<<
>>

JI. Ельмслев МОЖНО ЛИ СЧИТАТЬ, ЧТО ЗНАЧЕНИЯ СЛОВ ОБРАЗУЮТ СТРУКТУРУ?[100]

1. Сформулированный в заглавии вопрос порожден ситуацией, имеющей место в лингвистике.

Уже в самом понятии языка (langue) в соссюровском смысле в противоположность речи (parole), с одной сторо­ны, и речевой деятельности (ldngage),— с другой, скрыто представление о структуре.

Это представление распро­странилось среди лингвистов в течение последних десяти­летий (лишь в тридцатые годы сами термины структура, структурный, структурализм стали обычными в лингвис­тике). Есть две области, где ни один лингвист не может пройти мимо этого понятия, поскольку в этих областях структура выявляется с такой очевидностью, что соответ­ствующее понятие кажется необходимым: мы имеем в ви­ду, с одной стороны, план выражения (фонемы, графе­мы), а с другой — морфологию. В этих двух областях очевидная структурность изучаемых объектов неизбежно должна была привести и действительно привела к подлин­ному структурализму: издавна признавались и строились как звуковые (или графические), так и морфологические (или грамматические) системы, которые обычно истол­ковывались как сети отношений (в частности — корреля­ций). Мы оставляем в стороне подходы, свойственные так называемой чисто аффективной стилистике и неко­торым направлениям классической экспериментальной фонетики; оба грешат одним и тем же: они упускают из виду языковую функцию изучаемых фактов. Для изуче­ния плана выражения и морфологии структурная лин­гвистика фактически лишь предлагает подходящие фор­мулы. Если проследить всю линию развития лингвистики и взглянуть на вещи взглядом постороннего наблюдателя, отвлекаясь от споров, которые все еще продолжаются, то можно обнаружить, что беспристрастное сравнение прак­тических методов, используемых в фонологии и морфоло­гии, с одной стороны, классической, а с другой—структур­ной лингвистикой, создает впечатление скорее преемствен­ности, чем разрыва. Основной вклад, который структурная лингвистика внесла в изучение плана выражения и мор­фологии,— это осознание того, что делается, четкая фор­мулировка принципа, лежащего в основе метода, который сам по себе уже и до того оказался необходимым.

Если понимать морфологию и синтаксис как две независимые дисциплины (а не как две пересекающиеся и взаимосвязанные оси: «ассоциативная», или парадиг­

матическая, ось и синтагматическая ось), то понятие струк­турного синтаксиса в отличие от морфологии может быть легко подвергнуто критике со стороны скептиков. Поэто­му мы полагаем, что структурный синтаксис возможен только при выполнении ряда условий. Прежде всего не­обходимо отказаться от традиционного противопоставле­ния синтаксиса и морфологии, разрушив непроницаемую перегородку между этими двумя «дисциплинами». Далее, необходимо признать, что корреляции (морфологические) и реляции (синтагматические отношения) обусловливают друг друга и что суть грамматического механизма состоит в сложном взаимодействии морфологических категорий, предполагающих «синтаксические» отношения (например, предлоги и падежи), и синтаксических единиц, предпола­гающих корреляции и образующих категории. Следова­тельно, морфемы оказываются основными элементами, об­разующими предложение в силу реляций между ними (Сепир)1. Только при таком подходе необходимость струк­турных методов для исследований на синтаксическом уровне становится полностью очевидной, и разного рода управление (в том числе — согласование) занимает при­надлежащее ему по праву место.

Что же касается словаря, то в этой области скептицизм по отношению к структурной точке зрения обретает почву под ногами и представляется в известной степени обоснован­ным. В отличие как от фонем (в широком смысле слова, от графем и т. д.), так и от морфем[101] элементы словаря — вокабулы, или слова, — имеют ту особенность, что они чрезвычайно многочисленны, точнее, что их количество в принципе неограниченно и не может быть точно подсчи­тано. Кроме того, словарь неустойчив и постоянно изме­няется; в любом состоянии языка появляются новые сло­ва, произвольно создаваемые в соответствии с потребно­стями, а также выходят из употребления и исчезают ста­рые слова. Поэтому при первом рассмотрении словарь представляется отрицанием понятия состояния, устойчи­вости, синхронии, структуры. Кажется, будто в словаре царят каприз и произвол и что поэтому словарь — это противоположность структуры. Таким образом, создается впечатление, что любая попытка построить структурное описание словаря и с еще большим основанием структур­ную семантику обречена на провал и становится легкой добычей скептицизма. Именно поэтому в систематике на­уки о языке лексикология остается пустой клеткой и прев­ращается по сути дела в лексикографию, которая занима­ется построением нечетких и непостоянных перечней плохо определенных величин, которым приписываются явно произвольным образом многочисленные разнообразные употребления. Именно поэтому, наконец, семантика, по­явившаяся позже других лингвистических дисциплин[102], основывается на диахронном подходе и частично — на психологизме; попытки обосновать семантику в рамках структурной лингвистики наталкиваются на ряд трудно­стей. В отличие от структурной фонологии и структурной грамматики для структурной семантики трудно указать предшественников. Настоящая пропасть отделяет струк­турную семантику от более ранних попыток создать всеоб­щую семантику, или ars magna (букв, «великое искус­ство»). Эти попытки, приведшие к scientia generates, или characteristica generalis (букв, «общая наука», «общая характеристика») Г. В. Лейбница [103], в том, что касается принципиального метода и сути самой идеи, основываются на Ars generalis Раймонда Луллия (13 в.). Луллий, исполь­зуя хитроумную систему концентрических окружностей, получил 9[104] (=531 441) комбинаций перечисленных ниже ксновных категорий; из этих категорий можно получить, оак показал Л. Кутюра5, 5116 (=17 804 320 388 674 561) комбинаций, применяя способ вычисления, отличный от способа, предложенного Луллием.

От подобных спекулятивных рассуждений лингвис­тика освободилась, все более и более отмежевываясь от логики. Без этого размежевания лингвистика могла бы быть заведена в тупик средневековой ars magna, точно так же как современными попытками создать универсальную фонологию, или универсальную науку о звуках (или о фоне­мах в смысле звуковых типов). Эти попытки и ars magna средних веков имеют ту общую особенность, что они не учи­тывают ни специфического характера системы для того или иного состояния данного языка, ни различий между язы­ками. В этом смысле указанные попытки можно назвать априорными; они были отвергнуты именно лингвистиче­ским эмпиризмом. Однако основной принцип описанных выше попыток семантического анализа может быть приме­нен, хотя и на совершенно иной основе. Достоинство этих попыток в том, что они были направлены на анализ семан­тического содержания; их неуспех объясняется только их априоризмом, так что они потерпели неудачу не из-за прин­ципа, а из-за метода. Даже то, что сохранилось в эмпири­ческой лингвистике от результатов предпринимаемых попыток, оказалось временным. Такова, например, тради­ция семантических таблиц средневековья, проявившаяся в так называемых vocabularia harmonica и в особых много­язычных словарях6, которые представляют собой свое­образные труды по ономасиологии и основываются на иерархической системе всеобщей семантики. Такая систе­ма, несомненно, является компромиссом между практиче­скими потребностями (знание определенных понятий или некоторых «элементарных» или «всеобщих» слов, которые по предположению имеются в любом языке) и теоретическим воздействием, правда, отдаленным, но несомненным, сис­тем типа луллиевской. Из основных категорий Луллия

Quaestiones

«вопросы»

Principia abso- luta «абсолютные начала» Principia respec- tiva

«относительные

начала»

Subjecta

«субъекты»

Virtutes

«добродетели»

Vitia

«пороки»

UTRUM bonitas differentia deus justitia avaritia
«которое из двух» «доброта» «различие» «бог» «справедливость» «жадность»
QUID magnitudo concordantia angelus prudentia gula
«что» «величина» «согласование» «ангел» «осмотрительность» «обжорство»
QUARE duratio contrarietas caelum fortitudo lux’uia
«почему» «продолжитель­

ность»

«противополож­

ность»

«небо» «сила» «сладострастие»
QUOMODO potentia principium homo temperantia superbia
«каким образом» «сила, мощь» «начало» «человек» «умеренность» «гордыня»
EX QUO cognitio medium imaginativa fides acedia
«из чего» «сознание» «середина» «воображаемое» «вера» «нерадение»
QUANTUM voluntas finis sensitiva spes invidia
«сколько» «воля»

і

«конец» «ощутимое» «надежда» «зависть»
QUALE virtus majoritas «большая величи­ vegetativa charitas і га
«какое» «добродетели» на» «растительное» «милосердие» «гневливость»
UBI veritas aequalitas elementativa patientia mendacium
«где» «правда» «равенство» «элементарное» «терпение» «лживость»
QUANDO gloria minoritas instrumentativa pietas inconstantia
«когда» «слава» «меньшая величинам > «орудийное» «почитание» «непостоянство»

особым успехом пользуются subjecta: почти всегда в нача­ле указанных собраний лексики помещаются такие понятия, как бог, ангел, небо, человек. Воздействие подобных систем явно заметно в первых опытах генетической клас­сификации языков: Иосиф Юстус Скалигер[105] за основной критерий для классификации европейских языков при­нял слово, означающее «бог», и получил в результате четыре языковые семьи: языки «deus», или Latina matrix; языки «Феод», или Graeca matrix; языки «gott», или Teutonica matrix; языки «bog», или Sclauonica matrix.

Итак, проблема аналитического метода для изучения се­мантики сама по себе осталась, хотя все прежние попытки ее решения отброшены. Кроме принципа, требующего ана­лиза в семантике, в методике этих попыток нет ничего, что могло бы быть освоено будущей структурной семантикой.

В результате современное положение семантики суще­ственно отличается от положения других лингвистических дисциплин. Классическая семантика тяготела к беллетрис­тическим очеркам, почти анекдотам[106], а структурная се­мантика делает только первые шаги. Именно поэтому вопрос о семантической структуре вызывает интерес, и в сложившейся ситуации представляется вполне естествен­ным, что этот вопрос включен в программу международ­ного съезда лингвистов.

2. Чтобы разумно ответить на сформулированный в за­главии вопрос, следует сначала уточнить, что понимается под структурой. Как кажется, структуральная лингвис­тика уже выполнила эту задачу и выдвинула определение, подкрепленное рядом доводов[107]. Рассмотрим это определе­ние: структура — это автономная сущность с внутрен­ними зависимостями. Термин «структура» обозначает «не простой набор элементов, а целое, образованное взаимо­связанными элементами таким образом, что каждый зави­сит от других и может быть тем, чем он является только благодаря отношениям с другими элементами». Такое понимание лежит в основе так называемой «теории форм»1 °.

Теория формы (или теория форм) состоит в том, что «явле­ния рассматриваются не как простая сумма элементов, которые необходимо выделять, анализировать, разлагать, но как связанные совокупности (Zusammenhange), образу­ющие автономные единицы, характеризующиеся внутрен­ними взаимозависимостями и имеющие собственные законы. Отсюда следует, что свойства каждого элемента зависят от структуры целого и от законов, управляющих этим целым. Ни психологически, ни физиологически элемент не существует до целого. Элемент не является ни более непосредственным, ни более ранним, чем целое. Познание целого и его законов нельзя вывести из знания об отдельных частях, образующих это целое»[108].

Добавим еще цитату: термин «форма» надо понимать «соответственно образцу системы, из которой нельзя изъять и к которой нельзя прибавить ни одной части так, чтобы не изменить других частей и не вызвать общей перегруп­пировки»[109]. На таком же понимании основывается струк­турная лингвистика. Как мы указывали ранее в прим. 9, под «структурной лингвистикой» следует понимать совокуп­ность исследований, исходящих из гипотезы, в соответст­вии с которой истинно научным признается описание язы­ка как структуры (термин «структура» употребляется в указанном выше смысле)[110]. Подчеркнем еще раз гипо­тетический характер структурной лингвистики и, следо­вательно, структурной семантики как ее части. Утверж­дается только, что следует признать законными и допус­тимыми попытки построения структурной семантики.

Мы полагаем, что эти попытки должны быть сделаны, так как мы убеждены, что только таким путем можно прий­ти к научной семантике.

Невозможно ни познать, ни научно описать какой-ли­бо объект, не прибегнув к структурному принципу (пони­мая термин «структура» так, как он был определен выше). Всякое научное описание предполагает, что объект описа­ния мыслится либо как структура (и анализируется в соответствии со структурным методом, позволяющим обна­руживать отношения между составными частями объекта), либо как часть структуры (и синтезируется с другими объ­ектами, с которыми он вступает в отношения, позволяющие определить и опознать некоторый больший объект, частя­ми которого являются все эти объекты, включая рассмат­риваемый объект). Мы позволяем себе отослать читателя к статье[111], где в пользу этой гипотезы выдвинуты доста­точно подробные аргументы. Кроме того, данная гипотеза явно подтверждается историческим развитием и современ­ным состоянием семантики. Выше было сказано, что лекси­кология (очевидное desideratum для лингвистики, кото­рая провозглашает себя систематической наукой) поневоле превратилась просто в лексикографию. Возникает воп­рос — почему? Ответ не заставляет себя долго ждать: перед исследователем стоит фатальный выбор между струк­турным описанием и ненаучным описанием, которое сво­дится к простому перечислению. Последнее как раз и слу­чилось с семантикой, которая вынуждена довольствоваться собиранием анекдотов.

Могут возразить, однако, что, хотя все это и так, при­менение структурного метода определяется не свойствами исследуемого объекта, а произвольным выбором со сторо­ны исследователя. Это возвращает нас к старой проблеме, обсуждавшейся еще в средние века: вытекают ли понятия (категории или классы), возникающие при анализе, из природы рассматриваемого объекта (реализм) или они оп­ределяются принятым методом исследования (номинализм). Эта проблема относится к эпистемологии; она выходит за рамки настоящего изложения и вообще лежит вне компе­тенции лингвиста как такового. Тем не менее указанная проблема поневоле встает перед современным лингвистом, перед физиком и вообще перед любым ученым, который сталкивается с методологическими вопросами. Мы пола­гаем, что эта проблема относится к разряду таких проблем, для решения которых эпистемология вынуждена широко пользоваться помощью специальных наук и извлекать выгоду из их опыта. Мы считаем, что лингвистика может очень помочь при решении поставленной проблемы.

Правда, эта проблема особенно остро встает в семан­тике, где метод исследования в настоящее время менее разработан; но в принципе она имеет не меньшее значение и при изучении плана выражения[112]. Не следует думать, однако, что только номиналистское решение признает возможными несколько различных путей анализа одного и того же объекта [113]. Реалист также может принять не­сколько различных путей анализа, считая при этом что такая возможность скрыта в природе самого анализируе­мого объекта. Из этого следует, что для лингвиста как та­кового безразлично, получает ли указанная эпистемологи­ческая проблема в теоретическом плане реалистское или номиналистское решение. Для лингвиста существен лишь выбор метода и принципов анализа. Вопрос о методе и принципах анализа важен для каждой специальной на­уки[114]. Благодаря этому специальные науки воздействуют на общую эпистемологию (так, данный вопрос является общим для лингвистики и эпистемологии). Вопрос о мето­де и принципах анализа решается в рамках данной науки— например лингвистики; однако его решение допускает обобщения, выходящие за рамки этой науки. При такой точке зрения номиналистский подход лишается своего якобы произвольного характера и не допускает никаких искусственных ухищрений. Вообще каков бы ни был под­ход, реалистский или номиналистский, единственно суще­ственной является лишь проблема метода. В очень об­щем смысле эту проблему можно назвать «проблемой эмпи­ризма», используя реалистский термин, который может иметь и номиналистское определение. Этот факт остается верным себе и в том случае, если определение считается спорным.

3. Ввести понятие структуры в изучение семантических фактов означает ввести наряду с понятием значения по­нятие значимости (valeur). Это следует сделать в соответ­ствии с методом, отчетливое и фундаментальное изложение которого дано в знаменитой главе «Курса общей лин­гвистики» Ф. де Соссюра[115], где, как в фокусе линзы, со­браны основные идеи аналитической лингвистики. Только сделав все необходимые выводы (которые были сделаны современной лингвистикой для изучения плана выражения и которые в равной степени должны быть сделаны для изу­чения плана содержания), можно прийти к принципам структурной семантики.

Основной функцией является коммутация [116], или кор­реляция, предполагающая реляцию с корреляцией в противоположном плане языка. Два члена одной пара­дигмы, принадлежащие к плану выражения (или к оз­начающему), называются коммутируемыми (или инва- риантами), если замена одного из этих членов другим вле­чет за собой аналогичную замену в плане содержания (или в означаемом); с другой стороны, два члена одной пара­дигмы в плане содержания являются коммутируемыми, если замена одного члена другим влечет за собой аналогич­ную замену в плане выражения. Два члена одной пара­дигмы, которые не являются коммутируемыми, называют­ся субституируемыми (или вариантами). Эти понятия мож­но обобщить таким образом, что они будут приложимы не только к парадигмам, но и к категориям (например, к категории падежа независимо от различий между отдель­ными падежными парадигмами: местоименными, именны­ми и т. д.; или к категории согласных независимо от различий между начальной и конечной позицией в слоге). При этом проводится различие между «контекстными», или «комбинаторными», вариантами, каждый из которых зависит от своей индивидуальной парадигмы, и «свобод­ными» вариантами, зависящими от одной и той же пара­дигмы. В особых случаях, когда при определенных син­тагматических условиях коммутация устраняется и, сле­довательно, заменяется субституцией, имеет место син­кретизм: так, коммутация, существующая (в плане содер­жания) в латинском и немецком языках между номина­тивом и аккузативом, устраняется в среднем роде и усту­пает место синкретизму этих двух падежей.

Таков, как известно, основной принцип метода, изло­жением которого мы здесь и ограничимся.

Мы знаем, например, что между звуками [s] и [Z] (глухой и звонкий) имеет место коммутация во француз­ском coussin «подушка»: cousin «кузен», poisson «рыба»: poison «ад»; в английском hiss «шипеть»: his «его», prin­cess «принцесса»: princes «принцы» и в некоторых других языках; однако в датском языке, например, между этими звуками наблюдается субституция. Далее, в большом чис­ле языков (самых различных типов) между согласными, называемыми tenues (р, t, к), и согласными, называемыми mediae (b, d,g), в частности в таком языке, как финский, между этими согласными представлена субституция. Анало­гично мы можем считать, что и в плане содержания между «мужским родом» и «женским родом» (или между «мужским полом» и «женским полом») имеет место коммутация в лич­ном местоимении французского il «он»: elle «она» и англий­ского he «он»: she «она» и в ряде других языков и субститу­ция в личном местоимении финского, венгерского и китай­ского языков, так как в этих языках замена одной из дан­ных семантических величин другой величиной не влечет за собой соответствующей замены в плане выражения: он и она выражаются одинаково: в финском — han, в вен­герском — б, в китайском — “tha.

Точно так же, если рассматривать только простые знаки, то четыре семантические величины — старший брат, младший брат, старшая сестра и младшая сестра— окажутся взаимно коммутируемыми в китайском и вен­герском, тогда как в большинстве европейских языков между понятиями старший и младший наблюдается суб­ституция, а в малайском языке субституция зафикси­рована одновременно как между понятиями старший и младший, так и между понятиями брат и сестра[117]:

Венгерский Француз­

ский

Малайский
старший брат batya frere
младший брат OCCS sudara
старшая сестра пёпе soeur
младшая сестра hug

20 Этот пример является классическим. Еще в 1861 г. он был рассмотрен Августом Фридрихом Поттом; см. Н. Steinthal,

Вообще термины родства являются весьма поучитель­ным и легко доступным материалом для сравнения языков с точки зрения коммутации и субституции, так как обычно эти термины хорошо определены и так как само сравнение по этим терминам осуществляется легко. Сравнение услож­няется, но зато становится еще более показательным, ког­да оно выявляет несовпадение семантических структур, как в следующем примере[118]:

Французский Немецкий Датский
arbre «дерево» (растение) Baum troe
bois «дерево», «лес» (материал) и «лес» (часть ландшафта) Holz
skov
Wald
foret «лес» (часть ландшафта)

Этих примеров, число которых может быть легко ум­ножено, достаточно для того, чтобы проиллюстрировать принцип и сделать необходимые выводы. Необходимости признать внутри языка два плана — план выражения и план содержания — вытекает из самого принципа ком­мутации. Применяя соссюровские термины, мы можем сказать, что знак есть единство означаемого и означающего. Более того: знак устанавливается в силу отношения, свя­зывающего обе его стороны. Коммутация позволяет уви­деть, как это конституирующее знак отношение, эта основ­ная семиотическая функция языка, изменяется от одного состояния языка к другому и как соответственно меняется структура содержания и структура выражения. Благода­ря коммутации удается вскрыть структурные различия между разными состояниями языков и сделать первый решающий шаг к построению лингвистической типологии. Только коммутация позволяет определить для данного состояния языка число членов в той или иной категории. Сравнение языков показывает, что это число может быть различным: количество падежей, предлогов, времен, на­клонений, союзов и т. д. может существенно изменяться при переходе от языка к языку. Кроме того, коммутация и сравнения, которые она позволяет осуществить, часто показывают, что члены одной категории по-разному упо­рядочены с парадигматической точки зрения, что границы между членами могут не перекрываться (как в примере arbre: bois: foret), что члены категории могут находиться в партиципативном противопоставлении или факульта­тивно замещать друг друга (например, подстановка «немаркированного» члена вместо «маркированного»; так, в большом количестве систем грамматического рода вместо женского рода может быть подставлен мужской, а в сис­темах времен вместо прошедшего и будущего времени час­то подставляется настоящее). Все сказанное решительно предостерегает против попыток выбрать в качестве основы для анализа экстралингвистические классификации: «Во свсех этих случаях мы, следовательно, наблюдаем вместо заранее данных идей значимости, вытекающие из самой системы» (Ф. де Соссюр[119]). Открытие коммутации и принципа произвольности знака позволяет сохранить эмпирический метод и вместе с тем препятствует возврату к средневековой ars magna.

4. Теперь остается точно определить место значимости (valeur) по отношению к значению (signification). Этот вопрос прекрасно освещен в «Курсе» Ф. де Соссюра[120]: «Значимость, взятая в своем концептуальном аспекте, есть, конечно, элемент значения, и весьма трудно выяснить, чем это последнее от нее отличается, находясь вместе с тем в зависимости от нее». «Входя в состав системы, слово облечено не только значением, но еще — главным образом — значимостью, а это уже совсем другое». «Гово­ря, что они [значимости] соответствуют понятиям, сле­дует подразумевать, что эти последние чисто дифферен­циальны, т. е определены не положительно своим содер­жанием, но отрицательно своими отношениями с прочими элементами системы. Характеризуются они в основном именно тем, что они — не то, что другие», «...но само собой разумеется, что в этом понятии нет ничего перво­начального, что оно является лишь значимостью, опре­деляемой своими взаимоотношениями с другими значимо­стями того же порядка, и что без них значение не су­ществовало бы».

Коммутация позволяет провести чрезвычайно важное различие между формой и субстанцией как в плане выра­жения, так и в плане содержания [121]. Отношение между формой и субстанцией является произвольным точно так же, как отношение между содержанием и выражением. Произвольность знака дублируется, таким образом, про­извольностью отношения между формой и субстанцией в обоих планах.

Субстанция содержания заключена в значении. По отношению к форме содержания значение имеет ту же осо­бенность, что и простая фонация по отношению к форме выражения: оно является произвольным. Что же касается формы, то ее образуют функции (реляции на синтагмати­ческой оси, корреляции на парадигматической оси) между величинами, составляющими форму, или, точнее, функции, определяющие эти величины.

К чему же сводится значимость — к значению или к форме содержания (в определенном выше смысле)? Может показаться, что значимость связана и с тем и с другим: можно подумать, что в противоположность чистой форме, определяемой внутренними функциями, значимость пред­ставляет собой материальную форму — способ, в соот­ветствии с которым субстанция подчиняется чистой форме. Мы полагаем, однако, что такое понимание оши­бочно и противоречит понятию значимости, как его мыслил Ф. де Соссюр. Значимость характеризуется чисто диф­ференциальными, оппозитивными и негативными чертами, и в ней нет ничего семантического. Значимость в соссю- ровском смысле является в обоих планах языка элементом, который служит для определения парадигматической упорядоченности корреляций. Число членов, определяю­щее состав категории или парадигмы и обусловливаю­щее потенциальное поле деятельности для каждого из них; возможные партиципативные противопоставления (или факультативные замечания), о которых речь шла выше; смысл, который необходимо придать этим противо­поставлениям,— все это может изучаться и описываться без всякого обращения к субстанции. Так, мы мсжзм конста­тировать идентичность систем грамматического рода в латинском и немецком языках или систем простых гла­гольных времен в английском, датском и немецком языках, учитывая все, что относится к значимости, но не вводя ни одного элемента значения.

Из самого принципа произвольности манифестации, т. е. реляции между формой и субстанцией, логически вытекает, что одна и та же форма может манифестировать­ся в различных субстанциях. При современном уровне исследований этот факт особенно отчетливо выступает в плане выражения, где он часто бывает доступен непосред­ственному наблюдению: одна и та же форма может, напри­мер, манифестироваться как в звуковой, так и в графиче­ской субстанции. Этот пример наглядно показывает различие между формой и субстанцией, а также место, кото­рое значимость занимает по отношению к этому различию. Не только то, что реляционно, но и то, что корреляционно и дифференциально, относится к форме и не зависит от ма­териальных фактов манифестации. Как только к рассмот­рению привлекается материальный элемент либо специ­фически звукового, либо специфически графического порядка, мы оказываемся перед фактом субстанции. Диф­ференциальный факт остается фактом формы (а именно чистой формы) лишь при условии, что в определение не вводится ни одного дифференциального признака звуково­го или графического порядка. То, что значимость является элементом чистой формы, становится очевидным благода­ря аналогиям с шахматной игрой и со стоимостью в эко­номике, на что указывал Ф. де Соссюр: «...и не только другая фигура, изображающая коня, но любой предмет, ничего общего с ним не имеющий, может быть отожеств­лен с конем, поскольку ему будет придана та же зна­чимость»[122]. Монету можно обменять на другую монету — из другого металла или с другим изображением, на банк­ноту, на чек, на ценные бумаги; стоимость монеты опреде­ляется отнюдь неметаллом, из которого она изготовлена.

Прибавим для полноты, что все сказанное об описании значимости остается верным и для описания вариантов. Если даны формальные функции, с помощью простых подсчетов можно вычислить возможное число вариантов: для контекстных вариантов это будет конечное и точно определенное число, для свободных вариантов (каждого контекстного варианта) — теоретически бесконечное чис­ло. Как только мы введем описание произносимых звуков или написанных букв, но не раньше, мы окажемся в об­ласти субстанции[123].

Чтобы описать манифестацию инвариантов, можно выбрать различные способы. Наиболее удачным способом представляется следующий: с помощью абстракции стро­ится «концепт», или родовое понятие, учитывающее нас­колько возможно все манифестации всех возможных ва­риантов[124]. Так, в плане выражения следует определить фонематему и графематему (фонему и графему). Этот спо­соб позволяет аналогичным образом определить и семате- му, объединяя в «концепте», или в родовом понятии, част­ные значения, возможные с точки зрения данного узуса, из крторого в соответствии с указанным методом можно вывести норму. Фонематему (фонему), графематему (гра­фему) и сематему никоим образом не следует смешивать со значимостью, так как они принципиально отличны от нее. Они являются «материальной формой», а «материальная форма» — это всего лишь отражение чистой формы, спрое­цированной на субстанцию, отражение, которое зависит от фактов субстанции и получается с помощью специальной индукции на основе частных значений, каковые в свою очередь являются материальными проекциями вариантов чистой формы.

Мы полагаем, что всех этих соображений достаточно для ответа на поставленный выше вопрос: можно ли счи­тать, что значения образуют структуру? Да, можно и должно считать по двум причинам:

1) так как частные значения зависят от исчисления ва­риантов, которые выводятся логически из возможных реляций, предусмотренных при описании формы; 2) так как общие «значения», или сематемы, зависят от значи­мостей, которые также подчинены форме и определяют воз­можные корреляции. Значения не смешиваются ни с ва­риантами, ни со значимостями; варианты и значимости — это явления иного порядка.

К этому ответу нужно прибавить три следующих заме­чания: об уровнях значений (§ 5), об анализе знаков (§ 6) и об уровнях семантического анализа (§ 7).

5. Семантическая субстанция подразделяется на не­сколько уровней[125]. Крайние и в то же время наиболее важные и наиболее известные уровни — это физический уровень, с одной стороны, и уровень восприятия или кол­лективной оценки — с другой. Чтобы дать исчерпываю­щее и адекватное описание целого, надо, очевидно, опи­сать все уровни и отношения между ними. Что касается этих отношений, то между уровнями существует опреде­ленная иерархия, которую необходимо выявить. По всей видимости, в первую очередь должно быть выполнено опи­сание на уровне коллективной оценки. Этот уровень явля­ется константой, которую предполагают (селекционируют) другие уровни, в том числе физический уровень (который, как известно, может отсутствовать). Только уровень кол­лективной оценки позволяет наряду с прочими научно подойти к проблеме «метафор». Если мы хотим должным образом охарактеризовать семантический узус, принятый в каком-либо языковом коллективе и принадлежащий к описываемому нами языку, это следует делать отнюдь не с помощью физического описания означаемых вещей; напротив, это можно выполнить, лишь прибегнув к кол­лективным оценкам, принятым в данном коллективе, т. е. к социальному мнению. Семантическое описание должно состоять прежде всего в сближении языка с другими со­циальными институтами; именно в этой точке лингвис­тика соприкасается с другими отраслями социальной антро­пологии. Ведь одной и той же физической «вещи» могут соответствовать совершенно различные семантические опи­сания — в зависимости от того, в рамках какой цивилиза­ции рассматривается эта «вещь». Это верно не только для терминов непосредственной оценки (хороший и плохой, красивый и безобразный), не только для предметов, прямо связанных с цивилизацией (дом, стул, король), но и для явлений природы. Лошадь, собака, гора, ель и т. д. будут определены совершенно по-разному в обществе, которое знает (и опознает) все эти объекты как исконные, и в об­ществе, для которого эти объекты являются экзотическими феноменами. Слон — это одно для индейца или африкан­ца, который приручает и использует слонов, боится или любит их, и совсем другое для европейца или амери­канца, который знаком со слоном только по зоопаркам, циркам и зверинцам. Собака получит различные семанти­ческие определения у эскимосов, где собака — упряжное животное, у парсов, для которых она — священное живот­ное, в индуистском обществе, где собака презирается как пария, и, наконец, в цивилизованном обществе Запада, где собака — домашнее животное, дрессируемое для охо­ты или для сторожевой службы. Во всех этих случаях зоологическое определение было бы явно недостаточным с лингвистической точки зрения. Необходимо понять, что речь здесь идет не о различии в степени, а о существенном и глубоком различии. Вопреки традиционному подходу не следует говорить, что в таком-то обществе собака явля­ется презираемым животным,— наоборот, надо говорить, что в этом обществе презираемым животным является со­бака. Итак, одно и то же определение может быть приме­нимым для разных обществ и, следовательно, для разных языков, к «вещам», совершенно различным в других от­ношениях. Ведь вполне допустимо, чтобы в одном обществе «презираемым существом» считалась собака, в другом — проститутка, в третьем — колдунья или палач и так да­лее. Подобные семантические определения должны иметь серьезные последствия для чисто формального анализа рас­сматриваемых единиц.

6. Не только семантическая субстанция расчленяется на несколько уровней, но и сами семантические единицы также относятся к различным уровням: знаки с большим протяжением (например, слова), минимальные знаки (корни, аффиксы, например: in-de-com-pos-able-s «не-раз- -лож-им-ые»), части знаков. На уровне знаков (например, слов) количество единиц часто бывает неограниченным: так, существительные обычно образуют в любом языке открытый класс. Этим открытым классам противопостав­ляются замкнутые классы: служебные рлова, аффиксы, окончания и т. д. (например, класс предлогов, класс сою­зов или, вообще говоря, так называемые грамматические классы). Замкнутые классы встречаются и в области лек­сики: так, среди непроизводных прилагательных можно указать небольшие замкнутые классы, часто состоящие всего из двух членов (большой : маленький, длинный : короткий, красивый : безобразный, горячий : холодный). Структурное описание возможно лишь при условии, что открытые классы удается свести к замкнутым классам. Эта операция осуществляется при структурном описании плана выражения, когда каждый знак рассматривается как состоящий из таких элементов, сравнительно неболь­шое число которых оказывается достаточным для описа­ния. Аналогично надо поступать и при описании плана содержания[126]. В ряде очевидных и давно известных случаев содержание знака легко раскладывается по та­кому же принципу, что и содержание выражения. Так, латинское именное окончание -ibus разлагается, с одной стороны, на четыре элемента выражения: i, b, и и s, ас другой — на два элемента содержания: датив\аблатив и множественное число. В английском языке знак am состоит из двух элементов выражения (а и т) и из пяти элементов содержания: быть+ l-oe лицо + единственное число + настоящее время + индикатив. В обоих планах эти элементы выделяются, как известно, посредством коммутации.

Указанный метод разложения содержания на элементы необходимо обобщить. Однако для того, чтобы упорядочить все лексические факты в соответствии с описанным прин­ципом, предстоит выполнить чрезвычайно трудоемкую работу. Правда, большая подготовительная работа уже выполнена лексикографией: лексикографические опре­деления одноязычных словарей являются по сути дела первым важным приближением к решению поставленной задачи.

Прибавим, что между двумя или несколькими элемен­тами в содержании одного знака часто имеет место синкре­тизм: так, лиса — это, с одной стороны, рыжее живот• ное, а с другой — хитрое животное и т. д. Заметим также, что один и тот же элемент нередко может одновременно входить в состав знака, принадлежащего открытому клас­су, и быть идентичным другому знаку, который относится к замкнутому классу, например мужской род и женский род (или самец и самка) в знаках бык и корова и т. д. (те­матические и обращенные морфемы [127]).

7. Предлагаемое нами разложение знаков на элементы не означает отказа от семантического описания знаков, взятых целиком, в том числе знаков различной протяжен* ности и различных уровней. Здесь также имеет место абсолютная аналогия с анализом плана выражения, и в частности с фонологическим описанием. Фонологическое описание не сводится просто к описанию произношения одних лишь фонем; наоборот, для полноты описания необ­ходимо, чтобы было описано произношение фраз, слогов, «фонетических слов».Точно так же семантическое описание не сводится просто к семантическому описанию элементов содержания, выделенных в результате анализа; остается необходимым описание манифестации больших единиц. Значение слова как до анализа, так и после него является основным объектом семантики; «семантическое слово», лексическое слово или просто слово сохраняет все свои права. Сочетая изучение знакомых уровней с изучением семантических уровней, можно прийти к построению лек­сикологии, которая в принципе будет аналогична лексико­логии, недавно предложенной Маторе[128], «социологической дисциплине, использующей лингвистический материал, каковым являются слова». Обнаруживая «ключевые сло­ва», характерные для данного общества в данную эпоху, и устанавливая как функциональную сеть подчиненных слов, зависящих от этих «ключевых слов», так и иерархию, определяющую эту сеть, семантика, понимаемая в описан­ном выше смысле, должна стать венцом исторической науки и в более общем виде социальной антропологии. При­мер для иллюстрации можно привести из области лингвис­тики: ключевое слово структура является словом, оп­ределяющим основное направление современной лингви­стики.

<< | >>
Источник: В.А ЗВЕГИНЦЕВ. НОВОЕ В ЛИНГВИСТИКЕ Выпуск II. ИЗДАТЕЛЬСТВО ИНОСТРАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ Москва 1962. 1962

Еще по теме JI. Ельмслев МОЖНО ЛИ СЧИТАТЬ, ЧТО ЗНАЧЕНИЯ СЛОВ ОБРАЗУЮТ СТРУКТУРУ?[100]:

  1. Семасиологическая характеристика современной лексической системы 2. Лексическое значение слова. Основные его типы
  2. §37. Грамматические значения слов
  3. § 2. Значение слова. Связь значения слова с понятием о предмете
  4. § 6. Изменение значений слов
  5. ГЛАВА XX ПОКАЗЫВАЕТСЯ, ЧТО В СВОБОДНОМ ГОСУДАРСТВЕ КАЖДОМУ МОЖНО ДУМАТЬ ТО, ЧТО ОН ХОЧЕТ, И ГОВОРИТЬ ТО, ЧТО ОН ДУМАЕТ
  6. 5. Значение слов
  7. § 1. Основные значения слова "общество"
  8. III Термин "лексическое" или, "смысловое значение слова"
  9. V Различие свободных и фразеологически связанных значений слова
  10. связи и соотношений значений слова
  11. В. В. Виноградов. ОСНОВНЫЕ ТИПЫ ЛЕКСИЧЕСКИХ ЗНАЧЕНИЙ СЛОВА. (Виноградов В. В. Лексикология и лексикография: Избранные труды. М. 1977)
  12. Практическое занятие 12. Слово как основная единица языка. Лексическое значение слова