<<
>>

0 ВОЗНИКНОВЕНИИ ГРАММАТИЧЕСКИХ ФОРМ И ИХ ВЛИЯНИИ НА РАЗВИТИЕ ИДЕЙ[95]

Предпринимая попытку описать происхождение грамматических форм и их влияние на развитие идей, я не намереваюсь затрагивать их отдельные разновидности. Мне придется в большей степени сконцентрировать внимание на самом понятии этих форм, чтобы дать ответ на двоякий вопрос:

Как возникает в языке способ обозначения грамматических отношений, заслуживающий наименования грамматической формы?

Насколько важно для мышления и развития идей, обозначаются ли эти отношения реальными формами или другими средствами?

Поскольку речь здесь пойдет о постепенном развитии грамматики, различия языков, рассмотренные с этой точки зрения, предстают как ступени развития языков.

Однако, очевидно, не следовало бы допускать один общий тип постепенного прогресса языковых форм и объяснять с помощью его все единичные явления. Повсюду в языках действие времени сочетается с проявлением своеобразия народа, и то, что характеризует языки диких племен Америки и Северной Азии, не должно быть непременно свойственно древним народам Индии и Греции. Ни языку, принадлежащему какому-либо одному народу, ни языкам, которыми пользовались многие народы, нельзя указать совершенно прямого и определенным образом предписанного природой пути развития.

Рассмотренный на наиболее протяженном отрезке своего развития, язык достигает наконец в рамках человеческого рода последней, наивысшей точки; и если задать вопрос, до какой ступени совершенства человек смог довести язык, используя его для своих нужд, то обнаруживается еще один определенный пункт, открывающий и влекущий за собой целый ряд ему подобных. Так, в весьма отчетливых чертах обнаруживается поступательное развитие способности владения языком. В этом смысле можно с полным основанием говорить о постепенном развитии различий между языками.

Так как речь пойдет только о понятии грамматических отношений вообще и их выражении в языке, то нам предстоит заняться только объяснением первого требования к развитию идей и определением самых начальных ступеней совершенствования языка.

Вначале кажется странным сомнение в том, что не все языки, включая самые несовершенные и неразвитые, располагают грамматическими формами в собственном смысле этого слова. Различия между языками можно обнаружить только в целесообразности, точности, ясности и краткости этих форм. Кроме того, необходимо вспомнить, что именно языки дикарей, в частности американских, отличаются множеством стройно и искусно построенных форм. Все это совершенно справедливо; возникает лишь вопрос, можно ли эти формы действительно рассматривать как таковые и —- в связи с этим — какое понятие связывается с этим словом. Чтобы дать полный ответ, необходимо прежде всего избавиться от двух недоразумений, которые в данном случае легко могут возникнуть.

Говоря о преимуществах и недостатках какого-либо языка, нельзя в качестве критерия избирать степень владения им отдельного человека, сформировавшегося не только в данной языковой среде. Каждый язык, несмотря на его мощное и животворное влияние на дух, есть одновременно мертвое и пассивное орудие, и в каждом заключена предпосылка не только правильного, но самого совершенного его использования. Кто-либо, сформировавшийся в окружении иностранных языков, изучивший менее совершенный язык и овладевший им, пользуясь этим языком, может оказать на него нежелательное воздействие, привнося в данный язык намерения, совершенно чуждые единственно владеющему им народу. С одной стороны, язык некоторым образом изымается из своей среды, с другой стороны — в него вносится нечто постороннее, так как всякое понимание слагается из объективного и субъективного. В результате от языка трудно отделить то, что не возникло в нем под его собственным влиянием.

Если же внимание обращается лишь на то, что можно выразить на каком-то конкретном языке, то не приходится удивляться возникающему в результате стремлению представить все языки, в сущности, равными по их достоинствам и недостаткам. Грамматические формы особенно зависят от намерения, которое с ними связывается.

Они в гораздо меньшей степени сживаются со словами, чем это представляет себе слушающий и говорящий. Так как без обозначения грамматических форм невозможны ни речь, ни понимание, любой, даже самый примитивный язык должен обладать определенными способами их обозначений. Какими бы скупыми или необычными, изысканными или основательными ни были эти формы, разум, сформировавшийся в свое время при помощи более совершенных языков, может с успехом ими пользоваться и вполне наглядно представлять при помощи их все связи, существующие между идеями. Существование грамматики какого-либо языка более реально, нежели значительное расширение и дифференциация значений слов. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в описаниях совершенно примитивных и неразвитых языков встречаются наименования всех форм, присущих самым развитым языкам. Потенциально имеются все формы, поскольку язык всегда сопутствует человеку только в своей целостности, а не отдельными своими частями. Таким образом, легко упускается из виду четкое различие, позволяющее судить о том, являются ли данные способы обозначения грамматических отношений подлинными формами и в какой мере, а также воздействуют ли они на развитие идей туземных народов.

Тем не менее именно этот момент заслуживает специального обсуждения. Решающим в отношении достоинств и недостатков того или иного языка является не то, что способен выразить данный язык, а то, на что этот язык вдохновляет и к чему побуждает благодаря собственной внутренней силе. Критериями оценки языка являются ясность, определенность, живость идей, пробуждаемых в народе языком, который ему принадлежит, духом которого он создан и на который затем оказывал обратное формирующее воздействие. Если же оставить в стороне влияние языка на развитие идей и пробуждение чувств и попытаться уточнить, на что вообще способен язык как орудие, то оказываешься в области, границы которой невозможно установить, поскольку здесь отсутствует определенное представление о духе, который должен пользоваться языком, а все содеянное посредством речи всегда является общим порождением духа и. языка. Любой язык должен рассматриваться так, как он был сформирован народом, а не каким-нибудь другим, чуждым ему образом.

Даже если в языке нет настоящих грамматических форм, все же, поскольку в нем никогда не ощущается недостатка в других способах обозначения грамматических отношений, этот язык вполне может порождать речь как материальный продукт; более того, в такие языки, по-видимому, могут быть привнесены извне и получить развитие любые разновидности речи.

Однако это последнее есть лишь плод чужеродной силы, пользующейся несовершенным языком по образцу совершенного языка.

Следовательно, ввиду того, что средствами почти любого языка можно обозначить все грамматические отношения, еще далеко не каждый язык имеет грамматические формы в том смысле, как это присуще высокоразвитым языкам. Различие, хотя и тонкое, но весьма ощутимое, заключается в материальном воплощении и в формальном воздействии. Результат данного исследования должен раскрыть это более подробно. В настоящий же момент достаточно провести различие между тем, какое воздействие может оказать на язык какая-либо произвольно привлеченная сила и как сам язык путем постоянного внешнего влияния может воздействовать на идеи и их развитие, чтобы избежать тем самым первого недоразумения, которого нужно здесь опасаться.

Второе недоразумение возникает в том случае, когда одна форма ошибочно принимается за другую. Поскольку к изучению неизвестного языка подходят с позиции более известного родного языка или латыни, то для иностранного языка избирается способ обозначения грамматических отношений, принятый в ряде языков. Словосочетаниям, или группам слов, выбранным для этой цели, даются названия грамматических форм, при помощи которых обозначаются такие отношения в родном языке либо в соответствии с общими языковыми законами. Однако очень часто подобные формы вообще отсутствуют в языке и заменяются другими или описываются. Поэтому во избежание ошибки необходимо изучать язык во всем его своеобразии, чтобы при точном расчленении его частей можно было определить, при помощи какой определенной формы в данном языке в соответствии с его строем обозначается каждое грамматическое отношение.

Американские языки часто служат примерами только что рассмотренных ошибочных представлений, и основное, что необходимо предпринять при разборе этих языков с позиций испанской и порту-- гальской филологии,— это избавиться от подобных ложных взглядов и ясно представить себе исконное строение этих языков.

Некоторые примеры позволят пояснить это более подробно. В ка- рибском языке форма aveiridaco передается как форма 2-го лица ед. ч. имперф., конъюнкт, ‘если бы ты был’. Но если рассмотреть это слово более точно, то veiri означает ‘быть*, а представляет собой местоимение 2-го лица единственного числа, которое также соединяется с существительными, a daco — частица, указывающая на время. Хотя я не смог обнаружить этого в словарях, эта частица, вероятно, может обозначать даже определенный отрезок времени, так как oru- acono daco означает ‘на третий день’. Дословный перевод этого словосочетания: ‘в день твоего бытия*; при помощи этого описания выражается заключенное в конъюнктиве гипотетическое предположение. То, что в данном случае называется конъюнктивом, представляет собой, таким образом, отглагольное имя, связанное с предлогом, или — приближенно к глагольной форме — аблатив инфинитива, или латинский герундий в do. С помощью такого же способц конъюнктив обозначается во многих американских языках.

На языке луле парт, пасс., например, обозначается формой a-le-ti-pan ‘сделанный из земли*. Однако буквально это сочетание слогов обозначает ‘землю из они делать* (Erde aus sie machen) (3-є лицо мн. ч. наст. вр. от tic ‘я делаю’).

Понятие инфинитива, как он был известен грекам и римлянам, также приписывается, если не всем, то большинству американских языков, исключительно в результате ошибочного принятия других форм за инфинитив. Инфинитив в бразильском языке является самым настоящим субстантивом: iuca означает ‘убивать* и ‘убийство*, саги —‘есть* и ‘еда*. ‘Я хочу есть’ передается сочетанием che саги ai-pota, что дословно значит ‘мою еду я хочу’, или, с добавленным к глаголу аккузативом,— ai-caru-pota. Глагольная природа данного сочетания слов сохраняется лишь за счет того, что оно управляет в аккузативе другими существительными. В мексиканском языке наблюдается аналогичное добавление инфинитива, выступающего в качестве аккузатива к управляющему им глаголу. При этом инфинитив выражается посредством того лица в футуруме, о котором идет речь: ni-tlagotlaz-nequia ‘я хотел любить’, что буквально означает: ‘я, я буду любить, хотел’. Ninequia означает ‘я хотел’. В результате присоединения к данной форме формы 1-го лица ед. ч. футурума flagotlaz ‘я буду любить’ целая фраза превращается в одно слово. Однако тот же самый футурум может стоять и после управляющего глагола в качестве самостоятельного слова и передаваться, как это вообще характерно для мексиканского языка, только при помощи включенного в конструкцию местоимения с: ni-c-nequia tlagotlaz ‘я это хотел’, то есть ‘я буду любить’. Подобное двоякое положение по отношению к глаголу свойственно также существительным. Таким образом, в мексиканском языке в инфинитиве понятие футурума связывается с понятием существительного. Футурум выражается при помощи склонения (Beugung), существительное — при помощи конструкции. В языке луле оба глагола, один из которых управляет инфинитивом, непосредственно следуют один за другим в качестве двух verba finita: caic tucuec ‘я имею обыкновение есть’, что, однако, буквально означает: ‘я ем, я имею обыкновение’. Как проницательно заметил профессор Бопп, даже в древнеиндийском языке инфинитив является отглагольным именем, стоящим в аккузативе, что по форме совершенно аналогично латинскому супину. По этой причине он не может употребляться столь же свободно, как в греческом или латыни, языках более близких к природе глагола. Он также не имеет пассивной формы, и если таковая необходима, то вместо инфинитива используется управляющий им глагол. В результате употребляется выражение ‘es wird essen gekonnt*, а не ‘es kann gegessen werden’.

Из приведенных примеров следует, что нельзя рассматривать инфинитив во всех этих языках как исконно присущую им форму. Гораздо важнее описать в соответствии с их подлинной природой способы выражения инфинитива, заменяющие его, и отметить при этом, каким требованиям, предъявляемым к инфинитиву, удовлетворяет каждый из этих способов, поскольку ни один из них не выполняет всех этих требований.

Бывают случаи, когда в том или ином языке обозначение какого-либо грамматического отношения не точно соответствует понятию реальной грамматической формы. Такие случаи характеризуют своеобразие языка, а сам язык, в котором это имеет место, даже если бы он был в состоянии выразить абсолютно все своими собственными способами, все же отстоял бы далеко от соответствующего способа развития идей, ибо момент, когда эта задача выполняется успешней, наступает тогда, когда человеку, помимо материального результата его речи, уже не безразличны ее формальные свойства. Этот момент не может наступить без участия и воздействия языка.

Слова и существующие между ними грамматические отношения являются в нашем представлении двумя совершенно различными сущностями. Первые суть подлинные предметы языка, вторые — лишь отношения между ними, однако речь возможна только благодаря их взаимодействию. Грамматические отношения, если даже они не обозначены в языке, можно создать в своем представлении, и язык может быть построен таким образом, что недостаточная точность и неполнота понимания, по крайней мере до определенной степени, могут быть преодолены. Таким образом, несмотря на наличие определенных выражений для грамматических отношений, подобный язык имеет в своем распоряжении грамматику без собственно грамматических форм. Если, например, падежи образуются в языке при помощи предлогов, которые добавляются к остающемуся без изменения слову, то грамматическая форма отсутствует, а существуют лишь два слова, грамматическое отношение между которыми можно условно предположить. Так, форма e-tiboa в языке мбайя означает не ‘через меня’, как это принято переводить, а ‘я через’. Связь между этим существует лишь в сознании того, кто это себе представляет, а не в связи знаков языка. L-emani в том же языке означает не ‘он желает’, а ‘он’ и ‘желание’ или ‘желать’, причем все это не связано каким-либо характерным для глагола образом и более сходно с выражением ‘его желание’, тем более что префикс 1, собственно, является притяжательным местоимением. Однако и в данном случае глагольное оформление существует условно, в сознании. Тем не менее как одна, так и другая формы довольно удачно выражают падеж имени и лицо глагола.

Для того чтобы развитие идей происходило строго определенно и вместе с тем быстро и плодотворно, сознание должно освободиться от чисто условного представления о грамматических формах. Грамматические отношения, так же как и слова, должны обозначаться при помощи средств языка, поскольку в акте сознания, представленном в звуке, заключается все тяготение языка к грамматике. Грамматические знаки, однако, не могут быть одновременно словами, обозначающими вещи, поскольку в таком случае они вновь оказываются в изоляции и нуждаются в новом дополнении.

Если из числа подлинных обозначений грамматических отношений будут исключены оба средства — порядок слов с условно предполагаемыми между ними отношениями и предметные обозначения,— то из этих средств не останется ничего, кроме модификации слов, обозначающих вещи. Это единственное и является истинным понятием грамматической формы. К средствам, передающим грамматические отношения, можно отнести также еще и грамматические слова, отличающиеся тем, что в целом они обозначают не предмет, а только лишь отношение, причем отношение грамматическое.

Развитие идей лишь тогда примет подлинный размах, когда дух познает удовлетворение от выражения мысли самой по себе, а это всякий раз зависит от интереса к самой форме мысли. Этот интерес не может пробудиться языком, которому не свойственно представлять форму как таковую; возникая сам по себе, такой интерес не может найти удовлетворения в каком-либо из подобных языков. Следовательно, пробуждаясь, интерес этот изменяет формы языка. Если же язык каким-либо иным путем обретает подобные формы, то тогда интерес возникает совершенно внезапно.

В языках, не достигших этой ступени, мысль нередко блуждает среди множества грамматических форм и довольствуется реальным результатом. В бразильском языке форма tuba, будучи выражением существительного, означает ‘его отец’, а будучи глаголом — ‘он имеет отца’; это слово, кроме того, употребляется вообще для понятия ‘отец’, поскольку ‘отец’ в любом случае является понятием, выражающим отношение. Точно так же xe-r-uba значит и ‘мой отец’ и ‘я имею отца’, и так со всеми остальными лицами. Неустойчивость грамматического понятия в подобного рода случаях можно проследить и далее; по имеющимся в этом языке аналогиям tuba может означать ‘он является отцом’. Подобно этому образованная в южных диалектах данного языка форма iaba означает ‘он является человеком’. Грамматическая форма представляет собой обычное сочетание местоимения и существительного, и сознание должно добавить к смыслу соответствующую связь.

Понятно, что туземец подразумевает в данном слове,причем не- расчлененно, только ‘он’ и ‘отец’ и что будет стоить немалых усилий пояснить ему различие выражений, слитых воедино в указанном слове. Таким образом, нация, которая пользуется этим языком, может отличаться большой сообразительностью, пониманием и живым восприятием окружающего мира, обладать житейской мудростью, однако подобный строй ее языка не обеспечивает ей подлинно свободного развития идей и склонности к формальному мышлению. Поэтому всему строю ее языка придется испытать необходимую ломку в том случае, если подобные интеллектуальные преобразования будут привнесены в жизнь такой нации извне.

При переводе построенных таким образом фраз нельзя, следовательно, упускать из виду, что переводы их, поскольку они затрагивают грамматические формы, могут быть неправильными. При переводе с таких языков переводчик обычно воспринимает грамматические формы языка иначе, чем говорящий на этом языке. Чтобы избежать искажений смысла, надо стараться при переводе передавать грамматическую форму с наиболее возможной степенью близости к языку-оригиналу. Однако при этом иногда приходится сталкиваться с ситуациями, когда вообще необходимо отказываться от передачи грамматической формы. Так, в языке уастека говорится: папа tanin-tahjal, что означает ‘я лечусь у него’, однако в более точном переводе — ‘я, меня лечит он’. Таким образом, в данном случае имеет место активная глагольная форма, связанная со страдательным объектом в качестве субъекта. Создается впечатление, что народу знакомо чувство пассивной формы, однако язык, имеющий только активные формы, привлек народ именно к ним. Следует, однако, отметить, что в языке уастека падежные формы вообще отсутствуют. В качестве местоимения 1-го лица ед. ч. папа означает одновременно ‘я’, ‘мной’, ‘мне’,‘меня’и выражает понятие „совокупности Я“ (Ich- heit). В піп и в предшествующем ему ta грамматически обозначено также только то, что местоимение 1-го лица ед. ч. управляется гла- голом [96]. Это наглядно показывает, что в сознании туземцев фиксируется не различие между активной и пассивной формами, а лишь связь грамматически оформленного понятия „совокупности Я“ с представлением о постороннем воздействии на нее.

Какая же непреодолимая бездна простирается между таким языком и греческим — наиболее развитым из всех известных нам языков! В искусном построении периодов греческого языка положение грамматических форм по отношению друг к другу составляет нерасторжимое целое, которое усиливает действие идей и отличается симметрией и эвритмией. Оно рождает особое, сопровождающее мысли и одновременно незаметно парящее очарование, подобно тому как в некоторых картинах старых мастеров красота формы достигается не только путем размещения фигур, но и самими очертаниями их групп. Однако в языке это не просто мимолетное удовлетворение фантазии. Острота мышления выигрывает от того, что логические отношения в точности соответствуют грамматическим. Дух все сильнее стремится к формальному, то есть к чистому мышлению, если язык приучает его к строгому разграничению грамматических форм.

Несмотря на огромное различие между языками, стоящими на столь различных ступенях развития, необходимо признать, что даже среди тех языков, которые можно обвинить в почти полном отсутствии форм, многие обладают большим количеством средств для выражения полноты мысли, для обозначения посредством искусного и строгого сочетания немногих элементов разнообразных отношений между идеями, сочетая при этом краткость с мощью. Различие между такими и более совершенно построенными языками заключается не в этом. То, что необходимо выразить, можно выразить почти так же полно, приложив достаточно усилий. Имея в своем распоряжении поистине многое, такие языки лишены только одного, а именно — выражения грамматических форм как таковых и его важного и благотворного воздействия на мышление.

Если, однако, задержаться на мгновение, чтобы оглянуться на высокоразвитые языки, то может показаться, что и в них, пусть даже в несколько ином виде, происходит нечто подобное и что обвинение в адрес других языков несправедливо.

Можно сказать, что любой порядок или соединение слов, избранное однажды для обозначения определенного грамматического отношения, может считаться грамматической формой; и не так уж важно, что данные обозначения выполняют свою роль при помощи внутренне значимых, указывающих на нечто реальное слов, а формальные отношения должны при этом домысливаться. Реальные грамматические формы также едва ли могут существовать в ином виде; что же касается более развитых языков, отличающихся искусным построением, то они'первоначально были построены более грубо, и следы этого построения можно обнаружить в них и поныне.

Для того чтобы настоящее исследование имело надежное основание, сделанная нами весьма существенная поправка нуждается в более четком пояснении. Для этого необходимо, во-первых, определить, что в этой поправке истинно без всякого сомнения, а затем установить, что остается в силе, несмотря на утверждения, которые были поставлены под сомнение.

То, что в языке характерным образом (то есть так, что в аналогичном случае это повторяется) обозначает грамматическое отношение, является для данного языка грамматической формой. В большинстве наиболее развитых языков и ныне обнаруживается сочетание элементов, связанных между собой посредством того же самого способа, который применяют менее развитые языки. Способ образования при помощи присоединения значимых слогов (агглютинация), свойственный также и подлинным грамматическим формам, должен, вероятно, быть всеобщим. Это явственно следует из перечисления средств, которыми располагает язык для обозначения таких форм. Эти средства распределяются следующим образом:

присоединение и включение значимых слогов, составлявших или все еще составляющих слова; присоединение или включение незначимых букв или слогов исключительно с целью обозначения грамматических отношений;

преобразование гласных путем перехода одного из них в другой, путем изменения количества или ударения; изменение согласных внутри слова; неизменный порядок взаимозависимых слов; редупликация слогов.

Сам по себе порядок слов обеспечивает небольшие изменения и может обозначать также лишь немногочисленные отношения, если необходимо избежать любой возможности двоякого истолкования. При этом в мексиканском и в ряде других американских языков употребление его расширяется за счет того, что глагол включает в себя или присоединяет к себе существительные. Однако и в таком случае его границы значительно не расширяются.

Присоединение и включение незначимых элементов слов и изменение гласных и согласных могли представлять собой наиболее естественные и приемлемые средства, если бы язык возникал по договору. Присоединению противопоставлено подлинное склонение (флексия); могут существовать не только слова, соответствующие понятиям формы, но и слова, выражающие понятия о предметах. Более того, мы заметили ранее, что последние, в сущности, не пригодны для обозначения форм, так как такие слова при помощи одной только формы должны снова присоединяться ц другим. Трудно, однако, себе представить, что при возникновении языка основным являлся такой способ обозначения, который предполагал бы ясное представление и разграничение грамматических отношений. Утверждать, что могли существовать нации, обладавшие благодаря этому ясным и проницательным языковым сознанием, значило бы разрубить узел, вместо того чтобы распутать его. Достаточно просто представить себе предмет, чтобы убедиться в сложности ситуации. В словах, обозначающих предмет, понятие складывается путем восприятия предмета, знак — путем свободно вытекающей из него аналогии, понимание — путем его демонстрации. В грамматической форме все это разные вещи. Узнать, обозначить и понять грамматическую форму можно лишь по ее логическому содержанию или по смутному чувству, сопровождающему ее. Понятие можно вывести только из уже существующего языка, а для того чтобы его обозначить и пояснить это обозначение, не хватает определенных аналогий. Некоторые способы обозначения могли, вероятно, возникнуть из чувства; среди них, например, такие, как долгие гласные и дифтонги, а следовательно, и более продолжительное звучание голоса в греческом и немецком языках при обозначении конъюнктива и оптатива. Но поскольку строго логическая природа грамматических отношений такова, что предписывает нам держать их на расстоянии от силы воображения и чувства, то подобных случаев могло быть очень немного. Однако надо сказать, что несколько необычных примеров еще можно обнаружить в американских языках. В мексиканском языке слова, оканчивающиеся на гласные или специально отбрасывающие свои конечные согласные во множественном числе, образуют множественное число посредством того, что конечный гласный произносится со свойственным этому языку сильным выдыханием, вызывающим паузу в произношении. Наряду с этим иногда наблюдается удвоение слогов; единственное число: ahuatl ‘женщина*, teotl ‘бог*; множественное число: ahua, teteo. Понятие множества невозможно выразить в звуке более образно, чем в том случае, когда первый слог повторяется, последний слог утрачивает свой резко и определенно завершающийся конечный согласный, а остающийся конечный гласный произносится с таким продолжительным и сильным ударением, что звук как бы исчезает в воздухе. В южном диалекте языка гуарани суффикс перфекта ута произносится более или менее медленно, в зависимости от того, идет ли речь о близком или далеком прошлом. Подобный способ обозначения почти выходит за рамки языка, приближаясь к жесту. Против изначального наличия склонения в языках выступает также и опыт, если не считать немногих только что приведенных примеров. Стоит лишь начать расчленять язык более тщательно, как со всех сторон вы будете обнаруживать сочетания значимых слогов. Там же, где его уже невозможно обнаружить, оно выводится по аналогии, или по меньшей мере остается загадкой, существовало ли оно когда-либо ранее. Как легко распознаваемую агглютинацию можно принять за склонение, мы увидим, продемонстрировав несколько примеров из американских языков. На языке мбайя daladi означает ‘ты будешь бросать’, nilabuitete ‘он плел*, причем начальные d и п являются показателями футурума и перфекта. Создается впечатление, что это напряжение, вызванное одним-единственным звуком, имеет все основания быть настоящим спряжением. Но тем не менее это самая настоящая агглютинация.

Полными показателями обеих tempora, которые действительно употребляются часто, являются quide и quine, однако qui опускается, a de и пе утрачивает перед другими гласными свой конечный гласный. Quide означает ‘поздний’, ‘будущий’, co-quidi (со происходит от посо ‘день’) — ‘вечер’. Quine представляет собой частицу, которая означает ‘а также’. Подобно некоторым из таких сокращений некогда значимых слов, возможно, ведут свое происхождение и так называемые флективные слоги (Beugungssilben) наших языков, и сколь неправильным должно быть утверждение, будто предположение агглютинации там, где ее уже невозможно установить, есть пустая и несостоятельная гипотеза. Разумеется, действительная и изначальная флексия — явление редкое во всех языках. Но, несмотря на это, все неопределенные случаи следует рассматривать с большой осмотрительностью. То, что флексия может существовать изначально, после всего сказанного выше представляется мне несомненным фактом. Точно так же, как агглютинация, флексия может существовать и в таких формах, где ее уже невозможно выделить. Я уверен, что необходимо пойти еще дальше и не упустить из виду, что духовная индивидуальность народа прежде всего может быть направлена на формирование языка и на выработку формального мышления (которые между собой неразрывно связаны). Такой народ, если он, подобно всем другим народам, изначально столкнется с агглютинацией и флексией, гораздо чаще и умнее будет пользоваться последней, все быстрее и увереннее преобразуя первую и последнюю, и в конце концов вообще откажется от первой. В других случаях внешние обстоятельства, переходы одного языка в другой могут повлиять на быстрое и успешное развитие языка, тогда как отрицательные воздействия могут быть повинны в том, что языки вынуждены влачить тяжкое бремя несовершенства.

Все это естественные пути, которые объясняются сущностью человека и историей народов. В мое же намерение входит лишь опровержение мнения, которое приписывает определенным народам — с самого начала их исторического пути — поступательное развитие их языков исключительно благодаря флексии и благотворному влиянию внутренних сил, в то время как всякое развитие других народов ставится под сомнение. Мне кажется, что эта чересчур систематичная точка зрения исходит из естественного пути развития человечества, она сама — если я могу положиться на проведенные мной исследования — будет опровергнута при углубленном изучении многочисленных и разносистемных языков.

К агглютинации и флексии добавляется третий, весьма частый способ построения грамматических форм, который относится к тому же классу, что и флексия. При этом способе главную роль играет употребление слов; употребление дает форме слова определенный грамматический отпечаток, не прибегая при этом ни к агглютинации, ни к флексии и не наделяя форму чем-либо характерным именно для нее.

Редупликация слогов основывается на смутном чувстве, вызываемом определенными грамматическими отношениями. Если это

влечет за собой повторение, усиление и расширение понятия, то редупликация справляется со своей ролью. Если же этого не происходит, как это часто бывает в некоторых американских языках, а также во всех глаголах III спряжения в древнеиндийском, редупликация основывается только на особенностях фонетики. То же самое можно сказать и об изменении гласных. Ни в одном языке оно не фигурирует так часто и не является таким важным и закономерным, как в санскрите. Однако только в самых редких случаях на изменении гласных основываются характерные особенности грамматических форм. Оно связано только с определенными грамматическими формами, и при этом чаще всего одновременно с несколькими. Таким образом, характерные особенности каждой грамматической формы в отдельности нужно искать в чем-то новом, в чем-то ином.

Итак, присоединение значимых слогов по-прежнему остается наиболее важным и распространенным вспомогательным средством для образования грамматических форм. В этом смысле развитые и неразвитые языки равны, и можно совершить ошибку, полагая, что в неразвитых языках каждая форма также делится на сплошь различимые элементы. При этом различия форм основываются в них на отдельных звуках, именно тех, которые, если не учитывать агглютинацию, можно принять за звуки флексий. В мексиканском языке в зависимости от различных корневых слов футурум образуется при помощи множества отдельных букв, имперфект обозначается при помощи окончания -уа или -а. о является показателем претерита, что аналогично а в санскрите и е в греческом. Ничто в языке не указывает на то, что эти звуки являются остатками прежних слов, и если в латинском или греческом языке не признавать в подобных случаях наличия агглютинации, происхождение которой ныне неизвестно, то в данном случае в мексиканском языке, точно так же как и в указанных классических языках, необходимо признать наличие флексии. В языке таманак форма tareccha (глагол означает ‘нести’) представляет собой презенс, tarecche — претерит, tarecchi — футурум. Я привел эти примеры лишь для того, чтобы показать, что утверждение, согласно которому одним языкам приписывается агглютинация, а другим — флексия, при тщательном проникновении в сущность отдельных языков и основательном знании их строя представляется совершенно несостоятельным.

Если, исходя из этого, возникает необходимость признать наличие агглютинации также в высокоразвитых языках, а во многих случаях ее даже можно обнаружить в таких языках воочию, то представляется верным возражение, что и у высокоразвитых языков грамматические отношения нужно воспринимать условно. В формах amavit и ёяо( тросе, что, по-видимому, никак нельзя отрицать, обозначения основы, местоимения и времени сочетаются, и базирующаяся на синтезе субъекта и предиката подлинная природа глагола не имеет в данном случае никакого особого обозначения, а должна быть домыслена. Было бы недостаточным считать, не затрагивая именно этих форм, что к некоторым их видам путем агглютинации присоединен вспомогательный глагол и что он может обозначать этот синтез, так как один вспомогательный глагол не может постоянно находиться в оболочке другого, а кроме того, вспомогательный глагол также требует объяснения.

Однако все, с чем мы здесь согласились, еще не устраняет различия между подлинными грамматическими формами типа аша- vit и ejiotr]craq, с одной стороны, и сочетаниями слов и слогов, которые необходимы большинству неразвитых языков для обозначения грамматических отношений,— с другой стороны. Причина заключается в том, что в высокоразвитых языках эти выражения предстают как бы слитыми в одну форму; в неразвитых же языках элементы лишь соприкасаются друг с другом. Спаянность в одно целое заставляет забыть значение отдельных частей, прочное слияние их под одним акцентом одновременно изменяет обособленное ударение каждого, а также часто и их звуки. Таким образом, единство цельной формы, которую мудрствующие грамматисты часто уже не могут разделить на составные части, становится обозначением определенного грамматического отношения. То, что никогда не находят разделенным на части, представляют единым; подлинной считают целостную конструкцию, которую невозможно разделить на составные части и вновь сгруппировать как-либо иначе; не признают самостоятельной частью ту, которая в виде таковой не фигурирует в языке. Как все это возникло, безразлично для функционирования языка. Обозначение отношения, каким бы самостоятельным и значимым ни было это обозначение, превращается, как и следует ожидать, в обычную модификацию, привязанную к одному и тому же понятию. Отношение, которое необходимо было представить условно для значимых элементов, реально появляется в языке именно благодаря слиянию частей в нераздельное целое, которое можно услышать ухом и увидеть глазом.

Языки, в адрес которых бросается упрек, что их грамматические формы не отличаются достаточно формальной природой, во всяком случае, во многом сходны с описанными выше.

Грамматические элементы, даже если они свободно следуют один за другим, в большинстве случаев сливаются, образуя одно слово и группируясь под общим ударением. Но, с одной стороны, это происходит не всегда, с другой стороны — возникают побочные обстоятельства, в большей или меньшей степени неблагоприятно воздействующие на природу формы. Составляющие форму элементы могут отделяться и перемещаться. Каждый из них полностью сохраняет звуковую форму, не подвергаясь сокращению или изменению. Они либо существуют в языке самостоятельно, либо служат для образования других грамматических построений. Например, местоименные аффиксы в качестве притяжательных местоимений у имен или в качестве лиц у глагола. Слова, не подверженные флексии, не имеют признаков частей речи, как это свойственно языкам, испытавшим глубокое воздействие грамматики. Они становятся частями речи только благодаря присоединению грамматических элементов. Строение языка в целом таково, что исследование сразу же сталкивается с выделением этих элементов, и такое выделение происходит без особых усилий. Наряду с обозначением при помощи форм или сходных с формами словосочетаний те же самые грамматические отношения обозначаются при помощи обычной подстановки элементов в последовательности с очевидным условным представлением их связи.

Чем больше совмещается таких обстоятельств в языке или чем разрозненней они представлены в нем, соответственно тем в меньшей или в большей степени язык способствует развитию формального мышления и тем более или менее принятый в данном языке способ обозначения грамматических отношений удаляется от истинного понятия грамматической формы, поскольку решающим в данном случае является не то, что выступает в языке одиночно и рассеянно, а то, в чем воплощается его воздействие на дух. Это, однако, зависит от общего характера явлений в целом. Отдельные явления приводятся только для того, чтобы опровергнуть, как это было проделано ранее, слишком общие утверждения. Но они не могут повлиять на то, что будет неправильно воспринято различие ступеней, на которых в зависимости от целостности своего строения стоят те или иные языки.

Чем дальше какой-либо язык удаляется от своих истоков, тем больше совершенствуется его форма, причем при одинаковых обстоятельствах. Продолжительное употребление теснее сплавляет элементы словосочетаний, отшлифовывает их отдельные звуки, делая их некогда самостоятельную форму более неузнаваемой. И я не могу отказаться от убеждения, что все-таки в основе всех языков лежит главным образом агглютинация.

В той мере, в какой мы рассматриваем обозначения грамматических отношений как состоящие из отдельных, более или менее независимых элементов, мы можем сказать, что говорящий, скорее, образует формы в каждый данный момент сам, чем пользуется уже имеющимися. Благодаря этому возникает гораздо большее разнообразие форм, ибо человеческий дух уже по своим природным свойствам стремится к совершенству, и каждое, даже редкое, отношение, подобно всем остальным, превращается в грамматическую форму. Там, где в отличие от этого форма рассматривается в более строгом смысле и образуется в процессе употребления, но при этом в процессе речи не образуется новых форм, там имеются формы только для того, что необходимо обозначать часто; то, что встречается в языке реже, обозначается метафорически при помощи самостоятельных слов. К этому надо добавить еще два обстоятельства. Первое из них состоит в том, что не достигший достаточного уровня культуры человек имеет обыкновение представлять все особенное, характеризуя его со всех сторон, а не только с тех, которые необходимы для конкретных целей. Второе состоит в том, что некоторые народы имеют обычай стягивать в мнимые формы целые предложения, например вводить в самое ядро глагола управляемый глаголом объект, особенно если он является местоимением. Из этого вытекает, что именно те языки, которые в существенном смысле лишены подлинного понятия формы, располагают примечательным количеством мни* мых форм, которые в строгой аналогии совместно друг с другом создают совершенство.

Если бы преимущества языков зависели от обилия и строгой упорядоченности форм, от количества выражений для обозначения самых различных частностей (в языке абипонов, например, место- имение 3-го лица образуется по-разному в зависимости от того, представляется ли человек присутствующим или отсутствующим, стоящим, сидящим, лежащим или расхаживающим), то языки дикарей следовало бы поставить выше языков народов с высокой культурой, как это нередко происходит даже и в наши дни. Но поскольку преимущества одних языков перед другими разумным образом можно искать только в их связи с развитием идей, то дело здесь обстоит как раз совершенно иначе. Такое многообразие форм обременяет язык, которому нет необходимости вводить в такое количество слов дополнительные определения, в которых он нуждается далеко не в каждом случае.

До сих пор я говорил только о грамматических формах, однако в каждом языке имеются также грамматические слова, применительно к которым сохраняется в силе большинство положений, касающихся формы. К грамматическим словам прежде всего относятся предлоги и союзы. При возникновении этих слов, служащих для обозначения грамматических отношений и являющихся подлинным знаком отношений, наблюдаются те же трудности, что и при возникновении форм. Различие между ними заключается лишь в том, что не все грамматические слова можно вывести из чистых идей, как это происходит с грамматическими формами, но необходимо привлечь на помощь такие эмпирические понятия, как пространство и время. Можно поэтому с полным основанием оспаривать то мнение, что предлоги и союзы в полном смысле слова существовали изначально, хотя недавно это и утверждалось в довольно резкой форме Лумсденом в его „Персидской грамматике". Согласно правильной теории Хорна Тука, как предлоги, так и союзы происходят от слов, обозначавших предметы. Формально-грамматическое действие языка основывается поэтому на степени приближенности или удаленности этих частей речи от их начального состояния. По-видимому, самый необычный пример по сравнению с другими языками для пояснения сказанного представлен в мексиканском языке в его предлогах. Мексиканский язык имеет три вида предлогов: 1) первый вид представлен предлогами, которые, по всей вероятности, с самого начала не выделяли понятия существительного, например с ‘в’; 2) во втором предлог оказывается связанным с каким-либо неизвестным элементом; 3) в третьем отчетливо представлен связанный с предлогом субстантив, например itic ‘в’, состоящий из собственно ite ‘живот* и с ‘в* — ‘в животе*. Поэтому ilhuicatl itic означает не‘в небе’, как это принято переводить, а‘в животе неба*, так как слово ‘небо’ стоит в генитиве. Местоимения связаны с двумя последними видами предлогов, и, поскольку привлекаются не личные, а притяжательные местоимения, это отчетливо проявляется в скрытом субстантиве, в предлоге. Хотя notepotzco переводится ‘за мной’, на самом деле это означает ‘за моей спиной’ — от teputz ‘спина’. В данном случае видны этапы, на которых утрачивалось изначальное значение и одновременно формирующий язык дух народа, который, употребляя субстантивы живот, спина в качестве предлогов, прибавлял к ним уже имеющиеся предлоги (по типу латинского ad instar или немецкого immitten). Образованный в этом смысле менее совершенно миштекский язык обозначает ‘перед/за домом’ при помощи chisi, sata huahi ‘живот, спина, дом’.

Отношение, которое складывается в языках между флексиями и грамматическими словами, обосновывает новые различия между ними. Это проявляется в том, что один язык чаще образует определения при помощи падежа, другой — при помощи предлогов; один язык образует времена при помощи флексии, другой — при помощи сочетания со вспомогательными глаголами, поскольку эти вспомогательные глаголы, если они обозначают только отношения частей предложения, являются также лишь грамматическими словами. Сколько-нибудь правдоподобное вещественное значение (materielle Bedeutung) греческого слова toy%av8iv уже неизвестно. В санскрите таким же образом, но гораздо реже употребляется shtha ‘стоять’. В данном случае, исходя из общих основ, можно вывести норму для оценки преимуществ языков. В том случае, когда обозначаемые отношения исходят из самой природы более сложного или обобщенного отношения, без добавления особого понятия, предпочтительнее обозначение при помощи флексий, в противоположном случае — при помощи грамматических слов, так как сама по себе совершенно незнаменательная флексия не содержит ничего, кроме чистого понятия отношения. В грамматическом слове, кроме того, заключено дополнительное понятие, направленное на отношение с целью его определить; там, где чистого мышления недостаточно, всегда добавляется это дополнительное понятие. В связи с этим третий и даже седьмой падежи системы склонения в санскрите не являются завидным преимуществом данного языка, поскольку обозначаемые при помощи их отношения недостаточно определенны, чтобы отказаться от более четкого разграничения при помощи предлогов. Третья ступень, которую всегда исключают языки с развитыми грамматическими системами, характеризуется тем, что слово со всем его вещественным значением низводится до уровня грамматического слова, как мы наблюдали выше на примере предлогов. Достаточно вспомнить о флексиях или грамматических словах, чтобы прийти к одинаковому результату. Языки могут с достаточной четкостью и определенностью обозначать если не все, то большинство грамматических отношений и даже располагать большим разнообразием мнимых форм, однако они не могут избавиться от нехватки подлинных грамматических форм в целом и в отдельности.

До сих пор я неуклонно стремился отличить аналоги грамматических форм, при помощи которых языки лишь пытаются к ним приблизиться, от самих грамматических форм. Будучи при этом убежденным в том, что ничто не наносит изучению языков столь ощутимого вреда, как поверхностное, не основанное на прочных знаниях умничанье (Raisonnement), я старался, насколько это можно, без чрезмерной витиеватости, проиллюстрировать примерами каждый отдельный случай, хотя я и сознавал, что истинное убеждение может исходить только из досконального изучения по меньшей мере одного из рассмотренных здесь языков. Для того чтобы достичь окончательного результата, потребуется, не прибегая к фактической стороне, сделать выводы из всех положений затронутой здесь проблемы.

Главное, во что упирается все исследование о грамматических формах,— это умение правильно отличить обозначение предметов и отношений, вещей и форм.

Язык (das Sprechen) как материальное явление и результат реальных потребностей непосредственно касается только обозначения вещей; мышление как явление идеальное всегда касается формы. Преобладающая мыслительная активность придает языку формальную направленность, а преобладающая формальность языка поднимает мыслительную активность.

  1. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ГРАММАТИЧЕСКИХ ФОРМ

Изначально язык обозначает предметы и предоставляет мыслящему субъекту домысливать формы, связывающие речь.

Однако язык пытается облегчить это домысливание при помощи порядка слов и при помощи слов, обозначающих вещи и предметы, но предназначенных для указания на отношения и формы.

Так, на низшей ступени грамматическое обозначение осуществляется при помощи оборотов речи, фраз и предложений.

Эти вспомогательные средства подвергаются некоторому упорядочению. Так, порядок слов становится постоянным, упомянутые слова все более утрачивают самостоятельное употребление, вещественное значение и изначальную звуковую форму.

На второй ступени грамматическое обозначение осуществляется при помощи устойчивого порядка слов и при помощи слов с неустойчивым вещественным и формальным значением.

Порядок слов становится единообразным, слова, указывающие на отношения и формы, присоединяются к полнозначным словам и превращаются в аффиксы. Однако связь всех этих компонентов еще недостаточно прочна, заметны места соединения. Образовавшаяся смесь еще не стала одним целым.

На третьей ступени грамматическое обозначение осуществляется при помощи аналогов форм.

В конце концов формы складываются окончательно. Слово, модифицированное в своей грамматической форме исключительно при помощи измененного звука флексии, представляет собой целостность. Все элементы, которые наличествуют в языке, относятся к определенным частям речи и имеют не только лексическую, но и грамматическую индивидуальность. Слова, служащие для обозначения форм, избавившись от ненужного дополнительного значения, предназначены только для выражения отношений.

Таким образом, на высшей ступени грамматическое обозначение осуществляется при помощи подлинных форм, флексии и чисто грамматических слов.

Сущность формы заключается в ее единстве и в доминирующем положении слова (которое она оформляет) по отношению к добавляемым к нему дополнительным звукам. Этому, очевидно, способствует утраченное значение элементов и совершенствование звуков в процессе длительного употребления. Однако объяснить возникновение языка только посредством механического воздействия мертвых сил нельзя. Нельзя упускать из виду при объяснении возникновения языка воздействия силы и индивидуальности мышления.

Единство слова достигается с помощью ударения. Последнее имеет более духовную природу, нежели сами ударные звуки. Ударение называют душой речи не только потому, что оно вносит настоящее понимание в речь, но также и потому, что ударение непосредственней, чем что-либо другое в языке, является дыханием чувства, сопутствующего речи. При участии ударения слова приобретают отпечаток единства, связывающего их в грамматические формы. Подобно металлам, которые быстро сплавляются воедино только в стремительных огнедышащих потоках, слияние воедино новых форм происходит благодаря энергичному вмешательству мышления, стремящегося к ясности и определенности форм. Мышление проявляется во всех остальных особенностях форм. Таким образом, является непреложным фактом то, что, какие бы судьбы ни были уготованы языку, он никогда не приобретет совершенного грамматического строя, не испытав хотя бы однажды счастья быть языком мудрого, глубоко мыслящего народа. Ничто иное не избавит язык от несовершенства разрозненных, ни в чем прямо не соприкасающихся с мышлением форм.

<< | >>
Источник: Вильгельм фон Гумбольдт. ИЗБРАННЫЕ ТРУДЫ ПО ЯЗЫКОЗНАНИЮ. Перевод с немецкого языка под редакцией и с предисловием доктора филологических наук проф. Г. В. РАМИШВИЛИ. МОСКВА ПРОГРЕСС 1984. 1984

Еще по теме 0 ВОЗНИКНОВЕНИИ ГРАММАТИЧЕСКИХ ФОРМ И ИХ ВЛИЯНИИ НА РАЗВИТИЕ ИДЕЙ[95]:

  1.   § 6. Слово и его грамматические формы
  2. §1.Понятие качества и своеобразия грамматических форм имен прилагательных 
  3. § 5. Отсутствие грамматических форм числа в категории имен числительных
  4. § 3. Система грамматических форм одного глагола
  5. 8.3. Выбор грамматических форм и конструкций
  6. МОРФОЛОГИЯ Морфология как учение о грамматической природе и грамматических формах слова
  7. 105. Грамматические категории, грамматические значения и грамматические формы
  8. Вильгельм фон Гумбольдт— основоположник теоретического языкознания
  9. 0 ВОЗНИКНОВЕНИИ ГРАММАТИЧЕСКИХ ФОРМ И ИХ ВЛИЯНИИ НА РАЗВИТИЕ ИДЕЙ[95]
  10. ФУНКЦИЯ ГРАММАТИЧЕСКИХ ФОРМ
  11. § 6. Слово и его грамматические формы
  12. § 1. Понятие качества и своеобразия грамматических форм имен прилагательных
  13. § 5. Отсутствие грамматических форм числа в категории имен числительных
  14. § 3. Система грамматических форм одного глагола
  15. § 6. Слово и его грамматические формы
  16. §1.Понятие качества и своеобразия грамматических форм имен прилагательных