<<
>>

  Беседа третья ЧТО ТАКОЕ ФИЛОСОФИЯ В ЖИЗНИ?

  Обзор предыдущей беседы.— Сходство между творчеством и жизнью.— Различие их.— Идеальное Я.— Развитие идеала человеческого достоинства.— Наслаждайся! и видоизменение этого правила.— Критика и решимость.— Убеждение.— Справедливость.— Братство.— Общество, как оно есть, и страдание.— Частные идеалы: семейные, экономические, гражданские, духовные.— Философия в жизни: человечность, различение идеалов, практическая мудрость.— Отношение ученого и художника к жизненным вопросам.— Философия истории.— Человек как результат и как начало.— Философия вообще.— Наука о человеке.
Мм. гг!
В последней нашей беседе мы обозрели различные отделы области творчества; мы видели, что она обнимает чрезвычайное разнообразие проявлений и до многих частей этой области нам время дозволило только едва коснуться. Мы видели везде сознательное или бессознательное стремление к стройной форме, но в то же время видели философское начало творчества в оживлении созданной формы содержанием. Это содержание входило в форму во многих случаях бессознательно, но оно-то доставляло начальным проявлениям формы их силу, произведениям искусства — патетизм, идеалам художественного и религиозного творчества — их влияние на общество. Философский элемент творчества, свободное отношение к существующим формам творчества и свободное воплощение нового содержания в новые формы делали из искусства, из религиозных и метафизических созданий не принадлежность небольшого числа исключительных личностей — художников, мыслителей, пророков, но достояние всего человечества.
Начиная сегодняшнюю нашу беседу, мы можем еще считать себя в той же области. Слово творчество еще могло бы быть применено и к явлениям, которые нам предстоит рассмотреть. Мы встретим много схожего с предыдущим, но встретим и значительную разницу. Если в звуке голоса и движении, в слове и знаке человек воплощает свое чувство или свою мысль, если художник воплощает себя в своих идеалах, ученый свое знание — в научной гипотезе, мыслитель — в метафизической системе, то не с большим ли правом можно сказать, что каждый из нас воплощает всего себя в своих действиях. Точно так же как все процессы творчества прибавляли реальный признак к тому, что заключалось во внутреннем мире человека, так и действия человека прибавляют к последнему признак совершения. Точно так же как в первом случае что-либо из мира сознания переходило в реальный мир, так и здесь действия, раз совершенные, являются неизгладимыми и неотрицае- мыми событиями внешнего мира, которые тяготеют над будущностью человека своими последствиями, своим влиянием и в каждую эпоху жизни противопоставляют его теперешнему Я другое Я, которое в то же время и он и не он. Этот двойник преследует человека своими рассказами о действиях былого; последний хотел бы иное стереть, забыть, но этого нельзя. Он хотел бы возвратиться к другим событиям, повторить их — и этого он не в силах сделать. В этом отношении творчество, о котором мы говорили в нашей последней беседе, и жизненная деятельность так близки, что не раз в разные времена мыслители повторяли выражение искусство жизни, как бы дополняя и завершая им эстетику, теорию художественного творчества.
Но различие между двумя областями, о которых говорим, тоже немаловажно. Оно,относится к самому существенному признаку. Форма была главным центром творческой деятельности, но она-то именно отсутствует в деятельности жизни. Последняя, представляя беспрестанное изменение форм, не имеет сама определенности, замкнутости.
Она есть только процесс. Напротив, в творчестве имеем в каждое мгновение нечто замкнутое; даже в тех случаях, где, как в драме, в симфонии, время есть существенное условие произведения. Я беру примеры из искусства, потому что они доступнее и представляют особенности творчества в более чистом виде.— Мы видели драму, вы ее припоминаете: в вашем воображении рисуется ряд моментов, смотря по вашей памяти, более или менее сближенных, но все-таки отдельных. Вы можете остановиться на некоторых из них и в них видеть главные, исходящие пункты целого. Эти пункты существенны. Течение драмы, их связывающее, более или менее случайно и представляет нечто второстепенное.— Нечто подобное заметим и в самом процессе художественного творчества, и я говорю здесь не только о пластическом художнике; когда он создает, ему представляется сначала один, два-три момента его произведения; вдумываясь в них, он их развивает, сближает, дополняет, иногда встречает другие, еще более характеристичные моменты, но для нас важно это начало с отдельных, обособленных форм. Самый же процесс драмы, целое в симфонии, басня повести есть результат, который мог бы измениться при небольшом изменении обстоятельств, действовавших на художника.— Повторяю: в творчестве отдельные частности в своей стройной форме составляют главное, существенное.
Не так в жизни. Не драматические обстоятельства ее, не характеристические события определяют нравственное достоинство человека; не особенная форма слов, не отдельные моменты жизни составляют в его нравственном идеале существенное, но содержание жизни, общее впечатление ее процесса; не форма, а то, что в ней выразилось, не стройность, а доблесть действия. Частности могут быть те или другие. Личность может быть брошена на поле битвы, на форум, в народное совещание, на кафедру проповедника, в бюрократический совет, на престол — нравственное ее значение от этого не изменяется. Гражданские герои или слабодушные ничтожества встречаются повсюду, и один и тот же нравственный приговор поражает их независимо от формы их проявления. Из целого процесса жизни, из совокупления особенностей, часто стушевавшихся, составляется общее впечатление значения жизни. Форма жизненной деятельности дается человеку извне и от него зависит лишь в незначительной степени; он в ее рамке развивает свою-нравственную личность. Форма творческой деятельности создается человеком, и он в каждый момент вносит в нее свое готовое нравственное содержание.
Оттого живучесть художественных идеалов далеко превосходит живучесть исторических личностей. О первых мы уже говорили прошлый раз; что касается вторых, то они для нас долго остаются нравственными отвлеченностями или загадочными орудиями различных событий, пока художник-историк сольет отдельные черты их жизни в один стройный тип, создаст из них один научно-художественный идеал, который уже в этом виде врезывается в память потомства.
Поэтому жизнь как воплощение в процесс действия нравственного содержания существенно разнится от творчества — воплощения его в формы. В последнем случае форма, результат процесса, есть самая цель. В первом цель находится вне процесса, вне воплощения, он в каждое мгновенье есть только переходное, случайное выражение для того, что не может воплотиться вполне, что составляет высшее, существенное, относительно неизменное в человеке,— для его нравственного идеала.
Слово идеал имеет здесь совершенно другое значение, чем в искусстве или в религиозном творчестве. Там это живые личности, охарактеризованные несколькими подробностями, врезывающимися в воображение. Чтобы уяснить себе, что такое идеалы в жизни, проследим их происхождение.

Желание — источник знания, источник творчества есть тоже источник жизненной деятельности, развития. Если бы я не желал, я бы не действовал; существует даже болезненное состояние — апатия, которое представляет развитию ребенка в человека самое большое препятствие. Если б желание ограничивалось мгновеньем и не оставляло следов в нашем воображении после своего удовлетворения или неудовлетворения, то жизнь была бы непрерывным рядом радостей и страданий без всякого развития. Но элемент творчества, внешние проявления которого составили предмет нашей последней беседы, дает внутреннюю целость группе наших желаний. Они являются не отдельными мгновенными побуждениями, не отвлеченными идеями, но желаемыми состояниями духа нашего Я. Пред нами становится в воображении другое Я, отличное от нашего лишь тем, что в нем нет недостатков, которые мы в себе сознаем; тем, что оно обладает совершенствами, еще нами не достигнутыми. Это Я есть нравственный идеал. Он отличается от идеалов художественного и религиозного творчества именно недостатком полноты, недостатком жизни, и эту жизнь он требует от нас; это дополнение заключается в наших действиях. Он требует от нас жизни беспрестанно, неуклонно, и мы знаем, что только своими действиями мы оживляем его. Но, вечно воплощаемый в нашу деятельность, он вечно удаляется от нас, требуя новой и новой деятельности, требуя жертв и борьбы, осуждая некоторые наши поступки, превознося другие, обсуждая все и не давая нам отдыха. Художник может остановиться в своем творчестве, отложить, обдумать дальнейшую деятельность; он не изменяет искусству. Жизненный деятель не может ни на минуту отвернуться от своего идеала; он не может остановить процесс своего развития. Кто на мгновенье отвернулся от нравственного идеала, тот изменил ему, тот будет носить в своей мысли сознание своего преступления, своей порочности. Этот нравственный идеал есть наше человеческое достоинство.
Весьма разнообразны понятия о человеческом достоинстве, и нам нет никакой возможности обозреть их пестрые проявления. Остановимся лишь на некоторых пунктах. Наслаждение есть цель желания. То, что доставляет наслаждение, есть для нас благо и в нас самих составляет наше достоинство. Это самый грубый, самый элементарный взгляд на жизнь. Стремись приобрести то, что доставляет наслаждение. Стремись развить в себе способности, помощью которых наслаждение делается вероятнее, продолжительнее. Эти два правила представляют два оттенка, два чуть заметные изменения первоначального взгляда. Но идем далее. Чтобы узнать, что вероятнее и продолжительнее, изучай, обсуждай, давай себе время обдумать; сдерживай первый порыв своего желания, чтоб не предпочесть худшего лучшему, мимолетного постоянному; борись во имя лучшего, во имя постоянного наслаждения с мгновенными побуждениями, с мгновенными вспышками желаний, страстей. Для успешной борьбы привыкай концентрировать свою мысль на постоянном наслаждении; пренебрегай низшими, считай их недостойными себя, потому что они отвлекают тебя от постоянного стремления к высшему наслаждению, к высшему благу... Мы едва изменяли оттенки при каждом шаге, но как далеко наше последнее правило от первого! И между тем вы видели, мм. гг., что все последующее вытекло из предыдущего. Первое правило — ищи то, чем наслаждаемся,— доступно животному наравне с человеком, дикому наравне с образованным человеком, ребенку наравне с мужем. Последнее — пренебрегай всем, кроме высшего блага,— есть изречение, от которого не откажется самый строгий аскет; а, как известно, истинные аскеты — большая редкость между людьми. Что же позволяет человеку перейти от одного правила к другому? Отчего этот останавливается на одной ступени нравственной лестницы, тот — на другой? Отчего один с увлечением ребенка или дикого гонится за мгновенным наслаждением, чтобы завтра бранить себя, а послезавтра повторять сегодняшние действия? Отчего другой, проходя через все истинно человеческие точки зрения, вырабатывает в себе односторонность, аскетизм?
Два начала представляются нам здесь началами жизненного развития; одно служит к усовершенствованию жизненных правил, другое — к их действительному воплощению. Первое представлялось уже нам в процессе творчества как его оживляющий элемент — это критика ума. Второе составляет существенную принадлежность жизни, ее основной элемсчт. Это — решимость характера.
Вне критики нет развития; вне критики нет совершенствования. Без критики всего окружающего человек никак бы не выработался из животного с г:ояпия, переходил бы всю жизнь от одного мгновс ю желания к другому без плана, без последовательности.
Критика собственных желаний как критика желаемого предмета и как критика желательного состояния духа позволяет человеку построить иерархически свои побуждения и предметы, их возбуждающие, позволяет ему сказать: это лучше, а это хуже, следовательно, при одновременной возможности обоих первое — добро, а второе — зло. Мы еще вернемся к этому ниже.
Но критика ума недостаточна. Она есть только знание, только умственное личное развитие. Чтобы перейти в мир реальный, чтобы сделаться жизнью, она должна быть совокуплена с решимостью. Только тот, кто решается, участвует не как автомат, а как человек в процессе жизни. Хороший критик существующего — умный человек; но лишь тот, кто решается действовать на основании своей критики,— человек нравственный.
До сих пор наше развитие было несколько отвлеченно. Мы видели процесс, но еще не обратили внимания на его содержание. Мы и не могли этого сделать; мы до сих пор имели в виду одного человека, одну личность. Мы смотрели только на то, что происходит в этой самой личности при ее развитии; но этот процесс обусловливается средой, в которой он совершается; эта среда доставляет ему определенность; обратим на нее внимание.
Человек немыслим один. Он находится под влиянием других людей; он окружен природой; он находится в присутствии своих религиозных идеалов; из этой среды он получает побуждения, которые вырабатываются в нем в нравственные идеалы, в понимание своего достоинства. В отношении ко всему внешнему человек является сильнейшим — владыкой; слабейшим — рабом — или равносильным, способным попеременно властвовать и покоряться по случайностям борьбы, исход которой остается неизвестен. С развитием ума человек сознает себя владыкой природы, вообще говоря, равносильным в отношении других людей, рабом своих религиозных идеалов. Оставляя в стороне первое и последнее отношение, обратимся ко второму.
Вечная борьба между людьми за наслаждение жизнью длится в продолжение всей человеческой истории, и так же давно, как она длится, человек хочет ее оправдать перед собой и другими, то есть он хочет найти теорию, которая бы соглашала его действия относительно других с его желаниями, делала бы из его жизненной деятельности стройное целое в его сознании. Нравственные идеалы явились продуктом этого стремления к соглашению. Раз созданные, они стали с неотразимой убедительностью-перед человеком, требуя, чтобы он их воплотил в жизнь. Они составили его убеждение', они предписали ему обязанность перед собой и облекли его правом поступать согласно убеждению, исполнить свою обязанность перед ними.
Первый идеал человека, конечно, относился к процессу, необходимому для жизни, для развития. Мы видели, что критика ума и решимость характера были существенными условиями развития. Право критики, обязанность решимости во всех случаях жизни сделались сущностью всякого нравственного идеала. Каковы убеждения — это дело дальнейшего анализа, дело развития; но они должны быть: человек без убеждения — это нравственный урод, это вещь, за которой мы признаем только зоологическое достоинство всех единиц рода homo; человек без решимости — это урод другого вида, который может иметь ученое и художественное достоинство, но не имеет нравственного. Только тот нравственный человек, кто помощью самостоятельной критики составил себе более или менее ясное убеждение и решается действовать согласно своему убеждению. Кто действует, не внося своего убеждения в свои действия, тот автомат: он действует безнравственно. Кто поступает противно убеждению, тот преступник: он действует противонравственно.
Убеждения вырабатываются помощью критики. Нравственная критика обращается вне нас и внутрь нас. Ее деятельность вне нас заключается в определении относительного достоинства предметов обсуждения. Внутри нас она сравнивает наши побуждения с идеалом нашего достоинства, в нас присутствующим. Долгим историческим трудом человек дошел в своих лучших представителях до сознания равноправности людей, но еще в массу это убеждение не проникло. Различие достоинства людей, смотря по случайностям их ооло- женин,— предрассудок, еще глубоко вкорененный в человеческом обществе, видоизменяющийся в своих применениях, но до сих пор невыделимый из понимания многих самых прогрессивных мыслителей. Как бы то ни было, но критическое отношение к чужому достоинству прибавило одну черту к основному, нравственному идеалу, о котором мы говорили. Не всякое убеждение сообразно достоинству человека, но только справедливое. Критика внешних предметов заключается именно в определении их относительного достоинства; признание последнего и действия, с ним сообразные, составляют идеал справедливости. Лишь то нравственно, что справедливо; это — дополнение и закругление нравственной теории личности; это — основной принцип нравственной деятельности, и при всей своей кажущейся отвлеченности он представляется принципом, весьма богатым по содержанию, принципом, охватывающим не только личную, но и общественную деятельность. Разберем его внимательнее.
Оценивай чужое достоинство. Это значит: изучай, будь внимателен ко всему и ко всем, вникай в особенности положения людей, тебя окружающих; исследуй общие начала человека в его самом полном значении. Знание людей и наука человека являются содержанием этого правила.

Оценка чужого достоинства входит в сущность моего убеждения, то есть в сущность моего собственного достоинства. Это значит: все, что я признал равноправным со мной, должно быть для меня святыней, которую я должен уважать как святыню собственного достоинства. Как для последнего я обязан жертвовать случайными выгодами, низшими благами, даже в случае нужды жизнью, так в защиту чужого достоинства, вошедшего в мое убеждение, я должен бросаться на борьбу, что бы из этого ни вышло. Чужое достоинство — это мое собственное. Мы пришли к великому началу братства, провозглашенному под формой стольких мифов, написанному на знамени стольких нравственных теорий, превознесенному столькими мыслителями, выходившими из учений, совершенно отличных от того, которое я имею честь излагать здесь перед вами, мм. гг.; и между тем это необходимое, логическое следствие самого животного побуждения человека — желания наслаждаться. Только на пути встретились два пункта. Необходимость и право создавать в своем убеждении идеал общечеловеческого достоинства; обязанность поступать сообразно убеждению.
Мы очень далеко от исходного положения. Нравственный идеал, по-видимому столь узкий, принял огромные, подавляющие размеры. Поступать всегда по убеждению?.. Оценивать справедливо достоинство других людей?.. Бороться за чужое достоинство как за собственное?.. В нашем воображении, мм. гг., может быть, вертится возражение. Все это слова, слова и слова. Где же исполнение?.. Где человек, способный к нему? — Вы правы, мм. гг., между этим идеалом и практикой жизни, такой, как она кипит около нас, существует огромная разница. Борьба между личностями, поклонение призракам, презрение чужого достоинства, сознательное нарушение справедливости, сознательная решимость поступать против убеждения окружают нас отовсюду. Когда мы видим человека, несколько последовательного в действиях, мы готовы прославить его мудрецом. Когда человек действует несколько согласно своим убеждениям, мы готовы видеть в нем героя.— Но позвольте поставить вопрос: много ли мы наслаждаемся? спокойно ли мы ожидаем завтрашнего дня? не тяготеет ли над нами двусмысленпость нашего положения, противоречие нашей жизни? не преследует ли нас двойник нашего прошедшего, о котором мы говорили в начале сегодняшней беседы? Когда мы достигли житейских благ, когда наши карманы полны и толпа общественных или административных паразитов преклоняется перед нашим значением, не раздражает ли нас невинная улыбка независимого человека, в которой мы читаем себе осуждение? не дрожит ли рука наша иногда, распечатывая иной пакет с незнакомым содержанием, как рука биржевого спекулянта, которому телеграф может принести весть о банкротстве? это ли наслаждение? Если мы нелогичны, нерешительны, гонимся, как дети, за мгновеньем, как помешанные — за призраками, мы это аыкупаем страданием.

Мое дело было показать развитие из данного принципа его последствий, показать, что нет противоречия между правилами наслаждайся и все люди — братья для того, кто мыслит последовательно. Незнание и нерешимость, слабость критики и слабость характера — вот главные источники всего зла, всей безнравственности, всех страданий человеческого общества. Развивать в себе и других силу ума и силу характера — это добродетель.
Но слабость ума и характера человека — факт ежедневный, ежеминутный. Человек всегда сознавал его и должен был с ним примириться. Творческая способность требовала примирения в стройном единстве, и здесь источник другого ряда нравственных идеалов, более ограниченных, чем идеал самостоятельной и справедливой личности, но зато более определенных, потому что им соответствовало нечто реальное вне человека. Это общественные идеалы. Кто не в состоянии усвоить себе в мысли и в деятельности обширный идеал справедливой личности, тот останавливается на более тесных идеалах, вышедших из одной отрасли человеческой жизни. Я не намерен исчерпывать их, но укажу на главнейшие их группы.
561
19 П. Л. Лавров
Существование полов, нарождение детей и их воспитание имели следствием семейные отношения между людьми; они составили центр родственных, родовых отношений. Отсюда идеалы семьянина, члена рода, члена племени; отсюда идеалы родового аристократа, родового буржуа; отсюда касты, основанные на племенном различии. Здесь человек признает себе равноправными только членов своего семейства, своего рода, своего племени. Достоинство всех прочих личностей для него ниже, маловажнее. Убить иноплеменника, ограбить члена чужой семьи, оскорбить плебея кажется справедливым для человека, находящегося на этой точке зрения. Самая живая и пластическая страсть — любовь, самая бессознательная общественность — патриархальные отношения, самые неискоренимые предрассудки — предрассудки родовой аристократии составляют принадлежность этой сферы, потому чрезвычайно прочной,
что в ее источнике лежит материальная связь, а в ее развитии — привычка.
Отношения экономические делают человека работником и промышленником, производителем и потребителем, ставят людей в различные более или менее замкнутые кружки, соединяют их интересами материальных благ. Отсюда разнообразные единицы сословий, каст по занятиям, цехов; отсюда аристократия собственников, аристократия богатства и кругом пролетариат массы. Идеалы честного человека, искусного афериста, ловкого спекулятора, полезного общественного деятеля рисуются в этой сфере деятельности и в своей сухости стремятся обратить человеческое общество в человеческий улей, человеческий муравейник.
Гораздо значительнее по историческому значению гражданская связь, заключенная между двумя полюсами: власти и закона. Определенность ее исторических проявлений, обширный круг действий, предоставляемый ею личностям, кровавые следы, оставшиеся в человечестве при каждом изменении ее форм,— все это придало ей особую характеристичность и на долгое время слило в воображении большинства понятия человеческого общества и государства, общечеловеческие и политические вопросы. Не мудрено, что в этой области находим большое разнообразие и богатство идеалов. Верноподданный гражданин — раб закона, член административного целого, государственный человек и т. д. — все это человеческие идеалы юридического целого, политического целого, где личность делается незаметной частью организма, имеющего цель в самом себе и беспрестанно требующего новых жертв на алтарь своего величия.
Духовные интересы представляют новое связующее начало, разнообразное по самым источникам этой связи. Знание, художественная деятельность и религиозные верования дают свои идеалы образованного человека, ученого, мыслителя, человека со вкусом, художника талантливого и гениального, верующего члена известной общины, вдохновенного пророка, святого угодника.
Я уже сказал, что вовсе не намерен исчерпать формы различных частных идеалов, создаваемых людьми
на пути своем к идеалу самостоятельной и справедливой личности. Каждый выбирает по своим силам и еще более по обстоятельствам жизни один из этих идеалов и стремится воплотить его. Жизнь ставит свой урок; человек должен его выполнить. Он должен совестливо и внимательно изучить все условия своего дела и с твердой решимостью его исполнить самым лучшим, возможным для него способом. Это ежедневная задача жизни, это ее неистощимый процесс, в котором человек является перерабатывающим и перерабатывающимся материалом.
Но на этом дело не останавливается. Исполняя свое дело, человек должен сознавать, что он делает. Жизнь есть процесс сознательный и связный. Каждое наше действие не есть дело, сдаваемое в архив, независимое от последующего и предыдущего; наша жизнь не может быть оторвана от среды, в которой мы живем. Только внося сознательность и связность в нашу жизнь, деваем мы ее вполне человеческой. Но этим самым мы вносим в нашу жизнь философию. Проследим ее проявления в этой области.
19*
5(53

Каждый день жизни человека, каждый час имеет свою цель, но нет человека, которому одна цель была бы дана на всю жизнь. Он — семьянин, но он в то же время гражданин; он занялся экономическими оборотами, но это не отнимает от него обязанности быть образованным человеком. В одном роде деятельности он может достичь специальности, виртуозности; но в другое время он может воплощать несколько хуже, но все-таки воплощать в своей деятельности другие частные идеалы. Если это для него невозможно, то не мешает ему сочувствовать идеалам других отраслей; если он не может и сочувствовать или если нравственная уродливость или воспитание заморили в нем один из органов жизни, то он должен стараться по крайней мере понять умом то, что составляет главную жизненную цель для многих из его братьев, иначе он не оценит их по достоинству и не будет к ним справедлив. Для тех, кому живые идеалы каждой отрасли недоступны, для тех, кто не может им сочувствовать,— для тех эти идеалы представляются в форме понятий, логических
идей, обладающих определенными признаками. Любовь, переходящая в привязанность вообще, польза в самом обширном своем значении, закон и власть как формула политического быта, истина, красота, систематичность имеют каждая право на участие человека. В любви к женщине, в родственной привязанности человек воспитывает в себе любовь к человечеству; экономический и гражданский смысл делают эту любовь практически применимой к делу; знание доставляет весь материал деятельности; творчество вносит в него изящное начало меры, сдержанности, такта, формы. Только тот истинный человек, тот развил в себе человечность, кто не пренебрег ни одним из этих элементов, кто знает и любит, чье сердце бьется сочувствием общественному, гражданскому или экономическому вопросу и кто может наслаждаться прекрасной формой изящного произведения, стройным зданием метафизической системы. Кто пренебрегает одной из этих отраслей, кто не хочет даже мыслью пережить главные побуждения, волнующие других людей, тот себя уродует добровольно. Все мы вследствие обстоятельств жизни теряем часто способность сочувствовать многому истинно человеческому; но во имя общего, неотменимого идеала справедливости мы должны стараться овладеть в отвлеченной форме идеи тем, что для нас недоступно как живой идеал. Мы можем быть справедливы лишь к действиям, нами понятым. Таким образом, первое проявление философии в жизни есть требование человечности, т. е. требование воплощения, прочувствования или по крайней мере понимания всего человеческого.
Человечность есть совокупление всех главных отраслей деятельности в жизни одной личности. Но она есть совокупление, а не смешение. Каждая деятельность, ставя свой вопрос, свою цель, свой идеал, резко отличается от другой, и одно из главных зол человечества заключается в недостаточном различении этих вопросов, в перенесении идеалов из одной области деятельности в другую. Это часто делают бессознательно, от излишнего увлечения главной целью своей жизни, но весьма нередко то же совершается и вполне сознательно. Как часто коммерческий расчет заключает союз, который должен быть союзом по крайней мере взаимного уважения и привязанности; иногда кажущееся благополучие сопровождает подобную сделку, но большей частью супруги взаимно уродуют друг друга нравственно, уничтожая один в другом всякую способность привязанности к чему бы то ни было, и делаются неспособными оценить достоинство подобной привязанности и в других личностях. Еще хуже, когда семейные интересы, патриархальные понятия вносятся в экономические, общественные отношения, в гражданскую деятельность. Тогда прекрасный семьянин самым совестливым образом делается взяточником; родные человечки Фамусова наполняют места; судья кривит душой, и государственный человек заставляет страдать десятки тысяч, чтобы удивить и обрадовать одну нежно любимую личность. Мне нет ни времени, ни возможности, мм. гг., изложить здесь, каковы бывают следствия, когда государство имеет в виду лишь экономические цели, когда формализм администрации проникает в самые естественные отношения экономического быта, когда регламентация или коммерческий расчет давит на программу профессора, на фантазию художника, но где мы ни коснемся случая, когда идеал одного рода деятельности переносится на другую, везде мы встретим зло, страдание, неустройство, непонимание дела или лицемерие. Это так же естественно, как получение нелепого результата в математической выкладке, когда формула, выведенная и годная для одного случая вопроса, применяется к другому. В прошлой беседе мы видели еще аналогическое явление — перенесение вопросов жизни и знания в творчество искусства, о чем я тогда же имел случай высказать свое мнение. Резюмирую. Человек имеет несколько целей жизни, несколько дея- тельностей; он может ограничиваться немногими из них или участвовать в большем числе их; но, переходя из одной области в другую, он должен преследовать цель, соответствующую последней; иначе его деятельность будет вредна или уродлива. Это второе проявление философии в жизни.
Если она требует для каждого житейского идеала сознания его как идеала частного, понимания его как идеала отдельного, то в ней заключается еще третье и самое трудное требование — требование угадывания его как идеала исторически очередного.
Слова семейство, род, экономические отношения, по- литическое устройство, наука, искусство, метафизика, религия не суть законченные определенные понятия, в которых нельзя прибавить или убавить ни одной черты. Эти слова в разные эпохи выражали различный смысл; идеал семьянина для еврея времен Авраама, для римлянина времен Тарквиния Гордого, для феодала крестовых походов и для человека нашего времени так же различен, как понятие о гражданской обязанности в те же периоды времени. Медленно, но постоянно изменяется содержание, подразумеваемое под этими словами. В каждое мгновение истории относительно каждого из этих вопросов представляется несколько оттенков нравственных идеалов. Одни из них суть остатки старины, освящены преданием, обычаем, рутиной. За них стоит все то, что боится развития, боится поколебать существующее, потому что не сознает в себе силы заменить его новым. Другие суть разные опыты будущих, еще не осуществленных общественных форм; некоторые из них не могут жить и умрут, не осуществившись; иные должны осуществиться еще через долгий период времени; но иные стоят на очереди: общественные потребности, наука, верования — все их подготовило. Если эти новые общественные идеалы не воплотятся в общественные формы, то общество примет в себя зародыш опасной, иногда смертельной болезни. Они должны быть воплощены, чтобы общество могло развиваться. Они составляют жизненные вопросы общества в данную минуту. Высшее проявление философии в жизни, высшая практическая мудрость заключается именно в угадании этих вопросов среди множества других, кипящих одновременно с ними в среде общества; она заключается во внесении этих исторически очередных идеалов в наше убеждение и потом в служении словом, делом, жизнью этому убеждению. Часто эти жизненные вопросы инстинктивно притягивают к себе массу и тогда при неудержимом давлении обстоятельств доставляют торжество своим защитникам. Но успех не есть всегда при- знак превосходства идеалов. История не есть арена, где торжествует всегда правый; пет, иногда истинные философы жизни, истинные защитники справедливого идеала падают в борьбе вследствие обстоятельств, которые доставляют торжество партии ложной мудрости, и только через несколько веков приходит пора торжества правды. Иногда она вовсе не приходит, и общество каменеет под тяжестью ложных общественных идеалов; оно теряет истинную философию жизни, и проходящие годы представляют картину рождающихся и умирающих поколений человекообразных единиц, совершающих каждый день более или менее хорошо одно дело, потом другое, потом третье; но жизнь их ие представляет ни цели, ни развития.
Все отрасли деятельности человеческой могут в разное время быть главными жизненными вопросами для общества. Перевод греческих философов во время Возрождения, появление тяжелых томов Энциклопедии, представление комедии Бомарше, появление в 1835 г. богословского сочинения, взъерошенного греческими и еврейскими цитатами5,— все это были жизненные вопросы для современного общества. Во имя науки и литературы здесь шла борьба между началом жизни и началом смерти. Но подобные явления редки в истории. Большей частью наука и искусство остаются вне жизненных вопросов, которые ограничиваются определением семейных, родовых, экономических и политических отношений. Тогда жизнь как бы противополагается науке и творчеству; ученые, художники и мыслители становятся как бы вне общего течения дел. Тогда жизнь не хочет знать прав науки и творчества; она создает нечто их заменяющее, где ее цели стоят на первом плане. Рядом со строгой, бесстрастной наукой создается наука публицистов, часто неточная, поверхностная, неприличная и увлекающаяся, но служащая началу развития в данную минуту более, чем истинное знание. Рядом с жрецами красоты являются авторы, пренебрегающие формой, но сильные патетическим действием, потрясающие массу более, чем истинные художники. Технические вопросы становятся выше теоретических; общество требует от своих членов не открытий в форме кристаллов, в паях тел нитро, в точном чтении стиха Ииндара®, не успокаивающих форм беспредметной красоты; оно хочет, чтобы ему говорили о его нуждах, о его ранах, о его желаниях. Как больной, оно хочет лечения, а не уроков, не удовольствий. Это состояние опасно, если оно продолжительно: оно может привести к отупению научного смысла, эстетического вкуса. Но если оно обозначает кризис болезни, если есть надежда на скорое выздоровление, то оно естественно, и тогда жизненная обязанность становится выше обязанности личного призвания. Ученый и художник тоже люди того же общества, они должны разделять его боли, должны сочувствовать его желаниям. Если они не только ученые и художники, но истинные люди, то без всякой натяжки, без всякого придумывания жизненные вопросы станут перед ними в ученой или художественной форме. Ученый выберет для исследования то, что имеет более или менее отношения к современному делу; художник и мыслитель невольно воплотят в свои произведения, в свою философскую теорию слезы и жажду своих братий. Но пусть они этого не могут; они не настолько прониклись современным духом, чтобы последний тяготел над их занятиями. Вопросы современные их трогают, но, когда они наедине со своей ученой мыслью, со своим творчеством, другие задачи, другие образы встают неудержимо перед ними. Пусть тогда не насилуют своей мысли. Андре Шенье, который писал свои ароматические стихотворения во время бурь революции, был не худший гражданин, чем его брат Мари Жозеф, автор «Карла IX» и «Тимолеона», а в искусстве между ними и сравнения быть не может: дело не в суде над их убеждениями, но в том самоотвержении, с которым они действовали согласно своим убеждениям. Но Андре Шенье не все писал элегии; он сделался публицистом на службу своей мысли, он говорил речи, он действовал. Когда идет борьба за отечество или за идею, пусть в минуту отдыха зоолог в своем кабинете исследует формы инфузорий; пусть скульптор в своей мастерской отделывает голову Афродиты. Но минута настала, когда они не как ученые, не как художники, но как люди нужны в рядах своих единомышленников;
тогда они нравственные уроды, если не бросят микроскопа и резца, чтобы делом, жизнью служить отечеству или идее.
Таким образом, мм. гг., философия в жизни проявляется в осмысливании процесса жизни; она связывает частный идеал данной временной деятельности с общим идеалом человеческой деятельности; она различает цели частных деятельностей одну от другой, не дозволяя переносить цель из одной области в другую; она, наконец, является пророческим провидением истинного жизненного вопроса среди массы вопросов, его окружающих. Она пропитывает убеждение человека сознанием исторического положения общества и говорит ему: «Вот справедливое; борись и, если нужно, умри за него!»
Человек является, таким образом, двигателем в истории; он является создателем событий во имя общественного идеала, в котором гармонически совокупляются цели личных привязанностей, пользы, политического устройства и духовных потребностей. В каждую эпоху этот идеал изменяется постепенно, медленно, но неудержимо. Среди гремящих событий, где попеременно торжествуют те и другие партии, философия жизни, преследуя постоянно идеал, сообразнейший эпохе, совершает свой особый процесс, воплощаясь в некоторые характеристические события; ее органами являются некоторые личности, и около этих-то событий, около этих-то личностей бежит в разнообразных формах всемирная история, заменяя для поверхностного наблюдателя основной процесс философии жизни. Понимание этого процесса как единого стройного целого, обусловливающего собой сущность всего остального,— это философия истории, входящая в философию знания, о которой мы говорили в первой нашей беседе.
Каждый человек в этом процессе истории представляется нам как общая вершина двух конусов. Внешний мир дает ему материал жизни, окружает его своим влиянием, вырабатывает в нем мозг для мышления, придает ему восприимчивость и делает его способным развиваться. История подсказывает ему с детства материал мышления, убаюкивает его преданиями, научает его критике, ставит перед ним жизненные вопросы, влияет на него обстановкой, словами и примерами окружающих личностей. В процессе сознания этот материал перерабатывается в новые вопросы науки и жизни, в новые идеалы, и, таким образом, человек в его единстве представляется результатом внешнего мира, истории и собственного сознания.
Но в этой единой личности начинается новый процесс. Внешние впечатления перерабатываются в законы природы, в теории природы, в системы философии природы; из отвлеченных фактов человек создает природу по законам своего творчества. Он действует, и его деятельность заключается в создании художественных идеалов, в воплощении нравственных идеалов. Он за них борется и свои действия бросает, как семена, на почву окружающего мира; из них вырастает новый бесконечный ряд событий, вырастает будущая история. Наконец, каждую минуту, вооруженный критикой знания, критикой жизни, он перестраивает свой внутренний мир, перерабатывает свое сознание, укрепляя свой характер и проникая мыслью в связь и значение всего окружающего. В этом смысле человек есть источник природы, источник истории, источник собственного сознания.
В общечеловеческом существе коренится вся философия знания, из живого исторического человека объясняется его философия творчества, особенность его личности определяется его философией жизни. И они взаимно действуют одна на другую. Философия знания каждого человека, единство, внесенное им в свои сведения, выбор того узла, с которого он начинает захватывать шар всего сущего нитями своего мышления (если припомните сравнение нашей первой беседы),— все это объясняется нравственными, художественными, религиозными идеями, под влиянием которых он живет. Только тогда появится истинная история философских систем, когда каждая из них представится психологически необходимым результатом современной ей исторической жизни и частной жизни мыслителя. Гегель сказал: «Философия есть ее время (прибавим: и личность философа), схваченное в мысли». Он сам не выполнил этого положения, йо история философии должна стремиться осуществить его. Как философия знания зависит от двух других проявлений философии, так, наоборот, нет нужды объяснять, что критика творчества, его философия есть та же философия знания, но в форме критики, являющаяся судом творческих произведений. Наконец, в философии жизни находим только в частном процессе приложение деятельности, которая, обращенная на все мыслимое, создает философию знания, обращенная на все созданное, является философией творчества.
И вот я становлюсь перед последним вопросом наших бесед: я вам, мм. гг., указал один элемент науки и сказал: это философия знания; то же я сделал при разборе творчества и жизни. Но имел ли я на это право? Нет ли противоречия в употреблении одного и того же слова в разных областях, с разным смыслом? Если нет, то из понимания философии знания, философии творчества, философии жизни мы должны извлечь понятие о процессе, общем всем трем, и снова ставим наш начальный вопрос: что же такое философия?
Философия в знании есть построение всех сведений в стройную систему, понимание- всего сущего как единого, единство в понимании. Философия в творчестве есть внесение понимания мира и жизни в творческую деятельность, воплощение понятого единства всего сущего в образ, в стройную форму, единство мысли и формы. Философия в жизни есть осмысление ежедневной деятельности, внесение понимания всего сущего как единого в нашу деятельность, воплощение понятого единства всего сущего в практический идеал, единство мысли и действия. Довольно сблизить эти выражения, чтобы в них прочесть отдельные термины одного понятия, отдельные признаки одной деятельности.
Философия есть понимание всего сущего как единого и воплощение этого понимания в художественный образ и в нравственное действие. Она есть процесс отожествления мысли, образа и действия.
В человеке рядом с философией присутствуют другие деятельности: научная, художественная, религиозная. Покажем их различие от предмета, нас занимающего.
Наука есть сумма сведений, проникнутых философским мышлением, но в ней главный интерес в сведениях, в фактах, а не в их построении. Науке принадлежит и факт, еще не осмысленный, не соглашенный с прочими, не вошедший в теорию, не уясненный гипотезой. Научная деятельность вся поглощена собиранием фактов и определением их относительной вероятности. Философия не есть наука; она есть только деятельность, строящая науку, и без нее бы не существовало ни одной науки.
Искусство преследует красоту, стройную форму, оживленную пафосом художника: форма здесь существенное и только потому влечет за собой пафос, что художник — живая личность; полнота содержания не нужна, воплощения одной жизненной черты достаточно, чтобы оживить форму. Философия преследует тоже форму, но соответствующую содержанию. Для нее самое важное — содержание; форма должна ему подчиниться, к нему приладиться. Философия не искусство, но без нее не было бы ни одного прекрасного произведения, не существовало бы патетизма, а лишь стройные этюды разных родов.
Религиозная деятельность довольно сходна с философской по своим целям, но резко отличается от нее по состоянию духа личностей: вера есть существенный признак одной, критика — необходимое условие другой.
Таким образом, философия, отличаясь от прочих деятельностей человеческого духа, оживляет их все, сообщает им человеческую сторону, осмысливает их для человека. Без нее наука — сборник фактов, искусство — вопрос техники, жизнь — механизм. Философствовать — это развивать в себе человека как единое стройное существо.

Я кончаю. Но мне кажется, что я обязан сделать еще одно замечание, ответить еще на один возможный вопрос. Что же мы делали на этих беседах? Куда их отнести? К науке, к философии, к искусству, к литературе, жизни? Какую рубрику написать на них? — Что наши беседы не чужды жизни — это доказывает мне ваше сочувствие; но жизнь ставит вопросы, а не дает материал их решения. Относительно искусства тут нет и речи; не форма наших бесед, а их содержание существенно. Казалось бы, что всего ближе отнести к философии беседы, в которых она составляет главный предмет; но мы видели, что философия, оживляя все, до чего она касается, не имеет никакого ей отдельно принадлежащего материала. Точно так же как искусство имеет только свои формы, как жизнь есть только процесс, а материала своего не имеют. Весь материал искусства, жизни, философии принадлежит науке. К ней мы должны обратиться, чтобы отыскать рубрику, к которой можем отнести наши беседы.
Раз усвоив область нашей деятельности, нам легко уже найти, в частности, место, где мы находимся. Наш исходный пункт был: анализ человеческого желания; наш конечный пункт: развитие человека как стройное целое. Следовательно, мы находимся в округе антропологии — науки о человеке. Она есть цель, к которой стремится вся философия знания; из нее почерпали мы материал и для наших бесед. Мы исследовали человека, старались в различных отраслях его деятельности найти характеристические факты его бытия и свести эти факты к единству. Человек как познающий, творящий и живущий явился нам единым развивающимся человеком, и сущность этого единства развития оказалась философствованием.
Я кончил, и мне остается только поблагодарить вас, мм. гг., за ваше внимание.
<< | >>
Источник: И. С. КНИЖНИК-ВЕТРОВ. П. Л. ЛАВРОВ. ФИЛОСОФИЯ И СОЦИОЛОГИЯ. ИЗБРАННЫ Е ПРОИЗВЕДЕНИЯ В двух ТОМАХ. Том 1. Издательство социально - экономической литературы. «Мысль» Москва-1965. 1965

Еще по теме   Беседа третья ЧТО ТАКОЕ ФИЛОСОФИЯ В ЖИЗНИ?:

  1. Поэзия 1840 х гг.
  2. Стихотворение Андрея Тургенева "К отечеству" и его речь в Дружеском литературном обществе
  3. ПРОБЛЕМА СООТНОШЕНИЯ МЫШЛЕНИЯ И ЯЗЫКА В ТРУДАХ Г. В. ЛЕЙБНИЦА, И. КАНТА, Ф. В. ШЕЛЛИНГА И Г. ФРЕГЕ 
  4.   ПИСЬМО ПВ ЛЕЙБНИЦА НИКОЛАЮ РЕМОНУ I. О понятии китайцев о Боге  
  5.   Он дикарей, что по горным лесам в одиночку скитались, Слил в единый народ и законы им дал...18  
  6. ПИСЬМА Письма к В. А. Кожевникову 1 1
  7. СОЦИАЛЬНАЯ УТОПИЯ ФЕОДОСИЯ КОСОГО
  8. [ПОДСТРОЧНЫЕ ПРИМЕЧАНИЯ К ПЕРЕВОДУ МИЛЛЯ]
  9. ПРОБЛЕМА ОБРАЗА АВТОРА В ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЕ
  10. Экономические взгляды ранних славянофилов
  11. 1. Идея нравственного совершенства
  12. Лекция 1