внутренние разделения. Части, очевидным образом, присутствуют здесь, но хотя каждая из них имеет свое качество и вообще все, что принадлежит конкретности, то все же им недостает выделяющей их качественно разрывности и при этом характера изолирующей себя отделенности по отношению к переплетенным с ними частям.

Если мы преобразовываем эмпирические понятия и отношения в точные, если мы образуем идеальные понятия протяженности, поверхности, качественного равенства, непрерывности и т. д., то возникают априорно точные утверждения, которые разъясняют то, что коренится в интенциях строгих понятий. В сравнении с ними {чисто дескриптивные}156 высказывания суть неточные приближения. Однако, хотя [все] смутное, [вся] сфера сингулярных феноменальных единичностей не принадлежит сфере точного познания (которое оперирует чисто идеальным), она из-за этого никоим образом не исключается вообще из сферы познания.

Отсюда ясно, как мы должны отнестись к далеко идущим сомнениям, которые в конечном итоге приводят к отрицанию всех частей и различий. В отдельных случаях, пожалуй, возможно сомнение относительно потока чувственных (как и специфически психических) переживаний, однако оно возможно не во всех случаях. Там, где различия грубые, достижима очевидность, которая по праву избегает любого сомнения.