<<
>>

2.3. Дело Сократа — 2.

              О философии ходит много слухов. Люди не могут взять в толк‚ чем собственно занимается философия. Она может пользоваться громкой славой‚ когда слывет некой высшей или тайной мудростью.

Слава эта‚ впрочем‚ легко расходится дурной молвой‚ когда в мудрости этой разочаровываются‚ замечая‚ к примеру‚ что один “мудрец” говорит одно‚ другой — с тем же апломбом безусловности — говорит другое‚ третий — еще что-нибудь‚ все прежнее опровергая с той же основательностью или безосновностью. С некоторых пор в философских словарях даже термин появился: скандал философии: говорили-де говорили‚ так в конечном счете ни к чему и не пришли. “Совопросничество века”‚ “лукавые мудрования”‚ “отвлеченная мысль”‚ “пустые спекуляции”‚ “злоупотребление языком”... — это еще самые деликатные выражения. Беспристрастные ученые‚ историки культуры и науки‚ говоря о философии‚ честно пересказывают‚ кто что “считал”‚ “полагал”‚ “утверждал”‚ каких взглядов придерживался. Так создавались компендиумы слухов о философии‚ исторические обзоры философских мнений — доксографии. Так и по сей день нередко пишутся истории философии.

              С такой вот молвой о “философии” и столкнулся прежде всего Сократ. Молва эта утверждала‚ что Сократ‚ не зная меры и удержу из пустого любопытства тщится разузнать обо всем‚ что творится под землей и в небесах (как‚ например‚ Анаксагор‚ учитель Перикла‚ также судимый и изгнанный афинянами)‚ умеет выдать худшее утверждение за лучшее (как софисты)‚ учит тому же самому других‚ морочит голову неопытной молодежи‚ плодит умников‚ лишенных здравого смысла‚ почтения к родителям и уважения к обычаям. Таков Сократ в “Облаках” Аристофана — висящий в корзине между небом и землей‚ “витающий в облаках” многознайка и софист. Не правда ли‚ знакомые обвинения? Жизнь‚ как юная фракиянка‚ смеется над философами-недотепами (см. Plat., Theat. 174ab)[18]‚ пока не спохватывается‚ заметив‚ что здесь не до шуток.

              Молва анонимна‚ с ней нельзя судиться‚ а главное‚ поговорить. За слухи никто не отвечает‚ хотя все ими и питаются. Сократ отвергает подобные обвинения как клевету на себя и задает сам себе вопрос‚ который тщетно ждал от обвинителей: Но Сократ‚ — в чем же тогда твое дело (tХ sХn t… ™stin pr©gma;)? “Откуда на тебя эта клевета? Ведь надо полагать‚ если бы ты не превозносился над другими и делал то же‚ что и большинство‚ то и не пошло бы о тебе столько слухов и толков”(Apol.20с. Пер. М.С.Соловьева). Ведь дыма без огня не бывает‚ делал бы общее наше дело‚ так и не пошли бы слухи и подозрения. И правда‚ соглашается Сократ‚ дело в особой‚ свойственной‚ кажется‚ только ему мудрости (софии). Парадокс‚ однако, в том‚ что мудрость‚ которой бог отличил Сократа ото всех‚ и есть та самая мудрость‚ которая равно свойственна и доступна каждому человеку (‡soj ўnqrop…nh sof…h). Это мудрость всего лишь человеческая‚ тогда как мудрость‚ которой славятся общепризнанные мудрецы‚ славится именно за ее превосходство. Поговорив кое с кем из таких мудрецов‚ Сократ и пришел к известному выводу относительно своего превосходства: “Ни один из нас‚ кажется‚ не знает ничего хорошего и дельного (kalХn kўgaqТn)‚ но он‚ не зная‚ думает‚ что знает‚ я же‚ если не знаю‚ то уж и не думаю‚ что знаю”(Ib.21в).

              Дело здесь‚ конечно‚ не просто в смиренном апофатическом самоограничении: человеческая мудрость-де немногого стоит‚ мудр только бог. В том‚ что Сократ осмелился измерять мудрость обычая‚ поэтического вдохновения‚ авторитетного законодательства общедоступным человеческим разумом и в самом деле можно усмотреть своего рода высокомерие (плебейское‚ как заметит‚ продолжая суд над Сократом‚ Ницше). Правда‚ он не оспаривает каких-либо откровений или учений мудрецов по содержанию и не противопоставляет им собственных домыслов. Он лишь спрашивает‚ соответствуешь ли ты своей претензии‚ в самом ли деле ты понимаешь себя в своих делах. Иными словами‚ познал ли ты (узнал‚ заметил‚ распознал) самого себя в том‚ что тебе дано‚ пусть даже даровано (природой‚ богом‚ гением)‚ в том‚ чем ты владеешь‚ как тебе кажется. Узнал ли ты самого себя в том‚ что и как ты знаешь‚ а стало быть‚ умеешь‚ действуешь‚ исполняешь свое человеческое назначение?

              Таково следствие (™xљtasij)‚ которое Сократ заводит по делам знатоков‚ “выискивает” и “допытывается”‚ ставит их мудрость под вопрос.

Но вопрос поставлен не о дутых мудрецах‚ — напрасно они обижались. Вопрос поставлен о природе самой мудрости: что значит быть мудрым‚ ведать‚ знать‚ уметь? Можно ли знать что-либо‚ не умея дать себе отчет в том‚ что и как ты знаешь‚ не умея различить свое и иное? Можно ли коснуться иного‚ не уразумев свое? Может ли быть мудрость без знания? Можно ли творить‚ не ведая‚ что творишь? Но может ли‚ с другой стороны‚ мудрость — вековая мудрость мифа‚ традиции‚ авторитета‚ наконец‚ неисследимая мудрость самих вещей — измерена каким-то доморощенным разумом? Может ли жизнь‚ — которая всегда вся целиком здесь и теперь‚ — ждать окончания бесконечных сократовских бесед‚ чтобы стать‚ наконец‚ правильной? Не должна ли она руководствоваться скорее каким-то инстинктом‚ чутьем‚ интуицией‚ не разложимой на занудные вопросы и ответы? И снова: можем ли мы вести себя‚ согласно этой мудрости‚ не разумея‚ что‚ собственно‚ происходит‚ не ведем ли мы тогда самих себя‚ неведомо куда? Не ставим ли мы сами на место неприступной мудрости всего лишь собственную невразумительность и бестолковость? Но и не захватываем ли‚ с другой стороны‚ нашими знаниями и само-собой-разумеемостями самобытную тайну вещей?

              Как видим‚ не в Мелете и Аните дело. Они и не подозревают о том‚ какой суд творится в рассуждениях Сократа с самим собой. Мы —  тоже. Но мы можем увидеть‚ как это дело о философии углубляется и развертывается в дело самой философии. Ближайшим образом: дело о Сократе —  в дело Платона.

              Это‚ пожалуй‚ следует принять во внимание: философия остается философией‚ пока не соблазняется стать самой софией — мудростью‚ высшей или последней‚ пока не уходит с этого суда над собой со стороны того‚ что в свою очередь претендует на звание мудрости‚ первой или извечной. Философия включает в себя дело о философии‚ суд над собой‚ — разве что стремится перевести этот суд в привычную для себя сократическую беседу разума с самим собой[19]‚ — беседу о мудрости‚ которая не может быть ни рассчетливой выдумкой‚ ни безрассудной невразумительностью.

              Заводя с жизненным миром философское дело‚ вступая с ним в философское‚ т.е. вопрошающее отношение‚ философ и впрямь расходится с миром (мир — в нем — с собой) и с самим собой: с миром безотчетного и самозабвенного существования. Он‚ замечали мы‚ как бы отступает от мира и жизни в некое небытие‚ непонимание‚ неумение: отвлекается от всего‚ что изначально вовлекает нас — по законам мифа или иной какой “логики вещей” — в мир‚ разучивается тому уму‚ которым каждый как-то всегда уже умеет быть‚ отвыкает разуметь то‚ что разумеется само собой‚ изумляется тому‚ что считается “логикой вещей” и озадачивается этой логикой как логикой (тем‚ в чем можно lТgon didТnai – дать отчет). Понятно‚ сколь опасно это дело. Ничего удивительного‚ что оно всгда было и будет на подозрении у жизни с ее налаженными делами‚ привычными неурядицами и хорошо обжитыми святынями. Но так же точно‚ как дело о философии изначально входит в саму суть философского дела (оно по самоопределению есть некий самоотчет‚ само-суд)‚ и существование человека в качестве человека‚ может статься‚ есть некое в корне‚ в основах несогласное с собой существование‚ иными словами — изначально чреватое философствованием. Во всяком случае‚ если так или иначе Сократу удается втянуть “жизнь” в суд над собой‚ в спор с собой‚ во внутренний спор Сократа с самим собой‚ — дело сделано‚ “жизнь” сама пошла философствовать.

<< | >>
Источник: Ахутин А.В.. ДЕЛО ФИЛОСОФИИ 2010. 2010

Еще по теме 2.3. Дело Сократа — 2.:

  1.   3. СОКРАТ
  2.   5. СОКРАТ
  3. Критом, Сократ
  4. Сократ, Алкивиад
  5. Лисимах, Мелесий, Никий, Лахет, сыновья Лисимаха и Мелесия, Сократ
  6. Евтифрон, Сократ
  7. Сократ
  8. Сократ и его друг
  9. Сократ, Критон
  10. Лисимах, Мелесий, Никий, Лахет, сыновья Лисимаха и Мелесия, Сократ