<<
>>

4. Социализм по Франции: анализ синдикализма

Понять, что такое синдикализм, можно лучше всего на примере Франции [Итальянский
и испанский синдикализм подошли бы для этой цели не хуже - с той единственной
оговоркой, что чем выше неграмотность в стране, тем сильнее элемент анархизма,
искажающий то, что, по моему мнению, составляет истинный портрет синдикализма.

Этот элемент имел место и во Франции, но роль его здесь не следует
преувеличивать.]. Однако прежде, чем перейти к рассмотрению синдикализма, мы
кратко охарактеризуем французский социализм вообще.
Во-первых, история развития социалистической идеологии в. этой стране имеет
более глубокие корни и насчитывает, пожалуй, больше славных страниц, чем в любой
другой, хотя ни одно из зародившихся во Франции учений никогда не достигало
такой завершенной формы и такого влияния, как, например, фабианство в Англии или
марксизм в Германии. Фабианство невозможно без политической системы английского
типа, а во Франции ничего подобного не сложилось - помешали Великая французская
революция и неудача последовавших за нею попыток аристократии и буржуазии
договориться между собой. Марксизм требует широкого и сплоченного рабочего
движения или, если считать его объединяющей религией интеллигентов, - культурных
традиций, совершенно несвойственных любви французов к limpiditе (чистота,
прозрачность, ясность - фр.). Все же остальные имевшиеся в то время
социалистические учения находили отклик только среди людей определенного склада
ума и определенного социального происхождения и потому по природе своей были
сектантскими.
Во-вторых, Франция была преимущественно страной крестьян, ремесленников, мелких
служащих и рантье. Развитие капитализма в этой стране шло неспешно и крупная
промышленность существовала лишь в нескольких центрах. Каковы бы ни были те
проблемы, что посеяли раздор между перечисленными классами, вначале классы эти
были экономически достаточно консервативными - пожалуй, нигде в мире
консерватизм не покоился на столь широком фундаменте, - а позже оказывали все
возрастающую поддержку тем социальным группам, которые настаивали на проведении
реформ в интересах среднего класса, в том числе радикалам-социалистам, партии,
про которую вернее всего будет сказать, что она не была ни социалистической, ни
радикальной. Рабочие в большинстве своем принадлежали к тому же социальному типу
и думали точно так же. Специалисты и интеллигенты к этому приспособились, и
именно этим объясняется тот факт, что перепроизводство специалистов и
безработица в их среде хотя и имели место, никогда не приводили к таким
эксцессам, как того можно было бы ожидать, судя по другим странам. Беспорядки,
конечно, были. Но если говорить о недовольных вообще, то католики, не одобрявшие
антиклерикальные тенденции, которые в силу различных обстоятельств значительно
усилились во времена Третьей республики, играли во Франции куда большую роль,
чем те, кому не нравился капиталистический уклад. Во всяком случае, именно от
первых, а не от вторых исходила реальная угроза буржуазной республике в связи с
делом Дрейфуса.

В-третьих, из всего вышесказанного следует вывод, что объективных условий для
развития социализма во Франции было не больше, чем в России или в Соединенных
Штатах, хотя причины тому были опять-таки иные, а потому из всех возникших на ее
почве социалистических и околосоциалистических учений ни одно не было
сколько-нибудь серьезным. В качестве примера можно сослаться на бланкистов,
которые делали ставку на действия "горстки смельчаков". Небольшая группа
интеллигентов-заговорщиков и профессиональные революционеры в союзе с парижской
чернью и низами еще двух-трех крупных городов - это самое большее, что попадало
в орбиту подобных групп. И все же Гед (Gucsde) и Лафарг (Lafarguе) основали
марксистскую "Рабочую партию", провозгласившую программу классовой борьбы (1883
г.), причем эта партия снискала одобрение самого Маркса. Она придерживалась
ортодоксального курса, боролась с путчистами типа Эрве и анархистами, с одной
стороны, и реформизмом Жореса - с другой, т.е. делала по существу все то же
самое, что и немецкие социалисты, однако она никогда не занимала такого
положения и не пользовалась таким успехом ни в массах, ни среди интеллигенции,
как социалисты в Германии. Не помог этому и ее альянс с другими
социалистическими партиями в ходе парламентских выборов в 1893 г. (в том году
социалисты получили лишь 48 мест, а правящая республиканская партия - 300). В
1905 г. партия прекратила свое существование, уступив место возникшей на ее
основе Объединенной социалистической партии.
В-четвертых, - и здесь я просто ограничусь констатацией факта, не пытаясь никак
его объяснить, - описанный выше социальный уклад исключал появление больших и
высокоорганизованных партий английского типа. Вместо них во французском
парламенте, как известно, бал стали править мелкие и нестабильные группировки,
которые складывались и распадались под влиянием. момента, личных интересов и
интриг, которые формировали и распускали кабинет министров в соответствии, как я
уже говорил, с правилами салонной игры. Одним из последствий этого была полная
несостоятельность государственной власти. Другим - то, что кабинет министров в
этой стране попал в поле зрения социалистических и околосоциалистических групп
гораздо раньше, чем это случилось в странах, где хотя и были значительно более
влиятельные социалистические партии, государственное управление велось с
использованием более рациональных методов. Вплоть до чрезвычайных обстоятельств
1914 г. Гед и его группа не поддавались соблазну и не шли на сотрудничество с
буржуазными партиями в лучших традициях ортодоксального марксизма. Но
реформистская группа, которая и так уже скатилась в буржуазный радикализм и чей
принцип - реформа без революции - не исключал такого сотрудничества, не имела
никаких оснований его избегать. Соответственно, Жорес не испытывал никаких
угрызений совести по поводу того, что он оказывал поддержку буржуазному
правительству, чтобы защитить республику во время дела Дрейфуса (1898 г.). Таким
образом, старая задача о сочетании социалистических принципов и тактики, которая
не составляла никакой трудности в Англии и Швеции, а во всех прочих странах
считалась трудноразрешимой, вдруг приобрела в высшей степени актуальную форму.
Изюминка заключалась во введении в задачу дополнительного условия, гласившего,
что оказывать поддержку правительству - это одно дело, с точки зрения
несгибаемых ортодоксов достаточно предосудительное, но делить с правительством
ответственность, реально войдя в его состав, - это совершенно другое дело.
Именно это и сделал г-н Мильеран (Millerand). В 1899 г. он вошел в кабинет
Вальдека-Руссо вместе с генералом де Галифе, консерватором, который прославился
в основном своим энергичным участием в подавлении Парижской Коммуны в 1871 г.
Два патриота, поступившихся собственными принципами, чтобы объединить силы в
эпоху национальных бедствий, - что в этом такого? Я полагаю, что именно такова
будет реакция большинства моих читателей. Могу заверить, что я тоже ни в коем
случае не считаю, что вышеназванные господа бросили на себя тень таким
поступком. К тому же мы имеем все основания спросить, продолжал ли Мильеран
оставаться в то время социалистом? [Действительно, он выдвинулся в первые ряды
представителей левого крыла, выступил в защиту руководителей забастовщиков, а в
кабинете Вальдека-Руссо был главной фигурой среди тех 60 его членов, которых
называли "левым социалистическим крылом". Надо, однако, сказать, что он не
сделал ничего такого, чего не мог бы с тем же успехом сделать любой буржуазный
радикал. Его политика в качестве министра гражданского строительства (1909 г.) и
министра обороны (1912 г.) не означала поэтому такого уж резкого разрыва с
социализмом, как это пытались представить его враги. Его последующий альянс с
bloc national (национальным блоком) и конфликт с cartel dеs gauchеs (картелем
левых) во время пребывания на посту президента Франции после 1920 г. - это уже
иная история, но все же и тут можно предложить вполне правдоподобное
объяснение.] Наконец, в бытность свою членом кабинета он много сделал для
французских рабочих как в юридическом, так и в административном плане и потому
оставил о себе добрую память.
В то же время мы должны попытаться понять, каким виделся "мильеранизм" гедистам
во Франции и ортодоксальным социалистам по всей Европе. Для них он означал одно
- грехопадение, предательство цели, осквернение веры. Такая реакция весьма
естественна, как и анафема, которой его предал конгресс Второго Интернационала в
Амстердаме (1904 г.). Но если попытаться взглянуть поглубже, то за анафемой за
вероотступничество откроется всего лишь здравый смысл. Действительно, если уж
решено, что рабочий класс не должен подставлять свою спину амбициозным
политикам, которые не прочь вскарабкаться по ней к власти, то нужно весьма
ревностно следить, чтобы от этой практики не было никаких отклонений. Фокус с
разговорами об экстремальной ситуации в стране, к которому без конца прибегают
рвущиеся к власти карьеристы, - интересно, была ли хоть раз ситуация, которую
политики считали бы неэкстремальной? - был слишком хорошо известен и слишком
сильно дискредитирован, чтобы произвести впечатление на кого бы то ни было, а уж
тем более на французский пролетариат, который научился неплохо разбираться в
политической фразеологии. Была опасность, что массы могут вообще с презрением
отвернулся от социалистических политиков [Итальянские социалисты на самом деле
отклонили приглашение войти в состав кабинета, с которым трижды обращался к ним
Джолитти (Giolitti, 1842-1928, лидер итальянской Либеральной партии,
премьер-министр Италии в 1903, 1906 и 1911 гг.).].
На самом деле эта опасность была вполне реальной. Массы действительно начали
отворачиваться от социалистов. Насмотревшись, как и вся страна, на то, какое
жалкое зрелище представляет собой неумелая, некомпетентная и легкомысленная
власть, порожденная расстановкой общественных сил, которую мы попытались описать
выше, они потеряли доверие к государству, к политикам, к разного рода писакам и
ни к кому из них не питали уважения, да и вообще во всем и во всех разуверились,
за исключением некоторых великих деятелей прошлого. Часть промышленного
пролетариата сохраняла свою католическую веру. Другие просто плыли по течению. А
для тех, кому удалось побороть свои буржуазные пережитки, синдикализм
представлялся гораздо более привлекательным, чем любой из имевшихся видов
чистого социализма, сторонники которого, судя по всему, обещали повторить игрища
буржуазных партий, разве только в меньших масштабах. Разумеется, немаловажную
роль сыграла в этом и французская революционная традиция, прямым наследником
которой был синдикализм.
Ведь синдикализм - это не просто революционный тред-юнионизм. Он многолик и в
ряде случаев не имеет никакого отношения к последнему. Синдикализм аполитичен и
антиполитичен в том смысле, что он презирает действия, проводимые через органы
традиционной политической власти вообще и через парламент в частности, а также
любые попытки воздействовать на эти органы. Он антиинтеллектуален в том смысле,
что он презирает конструктивные программы, основанные на теориях, и отвергает
руководство интеллигентов. Он действительно обращен к инстинктам рабочего
человека - не то что марксизм, который обращен лишь к представлениям
интеллигентов об этих инстинктах, - обещая рабочему понятные ему вещи -
например, захватить цех, где он работает, причем захватить его с помощью силы, в
крайнем случае с помощью всеобщей забастовки.
Надо сказать, что в отличие от марксизма или фабианства, синдикализм не может
увлечь тех, кто хоть немного знаком с экономической наукой и социологией. Дело в
том, что в нем нет разумного начала. Те писатели, которые, исходя из гипотезы,
что все на свете поддается разумному объяснению, пытаются подвести под него
теоретический базис, неизбежно его выхолащивают. Некоторые связывали его с
анархизмом, который в качестве социальной философии совершенно ему чужд по своим
источникам, целям и идеологии, - хотя поведение последователей Бакунина из числа
рабочих в 1872-1876 гг. было похоже на поведение синдикалистов. Другие пытались
относить его к марксизму, усматривая в нем частный случай последнего,
характеризующийся применением особой тактики, и тем самым итерировали все, что
есть наиболее важного в обоих. Третьи конструировали новый вид социализма,
который должен был функционировать как платоновская идея синдикализма - так
называемый "гильдейский социализм", однако при этом они были вынуждены навязать
движению определенную схему высших ценностей, хотя именно отсутствие последних
является одним из его самых характерных признаков. Те, кто организовал и
возглавил Всеобщую конфедерацию труда (Confederation Generate du Travail) на ее
синдикалистском этапе (1895-1914 гг.), были в большинстве своем подлинными
пролетариями или деятелями профсоюзного движения или и теми, и другими
одновременно. Они были преисполнены негодования и желания бороться. Их нимало не
заботила мысль о том, что они станут строить на развалинах в случае своей
победы. Разве самой по себе победы еще не достаточно? Почему же мы должны
отрицать ту истину, которой изо дня в день учит нас жизнь - а именно, что
существует абстрактное желание подраться, которое не нуждается ни в каких
обоснованиях и не знает других целей, кроме победы как таковой?
Но заполнить пустоту, стоящую за грубым насилием, может, сообразуясь со своим
личным вкусом, всякий интеллигент. А само насилие, окрашенное в цвета
антиинтеллектуализма и антидемократизма, в условиях распада цивилизации, которую
по разным причинам так ненавидят многие, приобретает новый грозный смысл. Те,
кто ненавидел капиталистическое общество не столько за его экономические
порядки, сколько за демократический рационализм, не могли найти опору в
ортодоксальном социализме, который сулит еще больший рационализм. Их
интеллектуальному антиинтеллектуализму - будь то ницшеанского или
бергсонианского толка - синдикалистский антиинтеллектуализм вполне мог
импонировать в качестве дополнения (специально для народных масс) к их
собственным убеждениям. Так родился этот весьма странный альянс, и синдикализм в
конце концов обрел своего теоретика в лице Жоржа Сореля (Sorel).
Разумеется, любые революционные движения и идеологии, сложившиеся в одно и то же
время, всегда имеют много общего. Будучи порождениями одного и того же
социального процесса, они неизбежно дают во многом схожие ответы на схожие
вопросы. Кроме того, в своих потасовках они не могут что-то друг у друга не
перенять. Наконец, многие из них просто не могут найти себе места и когда по
незнанию, когда по трезвому расчету смешивают взаимоисключающие принципы,
образуя собственные доктрины-гибриды. Все это сбивает с толку исследователей,
благодаря чему мы и имеем сегодня такое богатство трактовок. Особенно трудно
разобраться в случае с синдикализмом, который знал лишь короткий период
расцвета, а затем его идейные вожди от него отступились. Тем не менее, как бы мы
ни расценивали значение синдикализма для Сореля и значение Сореля для
синдикализма, его "Размышления о насилии" (Reflexions sur la Violence) и
"Иллюзии прогресса (Illusions du Progres) помогут нам прояснить ситуацию. То,
что его экономическая теория и социология не имели ничего общего со взглядами
Маркса, само по себе еще ни о чем не говорит. Но оказавшись в самой середине
бурного потока антиинтеллектуализма, социальная философия Сореля проливает свет
на первую практическую манифестацию той социальной силы, которая была и остается
революционной в том смысле, в каком никогда не был революционен марксизм.
5. Социал-демократическая партия Германии и ревизионизм. Австрийские социалисты
Но все же, почему английские методы и тактика не получили распространения в
Германии? Откуда вдруг такой успех марксизма, разжигавшего противоречия и
расколовшего всю страну на два враждебных лагеря? Это бы еще можно было как-то
понять, если бы в Германии не было других социалистических партий, которые
добивались социальных преобразований, или если бы правящая верхушка оставалась
глухой к их предложениям. Однако правительство Германии относилось к социальным
запросам эпохи не менее, а более чутко, чем английские политики, а работу
фабианцев с неменьшим успехом выполняла очень похожая на них группа.
Германия не только не отставала в вопросах "социальной политики", но и задавала
в них тон, по крайней мере до принятия законов о социальной защите, связанных с
именем Ллойда Джорджа. К тому же законы о социальной защите населения
принимались в этой стране не под давлением ожесточенной борьбы снизу, а по
инициативе самого правительства. Закон о социальном страховании был принят с
подачи Бисмарка. Разработкой этого закона по распоряжению Вильгельма II
занимались консервативные сановники (фон Берлепш, граф Посадовский), которые
включили в пего ряд новых мер, не предусмотренных первоначальным вариантом.
Созданные в соответствии с принятым законом институты социальной защиты были
поистине замечательным достижением и именно так они расценивались во всем мире.
Одновременно были сняты оковы с профсоюзного движения и отношение
государственных властей к забастовкам резко изменилось.
Монархические одежды, в которые все это было облечено, несомненно, отличали
германский вариант от английского. Но различие это шло на пользу дела. После
краткого периода уступок экономическому либерализму (названного критиками
"манчестеризмом") монархия просто вернулась к своим прежним традициям и стала
делать mutatis mutandis (с учетом перемен - лат.) для рабочих то, что раньше она
делала для крестьянства. Государственная гражданская служба, которая в Германии
была значительно более развита и располагала существенно большими полномочиями,
чем в Англии, обеспечивала превосходный механизм управления и обильно питала
законодательство новыми идеями и законотворческими талантами. К тому же она была
не менее восприимчива к предложениям по социальным реформам, чем английская.
Состоявшие в основном из безденежных юнкеров, - многие из которых не имели иных
средств к существованию, кроме своего поистине спартанского жалования, - целиком
отдававших себя служению государству, высокообразованных и компетентных, весьма
критично настроенных по отношению к капиталистической буржуазии, государственные
служащие Германии в области социальных реформ чувствовали себя как рыба в воде.
Обычно германская бюрократия получала новые идеи и предложения от своих
университетских профессоров, "катедер-социалистов". Как бы мы ни относились к
научным достижениям профессоров, которые объединились в Союз социальной политики
(Verеin fur Sozialpolitik) [Я бы очень рекомендовал своим читателям ознакомиться
с краткой историей этой уникальной организации, которая красноречиво говорит о
том, какой же на самом деле была Германская империя, хотя работа, к которой я их
отсылаю, так и не была и, по-видимому, уже не будет переведена на английский
язык. Ее автор несколько десятков лет был бессменным секретарем Союза, а
изложенная им без всяких прикрас история производит глубочайшее впечатление
именно благодаря своей безыскусности. (Franz Boese. Geschichte des Vereins fiir
Sozialpotitik. Berlin, 1939).], даже если их трудам часто не хватало научной
изысканности, они пылали подлинным рвением к социальным реформам и весьма
успешно способствовали их распространению. Мужественно отстаивая свои принципы
перед лицом недовольства буржуазии, они не только разрабатывали конкретные меры
практических реформ, но также пропагандировали самый дух реформаторства. Как и
фабианцев, их в первую очередь интересовали ближайшие задачи и они резко
осуждали классовую борьбу и революцию. Но как и фабианцы, они знали, к чему они
идут - знали и не имели ничего против того, что в конце их пути маячил
социализм. Конечно, государственный социализм в том виде, в каком они его себе
представляли, был социализмом национальным и консервативным, но он не был ни
фальшивкой, ни утопией.
Остальной мир никогда не понимал этих особенностей социальной структуры Германии
и природу порожденной ею конституционной монархии или во всяком случае другие
страны позабыли то, что когда-то, возможно, и знали по собственному опыту. Но
если бы истина приоткрылась, нам было бы еще труднее понять, каким образом в
этой далекой от плутократии среде выросла величайшая - из всех социалистических
партий - партия, стоявшая на чисто марксистской платформе, употреблявшая
непревзойденную по злобности марксистскую фразеологию, объявившая своей целью
борьбу против безжалостной эксплуатации и государства, которое она называла
"рабом погонщиков рабов". Вряд ли такое можно объяснить "логикой объективной
социальной ситуации".
Ну что ж, я полагаю, что мы должны еще раз признать, что в краткосрочном аспекте
(а 40 лет в таких вопросах - это очень короткий период) неправильный выбор
методов и ошибки, неумелые действия отдельных личностей и целых коллективов
могут сыграть такую роль, которую одной логикой не объяснишь. Можно попытаться
найти и другие причины, но боюсь, они мало что добавят к нашему пониманию. В
отдельных землях шла, конечно, борьба за расширение избирательного права. Но
большая часть вопросов, сильнее всего волновавших промышленный пролетариат, была
в компетенции имперского парламента (рейхстага), а что касается выборов в
парламент, то Бисмарк с самого начала ввел всеобщее избирательное право для
мужчин. Важнее была протекционистская политика защиты сельского хозяйства, и в
результате - дорогой хлеб. Несомненно, это сильно отравляло атмосферу, особенно
потому, что больше всего от этой дороговизны выигрывали крупные и средние
помещики Восточной Пруссии, а вовсе не крестьянство. Однако о силе давления с
этой стороны говорит тот факт, что где-то около 1900 г. эмиграция практически
сошла на нет. Нет, ответ следует искать не здесь.
Ах, уж эта неумелость плюс немецкие манеры! Возможно, что-то прояснится, если
провести очевидную аналогию с поведением Германии в области международных
отношений. До 1914 г. колониальные и другие амбиции Германии на международной
арене были - сейчас, по прошествии стольких лет, наверно, уже можно так сказать
- весьма скромными, особенно если сравнивать их с теми четкими и результативными
действиями, с помощью которых расширяли свои империи Англия и Франция. Ничего из
того, что Германия фактически совершила или обнаружила намерение совершить, не
идет ни в какое сравнение, скажем, с Тель-Эль-Кебиром или с Англо-бурской
войной, с завоеванием Туниса или французским Индокитаем. Куда менее скромными и
куда более агрессивными были речи, которые произносили германские политики,
невыносимо наглой и вызывающей была сама манера, в которой формулировались
любые, даже самые скромные притязания. Хуже того, Германия никогда не
придерживалась какой-то одной четкой политической линии: неистовые атаки шли то
в одном направлении, то в другом, перемежаясь шумными отступлениями,
недостойными уступками и совершенно неуместными попытками все переиграть, и так
далее, пока международное общественное мнение, наконец, не прониклось
окончательно по отношению к Германии отвращением и тревогой [Хотелось бы, чтобы
меня правильно поняли. Я ни в коем случае не приписываю эту политику Вильгельму
II - ни целиком, ни в первую очередь. Он отнюдь не был второстепенным
правителем. К тому же он вполне заслужил ту характеристику, которую дал ему
князь Бюлов (Bulow, 1849-1929, германский государственный деятель, в 1900-1909
гг. рейхсканцлер Германии) в своей, пожалуй, самой необычной речи в защиту
монарха, которую когда-либо слышали стены парламента: "Вы можете говорить что
угодно, но он не филистер". Да, действительно, он рассорился с единственным
человеком, который мог бы научить его премудростям его ремесла, однако те, кто
осуждает его поведение по отношению к Бисмарку, не должны забывать что главным
поводом для ссоры послужило преследование социалистов, которому император
намеревался положить конец, а также принятие крупномасштабной программы реформы
социального законодательства. Если отбросить в сторону слова и просто попытаться
осмыслить логику движущих мотивов императора по его делам из года в год, то сам
собой напрашивается вывод, что по многим великим вопросам эпохи истина была на
его стороне.]. Аналогичным образом складывались обстоятельства и во внутренних
делах страны.
Фатальную ошибку совершил на самом деле не Вильгельм, а Бисмарк. Ошибка эта
заключалась в его попытке подавления социалистического движения силой,
объяснимой разве что предположением, что он имел совершенно неправильное
представление о природе проблемы Кульминацией этой политики был Закон о
социалистах (Sozialistengesetz), который он провел в 1878 г. и который оставался
в силе до 1890 г., когда на его отмене настоял Вильгельм II. Иначе говоря, закон
этот оставался в силе достаточно долго, чтобы научить партию уму-разуму и
заставить ее выбрать своими вождями тех, кто изведал тюрьму и ссылку и кто в
значительной мере перенял менталитет заключенных и ссыльных. Благодаря роковому
стечению обстоятельств случилось так, что именно это определило весь ход
последующих событий. Ведь эти пережившие ссылку люди более всего ненавидели
милитаризм и идеологию военной славы. Со своей стороны монархия, во всех прочих
отношениях с пониманием относившаяся к тому, что умеренные социалисты считали
ближайшими практическими целями, ненавидела глумление над армией и над военной
славой 1870 г. Именно это и ничто другое заставило и ту, и другую сторону
считать друг друга не просто противниками, но и врагами. Добавьте сюда еще
марксистскую фразеологию на партийных съездах - как бы очевидно академична она
ни была - и вышеупомянутое неистовство, и картина будет полной. Никакое
социальное законодательство, никакое законопослушное поведение не помогло
преодолеть это взаимное non possumus (невозможность - лат.), этот картонный
барьер, через который оба воинства бросали друг другу оскорбления, строили друг
другу страшные рожи, разили друг друга словами - и все это не желая причинить
никакого серьезного зла.
Из такого положения дел возникла ситуация, которая, несомненно, представляла
определенную опасность - огромная власть без ответственности всегда опасна, - но
вовсе не была такой угрожающей, как это может показаться. Федеральное
правительство и правительства земель - или бывшие государственные служащие,
получившие министерские должности, из которых эти правительства формировались, -
заботились в первую очередь о том, чтобы власть была честной и компетентной,
чтобы законодательство было эффективным и в целом прогрессивным, чтобы армии и
флоту был выделен достаточный бюджет. Ни одной из этих целей социалисты,
голосовавшие против, серьезно не повредили. В частности, принятие военного
бюджета в большинстве случаев обеспечивалось за счет поддержки значительного
большинства населения. В свою очередь Социал-демократическая партия Германии,
возглавляемая Августом Бебелем, была поглощена стремлением укрепить и расширить
ряды своих сторонников, число которых действительно возрастало не по дням, а по
часам. Правительство не сильно вмешивалось в этот процесс, поскольку бюрократия
скрупулезно соблюдала букву закона, предоставлявшего всю полноту свободы,
которая только требовалась для партизанских действий [Неприятности со стороны
властей, безусловно, имели место, а социалисты, конечно, выжимали все, что было
можно, из любых действий, которые, хотя бы и с натяжкой, можно было отнести к
подобным помехам. Но такого рода противостояние никогда не достигало опасной
остроты, о чем, кстати говоря, достаточно красноречиво свидетельствует история
самого социалистического движения с 1890 г. до начала первой мировой войны.
Кроме того, политика такого рода на самом деле только играет на руку
"преследуемой" партии.]. И стоящая у власти бюрократия, и партия имели основания
быть благодарными друг другу, особенно во времена правления Бюлова, за
возможность куда-то выпустить пар из котла своего красноречия, что было так
необходимо обеим.
Таким образом, партия не только разрасталась, причем достаточно быстро, но и
приобретала стабильность. Появилась партийная бюрократия, партийная пресса,
появились свои государственные деятели высокого ранга, получавшие высокие доходы
и вообще весьма респектабельные во всех смыслах этого слова, в том числе и в
смысле буржуазной респектабельности. Появилось рабочее ядро, для которого
членство в партии было не столько вопросом выбора, сколько чем-то само собой
разумеющимся. Все больше становилось "врожденных" партийцев, обученных
беспрекословному приятию ее руководства и ее катехизиса, который для некоторых
из них означал то же самое, что религиозный катехизис значит для среднего
человека сегодня.
Всему этому в немалой степени способствовала неспособность несоциалистических
партий эффективно бороться за голоса рабочих. Было, правда, и исключение.
Центристская (католическая) партия, с одной стороны, имела в своем распоряжении
все необходимые таланты, поскольку она пользовалась поддержкой духовенства
исключительно высоких способностей, и, с другой стороны, была готова бороться за
голоса рабочих, решившись пойти по пути реформ настолько далеко, насколько это
было возможно, не вызывая недовольства своего правого крыла и выбрав в качестве
своей платформы доктрины папских энциклик Immortale Dei (1885) и Rerum Novarum
(1891) [Заметим попутно интересный (почти в американском духе) феномен: в лице
центристов мы имеем партию, в которой были представлены почти все оттенки мнений
по экономическим и социалистическим вопросам, которые вообще только возможны,
начиная с самого закоренелого консерватизма и кончая радикальным социализмом, и
которая несмотря на это оставалась мощнейшим двигателем политической жизни. Люди
самого разного склада, самого разного происхождения, движимые различными
желаниями, крайние демократы и крайние автократы настолько слаженно работали,
что им могли бы позавидовать марксисты - и все это единственно благодаря их
преданности католической церкви.]. Но все остальные партии, пусть по разным
причинам и в неодинаковой степени, питали стойкое недоверие, если не сказать
враждебность, к промышленному пролетариату и никогда даже не пытались завоевать
на свою сторону сколько-нибудь значительное число рабочих избирателей. Рабочим
же, за исключением ревностных католиков, соответственно не оставалось ничего
другого, кроме как обратить свои взоры к Социал-демократической партии. Подобная
ситуация представляется абсурдной в свете английского и американского опыта, но
социалистической армии действительно было позволено маршем вступить на
политически незащищенную территорию под аккомпанемент шума и недовольства по
поводу ужасной опасности, которую она представляет.
В связи с вышесказанным мы уже можем понять то, что на первый взгляд кажется
совершенно необъяснимым, а именно то, почему германские социалисты так крепко
держались за марксистское учение. Для сильной партии, которая могла позволить
себе иметь собственное учение и при этом была лишена не только политической
ответственности, но даже перспективы когда-нибудь взять ее на себя, естественно
было сохранять чистоту учения Маркса, раз уж она его приняла. Такое чисто
негативное отношение к несоциалистическим реформам и ко всем действиям
буржуазного правительства вообще - что, как мы видели выше, составляло
тактическую уловку, рекомендованную Марксом на все случаи жизни за очень редким
исключением, - было ей на самом деле навязано обстоятельствами. Ее вожди не были
ни безответственными людьми, ни отчаянными безумцами. Однако они понимали, что в
данной ситуации партии не оставалось ничего другого, кроме как критиковать и
выше держать свое знамя. Любое отступление от революционного принципа было бы
совершенно неоправдано. Это могло бы только дезорганизовать последователей, но
не дало бы пролетариату ничего или почти ничего сверх того, что он и так уже
получил, причем получил не столько из рук других партий, сколько из рук
монархической бюрократии. Те минимальные выгоды, которых можно было бы добиться,
вряд ли заслуживали того, чтобы рисковать партией. Таким образом, серьезные,
законопослушные люди, патриоты продолжали твердить безответственные лозунги о
революции и предательстве. Кровавые последствия этих шагов, как ни странно,
связаны в основном с людьми вполне мирной наружности, "очкариками", счастливо
сознававшими, что им вряд ли когда-нибудь придется претворять эти лозунги в
жизнь.
Вскоре, однако, у некоторых из них в душу закралось опасение, что в один
прекрасный день революционная болтовня может столкнуться с одним из самых
убийственных орудий в политическом споре - с насмешкой. Возможно, именно
предчувствие такого рода, а может - просто понимание того, что разрыв между
марксистской фразеологией и социальными реалиями того времени стал уже до
смешного велик, заставило не кого-нибудь, а самого Энгельса объявить с высокой
трибуны, т.е. во введении, написанном им к новому изданию работы Маркса
"Классовая борьба во Франции" [Рязанову удалось показать, что редактор этой
книги достаточно вольно обошелся с текстом Энгельса. Но как бы сильно не исказил
редакторский карандаш смысл написанного Энгельсом, упомянутую выше мысль это не
затронуло. См.: Ryazanov. Karl Marx and Friеdrich Engels (translated by
Kunitz.). 1927.], о том, что уличные бои все же сопряжены с определенными
неудобствами и что правоверным не обязательно в них вступать (1895 г.).
Эта своевременная и скромная поправка вызвала ярость со стороны горстки горячих
голов, не допускавших никаких компромиссов. Особенно старалась г-жа Роза
Люксембург - она буквально превзошла самое себя в гневных обличениях по адресу
старины Энгельса. Однако партия в целом согласилась с этой поправкой - не
исключено, что она была воспринята со вздохом облегчения - и впоследствии даже,
по-видимому тактично, сделала и другие осторожные шаги в том же направлении.
Однако когда Эдуард Бернштейн недрогнувшей рукой взялся "ревизовать" все
строение партийного вероучения целиком, поднялся страшный шум. После того, что я
сказал о сложившейся в то время ситуации, это не должно показаться странным.
Даже самая мирская партия знает о том, как опасно вносить изменения в любой
сколько-нибудь серьезный пункт своей программы. Если же говорить о партии, чья
программа и само существование были основаны на вероучении, каждая деталь
которого была проработана с поистине богословским усердием, то коренная реформа
неизбежно привела бы к глубочайшим потрясениям. Это вероучение было объектом
почти религиозного почитания. Ему служили уже четверть века. Именно под его
знаменем партия добивалась своих успехов. Это было то единственное, что партия
могла с гордостью предъявить. И вдруг любимую революцию - которая была для них
тем же, чем второе пришествие было для ранних христиан, - совершенно
бесцеремонно хотят отменить. Не будет больше ни классовой борьбы, ни милых
сердцу военных кличей. Вместо них - сотрудничество с буржуазными партиями. И все
это раздается из уст представителя старой гвардии, бывшего ссыльного, к тому же
милейшего человека и всеобщего любимца!
Но Бернштейну [Особый интерес в этой связи представляют две его книги: "Проблемы
социализма и задачи социал-демократии" (Die Voraussеtzungеn dеs Sozialismus und
die Aufgabеn dеr Sozialdеmokratic, 1899), переведенная на английский язык
Э.Харви в 1909 г., и "К истории и теории социализма" (Zur Geschichtе und Theoriе
des Sozialismus, 1901).] и этого было мало. Своими кощунственными руками он
посмел коснуться священных основ учения. Он атаковал его гегельянские корни.
Подверг острой критике трудовую теорию стоимости и теорию эксплуатации. Он
усомнился в неотвратимости социализма и свел все к банальной "желательности". Он
неодобрительно относился к экономической интерпретации истории и утверждал, что
кризисы не погубят капиталистического дракона, наоборот, со временем капитализм
станет более стабильным. Рост обнищания - это, конечно, сплошные выдумки.
Буржуазный либерализм породил вечные ценности, которые следует попытаться
сохранить. Он даже осмелился заявить, что пролетариат - это еще не все. Подумать
только!
Разумеется, такого партия позволить не могла. Это было бы совершенно
недопустимо, даже если бы Бернштейн был неопровержимо прав по всем пунктам,
поскольку вероучения, воплощенные в организации, нельзя реформировать методом
всесожжения. Но он не был неопровержимо прав. Человек он был прекрасный, но как
теоретик Марксу не чета. Как мы уже видели в первой части, он слишком далеко
зашел в своей критике экономической интерпретации истории, которую вряд ли до
конца понимал. Он также излишне энергично утверждал, что ход развития сельского
хозяйства опровергает Марксову теорию концентрации экономической власти. Были и
другие моменты в его рассуждениях, которые вызывали убедительные возражения,
поэтому защитнику ортодоксального учения Карлу Каутскому [С тех самых пор
Каутский, основатель и главный редактор Nеuе Zeit и автор ряда научных трудов по
марксистской теории, неизменно занимал позицию, которую можно охарактеризовать
только в церковных терминах, отстаивая "революционное" учение сперва в борьбе с
ревизионизмом, а некоторое время спустя - в борьбе с большевистской ересью. Он
был ученым до мозга костей и не умел располагать к себе людей, как это делал
всеобщий любимец Бернштейн. В целом, однако, оба крыла партии можно поздравить с
тем, насколько высок был интеллектуальный и моральный уровень их лидеров.] не
представляло особого труда отстоять свои позиции - или но крайней мере некоторые
из них. Нельзя также с уверенностью судить и о том, выиграла бы партия, если бы
тактические рекомендации Бернштейна были приняты. Несомненно, во всяком случае,
что какая-то часть членов от партии бы откололась. Серьезно пострадал бы также
ее престиж. При этом, как уже было сказано, никаких непосредственных выгод этот
шаг бы не дал. Очень многое, следовательно, говорило в пользу именно
"консервативного" подхода.
В подобной ситуации взятый Бебелем курс не был настолько неразумным и
диктаторским, как в то время представлялось его попутчикам и прочим критикам.
Бебель резко осудил ревизионизм, даже нарочито резко, чтобы не упустить из-под
своего контроля левое крыло. На Ганноверском (1899 г.) и Дрезденском (1903 г.)
съездах он предал его анафеме. Но он же позаботился и о том, чтобы все
резолюции, вновь подтверждающие классовую борьбу и другие символы веры, были
сформулированы таким образом, чтобы оставить ревизионистам возможность
покориться. Они и покорились, и никаких других мер против них предпринято не
было, хотя я думаю, что хлыстом вокруг них пощелкивали. Самому Бернштейну было
даже позволено при поддержке партии войти в состав рейхстага. Фон Фольмар
[Фольмар (Vollmar) Георг (1850-1922) - один из лидеров реформистского крыла
германской социал-демократии. Призывал к союзу с либералами. - Прим. ред.] также
остался в лоне церкви.
Профсоюзные лидеры пожимали плечами и бормотали что-то о бессмысленности
пережевывания догматической жвачки. Сами-то они всю жизнь были ревизионистами.
Но поскольку партия не вмешивалась в их насущные дела и не требовала от них
чего-то такого, что было бы им сильно не по нраву, они не слишком по этому
поводу переживали. Они взяли под свою защиту некоторых ревизионистов, а также
некоторые их печатные органы. Они дали ясно понять, что партийная философия
может быть разной, а дело есть дело. Но это и все, что они нашли нужным сказать.
Ревизионисты-теоретики, которым учение не было безразличным, и сочувствующие из
числа несоциалистов (некоторые из них сами не прочь были бы вступить в
социалистическую партию, если бы она не призывала к классовой борьбе и
революции) придерживались, разумеется, иной точки зрения. Именно они заговорили
о партийном кризисе и горестно покачивали головами в связи с вопросом о будущем
партии. У них к тому были все основания. Ведь их собственное будущее в рядах
партии или рядом с ней действительно было поставлено под угрозу. И действительно
Бебель, который никогда не был теоретиком и не любил кабинетных либералов, не
теряя времени пригрозил им, чтобы они держались подальше от его владений.
Рядовых же членов партии вся эта возня в верхах мало беспокоила. Они шли за
своими вождями и повторяли их лозунги, и так продолжалось до тех пор, пока все
они не встали под ружье, чтобы защитить свою страну, нисколько не беспокоясь о
том, что по этому поводу сказали бы Маркс или Бебель.
На ряд интересных наблюдений наводит сравнение рассмотренных выше событий с тем,
что происходило в Австрии [Под Австрией я здесь подразумеваю западную часть
Австро-венгерской монархии, которая с 1866 г. имела свой парламент и
правительство (правда, в этом правительстве не было военного ведомства и
министерства иностранных дел), отношения которых с парламентом и правительством
восточной части - Венгрии, или, говоря официальным языком, "земель Священной
короны св. Стефана", строились на основе равноправия.], где было много похожего,
но были и свои отличия. Как и следовало ожидать, исходя из существенно более
медленного развития капитализма в этой стране, социалистической партии Австрии
потребовалось на двадцать лет больше времени, чтобы превратиться в важный фактор
на политической арене. Медленно набирая силу от первых крошечных ростков, не
отличавшихся особой респектабельностью, она наконец была учреждена как партия в
1888 г. (Хайнфельдский съезд) под руководством Виктора Адлера, которому удалось
решить почти безнадежную задачу - объединить социалистов всех национальностей,
населявших страну, в единую партию и который с непревзойденным мастерством
руководил этой партией в течение следующих тридцати лет.
Официально эта партия также считалась марксистской. Небольшой кружок талантливых
евреев, которые составили ее интеллектуальное ядро [Время от времени среди них
появлялся и Троцкий, в то время носивший еще фамилию Бронштейн, который, похоже,
испытал влияние австрийских социалистов.], так называемые "неомарксисты", внесли
даже, как мы видели в первой части, заметный вклад в развитие марксистской
доктрины. Они твердо шли по пути, указанному Марксом, и хотя где-то им
приходилось этот путь подправлять, они ожесточенно и умело сражались со всеми
другими, кто пытался это делать, и всегда хранили верность революционной
идеологии в ее самой бескомпромиссной форме. Отношения с германской партией у
них были самые тесные и теплые. В то же время всем было хорошо известно, что
Адлер никакого баловства не допустит. В силу разных причин культурного и
национального свойства он пользовался в своей партии гораздо большим авторитетом
среди сторонников крайних взглядов, чем Бебель в своей. Он мог позволить им
собираться в своих любимых кафе и исповедовать любой марксизм, какой им
вздумается, и использовать их в своих целях, когда считал нужным, не позволяя им
при этом вмешиваться в те вопросы, которые имели для него первостепенное
значение, а именно - в вопросы партийной организации и партийной печати,
всеобщего избирательного права, введения прогрессивных законов и (не
удивляйтесь!) эффективного функционирования государственной власти. Такое
сочетание марксистской теории и реформистской практики прекрасно всех
устраивало. Австрийские правительства вскоре обнаружили, что в лице
социалистической партии они имеют союзника, по своей важности не уступающего ни
церкви, ни армии, союзника, который исходя из своих собственных интересов,
несомненно, будет поддерживать центральную власть в ее беспрестанной борьбе с
обструкционистскими национальными оппозициями, особенно немецкой и чешской. Эти
правительства - в основном они состояли из чиновников, как в Германии, хотя со
стороны короны беспрерывно делались попытки ввести в них политиков, хотя бы на
правах министров без портфелей, - стали тогда всячески выказывать партии свою
благосклонность, и партия отвечала им полной взаимностью [Прием, к которому
неоднократно прибегали социалисты, чтобы помочь правительству, заключался в
следующем. Когда обструкционистам из числа националистов случалось парализовать
парламент и все дела заходили в тупик, социалисты делали "срочный" запрос об
обсуждении бюджета. Дело в том, что срочный запрос, должным образом поданный,
практически означал, что мера, объявленная в нем "срочной" будет принята к
обсуждению, постольку для этого нужно было только набрать большинство (а в
случае бюджета большинство набиралось всегда), независимо от тех формальных
правил парламентской процедуры, выполнение которых обструкционисты делали
невозможным.]. А когда одно из этих правительств (кабинет государственных
чиновников, возглавляемый бароном Гаучем) поставило вопрос о всеобщем
избирательном праве, Адлер, не встретив со стороны своих последователей ни
малейшего сопротивления, смог публично объявить, что на данный момент социалисты
являются "правительственной партией", хотя им никто не предлагал занять
государственную должность, а если бы и предложили, то для них это было бы
неприемлемым [Как я полагаю, главное препятствие здесь заключалось в
непреклонной позиции германской партии по этому вопросу. Щепетильность самих
австрийских социалистов была на втором месте. Нелюбовь австрийской бюрократии и
престарелого императора, если они се и испытывали, стояла лишь на третьем месте
среди причин, помешавших социалистам осуществить этот шаг.].
6. Второй Интернационал
Тот пункт программы марксистских партий, в котором шла речь об их
интернациональных связях, призывал к созданию международной организации
наподобие уже несуществовавшего тогда Первого Интернационала. Никакие другие
социалистические и лейбористские группы не могли с точки зрения марксистского
учения считаться интернациональными. Однако отчасти из-за доставшегося им по
наследству буржуазного радикализма, отчасти из-за нелюбви к правительствам,
составленным в основном из представителей привилегированных классов, социалисты
всех стран приобрели, пусть не в одинаковой степени, интернационалистские и
пацифистские взгляды, поэтому мысль о международной кооперации была для них
естественной. Воплощением такого соглашения стал учрежденный в 1889 г. Второй
Интернационал, который хотя и пытался примирить непримиримое, просуществовал
вплоть до 1914 г. Я ограничусь лишь несколькими замечаниями по этому поводу.
Существовало бюро Интернационала, проходили съезды с прениями по важнейшим
вопросам теории и тактики, но если судить по конкретным результатам, то значение
Второго Интернационала вполне можно приравнять нулю. Именно так его и оценивали
революционные активисты и лейбористы. Однако если уж на то пошло, то организация
эта и не предназначалась для каких-либо конкретных действий; любые действия,
будь то революционные или реформистские, в то время были возможны только на
становом, но никак не на международном уровне. Задачей Второго Интернационала
было установить связь между входившими в него партиями и группами, выработать
единые взгляды, согласовать планы действий, одернуть безответственных и
поторопить медлительных, создать, насколько ото возможно, международное
социалистическое общественное мнение. Все это с социалистических позиций было
исключительно важно и нужно, хотя по самой природе вещей положительных
результатов пришлось бы ждать целые десятилетия.
Соответственно члены бюро во главе с секретарем вовсе не были руководящим
советом международного социализма. Им не нужно было ни формировать политику, ни
спускать программы, как это было в случае с Первым Интернационалом.
Социалистические партии и лейбористские группы отдельных стран сохраняли полную
независимость и право вступления в любые другие международные организации
отвечавшие их конкретным интересам. Участие профсоюзов - а также кооперативов и
просветительских организаций - не только не возбранялось, но даже всячески
приветствовалось, хотя ведущей роли они не играли. Что же касается национальных
социалистических партий, то при всей их независимости членство во Втором
Интернационале сплачивало их вокруг общей платформы, хотя платформа эта была
настолько широка, что на ней свободно уживались и Стаунинг и Брантинг [Стаунинг
Торвальд (1873-1942) - председатель датской Социал-демократической партии в
1910-1942 гг. Брантинг Карл-Яльмар (1860-1925) - один из основателей шведской
Социал-демократической партии.], с одной стороны, и Ленин и Гед - с другой.
Среди членов этой международной организации наверняка были такие, которые
презирали других за их трусливую осторожность, а те в свою очередь осуждали
первых за их опрометчивость и радикализм. Иногда дело доходило чуть ли не до
открытой потасовки. В целом, однако, и те и другие прошли в его стенах неплохую
школу социалистической дипломатии. Поскольку подобный modus vivendi [способ
существования - лат.], когда у единомышленников есть простор для разногласий,
был единственно возможным, это уже само по себе было большим достижением.
Как ни странно, добиться этого удалось в первую очередь благодаря усилиям
немецких социалистов при поддержке русских, а также гедистов. Именно немецкие
социалисты были великой Марксистской партией с большой буквы и именно они
облекли общую платформу в марксистские одежды. Впрочем, они отдавали себе ясный
отчет в том, что большинство представителей социалистических сил других стран
марксистами не были. Для них все дело сводилось к тому, чтобы поставить свою
подпись под тридцатью девятью пунктами общей декларации, сохраняя за собой
полную свободу их толкования. Естественно, что это неприятно поразило наиболее
ревностных из правоверных марксистов, которые заговорили о том, что вера
приходит в упадок, что она сводится к вопросу о форме, за которой не стоит
никакого содержания. Руководители немецких социалистов с этим, однако, мирились.
Они терпеливо выслушивали даже откровенную ересь, на которую бы яростно
обрушились у себя дома. Бебель точно знал, что он может себе позволить, а что -
нет, и что его терпеливость, которая, кстати говоря, была тут же оплачена
уступками с английской стороны, в конце концов себя оправдает, да так оно
наверняка и произошло бы, если бы не война. И потому он маневрировал, стараясь
укрепить пролетарский фронт, надеясь со временем вдохнуть в него новые жизненные
силы, проявляя при этом такие выдающиеся способности идти на компромисс, что,
обладай ими германская дипломатия, первой мировой войны, возможно, удалось бы
избежать.
Некоторых результатов все же удалось достичь. Довольно неконкретные прения,
шедшие все первое десятилетие, сосредоточились наконец на внешней политике и
начали было уже вырисовываться контуры общей позиции. Это был бег наперегонки со
временем. Время опередить не удалось. Сегодня всякий летописец, обращающийся к
той эпохе, чувствует себя вправе осудить Второй Интернационал за неудачу
международного социалистического движения накануне военной катастрофы. Однако
такая оценка представляется весьма поверхностной. Внеочередной съезд в Базеле
(1912 г.) с его призывом к рабочим всех стран напрячь все силы, чтобы сохранить
мир, - это было, несомненно, все, что можно было сделать в тех условиях. Призыв
ко всеобщей забастовке, обращенный к международному пролетариату, который
существовал только в воображении горстки интеллигентов, был бы не более, а
скорее всего менее действенной мерой. Достичь возможного - это успех, а не
поражение, каким бы несоразмерным обстоятельствам этот успех в конце концов не
оказался. Если уж говорить о поражении, то его потерпел не Второй Интернационал,
а национальные социалистические партии на внутренних фронтах своих стран.
<< | >>
Источник: Йозеф Шумпетер.. Капитализм, Социализм и Демократия: Пер. с англ. /Предисл. и общ. ред. В.С. Автономова. — М.: Экономика,1995. - 540 с.. 1995

Еще по теме 4. Социализм по Франции: анализ синдикализма:

  1. 4. Социализм по Франции: анализ синдикализма
  2. II. РАЗРУШЕНИЕ ЦЕНТРАЛЬНОЙ ВЛАСТИ
  3. Глава 7. Основные формы переходного периода и пути их реализации
  4. Комментарии
  5. Тема: ЭВОЛЮЦИЯ ЛИБЕРАЛЬНОЙ И КОНСЕРВАТИВНОЙ ИДЕОЛОГИИ B ЭПОХУ ИМПЕРИАЛИЗМА