<<
>>

НОРМЫ СЛОВОУПОТРЕБЛЕНИЯ


Под нормами словоупотребления обычно понимается правильность выбора слова и уместность применения его в общеизвестном значении и в общепринятых сочетаниях. Особая важность соблюдения лексических норм определяется не только культурно-престижными факторами, но и необходимостью полного взаимопонимания между говорящим (пишущим) и слушающим (читающим), что, в свою очередь, составляет саму суть языкового общения.

Между тем как,раз в области лексики, более тесно связанной с историческими изменениями в материальной и духовной жизни общества, а поэтому исключительно проницаемой для разного рода внеязыковых воздействий, становление норм идет крайне сложным и извилистым путем. Лексическая система плохо поддается унификации и формализации. Судьбы слова часто глубоко индивидуальны и своеобразны. Оценка приемлемости слова, правильности употребления его в том или ином значении в большей мере, чем, скажем, ударение и произношение, связана с идеологией, мировоззрением носителей языка, степенью их культурно-образовательного уровня и глубины освоения литературной традиции, Поэтому именно здесь вспыхивают наиболее ожесточенные споры о правильном и неправильном, именно здесь чаще всего встречаются категорические суждения, основанные на субъективном восприятии языковых фактов.
Вот лишь некоторые примеры критически воинственного (но подчас незаслуженного и не всегда объяснимого) отношения к отдельным словам у русских писателей и общественных деятелей прошлого. Поэт и драматург XVIII в. А. П. Сумароков слова предмет, обнародовать, преследовать считал непристойными. Известный филолог и журналист XIX в., редактор реакционной газеты «Северная пчела» Н. И. Греч жаловался на проникновение слов вдохновить, вдохновитель, клеймя их как варварские и «беспаспортные». Друг Пушкина поэт П. А. Вяземский порицал в качестве «площадных варажений» слова бездарность и талантливый. Известно, что Л. Н. Толстой не любил слово зря и избегал его в своих произведениях, считая совершенно бессмысленным. Небезызвестный юрист начала XX в. П. С. Пороховщиков (П. Серге- ич), чья книга «Искусство речи на суде» была переиздана в I960 г., отвергал такие заимствованные слова, как интеллигент, травма и др.
Выражение антипатии к отдельным словам («лексической идиосинкразии») наблюдается и у современных писателей. Например, К. Федин осуждал слово киоскер, а Б. Лавренев испытывал физическую ненависть к словам учеба (вм. учение) и зачитать (вм. прочесть или прочитать). С непримиримой враждебностью относился к слову учеба и Ф. Гладков. Как вспоминает К. Чуковский, с Ф. Гладковым сделался однажды сердечный припадок, когда его собеседник (по образованию геолог) вздумал защищать слово учеба (об истории этого слова и его литературной правомерности в наши дни рассказывается в статье О. Д. Кузнецовой — Русская речь.— 1975.—№ 5). Не затихла полемика о словах боевитость, боевитый. Некоторые писатели резко осуждают их употребление. «Дается хождение ужасному слову боевитость», — с возмущением пишет К. Федин («Писатель. Искусство. Время»). «Ко многим словам, — замечает К- Паустовский, — таким, как поприветствовать, боевитый (их можно привести много), я испытывал такую же ненависть, как к хулиганам» («Книга скитаний»).
В то же время в статье языковеда С И. Ожегова использование слов боевитость, боевитый признается соответствующим нормам литературного языка (Вопросы культуры речи. —
  1. — Вып. II). Сейчас слова боевитость и боевитый лексикографически санкционированы: они включены в Малый академический словарь (1981—1984) и во второе издание Большого академического словаря.

Отсюда ясно, что нормативная оценка генетически разнородных и стилистически неравноценных фактов современной речи не может основываться лишь на мнении писателей (пусть даже авторитетных). Для того чтобы получить научно-объективное представление о нормах словоупотребления, необходимо историческое и всестороннее изучение значительного лексического материала. Очевидно также и то, что проблема лексических норм носит весьма широкий характер. Прямое отношение к ней имеют и развитие смыслового значения слова, и стилистическое расслоение лексики, и необходимость оправданного выбора слова в конкретной речевой ситуации, и понятие активного и пассивного лексического запаса, и социальное распределение лексики (в особенности отношение к диалектизмам и жаргонизмам, доставляющим еще много хлопот учителю средней школы), и многие другие аспекты сложной и многогранной жизни слова. Из этого обширного круга вопросов здесь рассматриваются лишь некоторые, на наш взгляд, наиболее актуальные для общественно-речевой практики и повышения языковой культуры.

Появление новых слов (лексических неологизмов) — явление обычное и закономерное. Каждое новое или обновленное понятие должно получить свое наименование. Поэтому борьба за культуру речи вовсе не означает огульного охаивания новых слов. Однако столь же естественной является и реакция сопротивления новому — осуждение и даже отвержение некоторых неологизмов. Закрепление новых слов в языке — дело капризное, а их шансы получить права «литературного гражданства» далеко не равноценны. Проблема осложняется еще и тем, что приток неологизмов в современном языке принял массовый характер, а быстротекущая жизнь нашей эпохи укорачивает испытательный срок новых слов.
В 1931 г. М. Горький писал: «Слово универмаг стало обычным. Если бы вы сказали его пятнадцать лет назад, на вас бы вытаращили глаза». Эти слова писателя сейчас можно применить к слову универсам. В Словаре Ушакова еще нет слова магнитофон, теперь оно известно дошкольникам. На наших глазах, отмечает писатель Л. Раковский, умерло слово чернорабочий, а родилось удачно найденное — разнорабочий. В 1971 г. вышел в свет первый отечественный словарь неологизмов («Новые слова и значения». Словарь-справочник по материалам прессы и литературы 60-х годов) , охвативший около трех с половиной тысяч слов и выражений, вошедших в употребление в 50—60-е годы (кофеварка, километровка, кормоцех, круиз, комикс,, в рабочем порядке, на общественных началах, спустить на тормозах и т. п.). Но жизнь идет вперед, и новые тысячи слов вливаются в общий словарь языка. Примечательно, что многие неологизмы заметно укрепили свои позиции. Так, слово стыковка, отмеченное впервые в Словаре новых слов (1971) применительно к соединению космических аппаратов, стало употребляться в более широком смысле; например: стыковка ведомственных интересов (Лит. газ.—1976.—10 ма|р- та) и т. п.
Для нормативной квалификации неологизмов представляется существенным определить хотя бы наиболее продуктивные способы их образования в современном языке.
В последние годы стал особенно активным процесс включения. Так называют образование одного слова из привычного словосочетания. Например, из сочетания прилагательного и существительного (шоссейная дорога) возникает слово — шоссейка. В данном случае определяемое дорога как бы включается в определяющее шоссейная. Вместо двух слов образуется одно. Таких новых слов, полученных посредством включения с помощью суффиксов -к(а), -лк(а), сейчас сотни. Вот лишь некоторые из них: электричка (из электрический поезд), малотиражна (из малотиражная газета), зачетка (из зачетная книжка), самоходка (из самоходное орудие), прогрессивка (из прогрессивная оплата), узкоколейка (из узкоколейная дорога), зенитка (из зенит-

нов орудие), зажигалка (из зажигательная бомба), читалка (из читальный зал), раздевалка (из раздевальная комната) и т. п. В современных газетах используются: курилка, дежурка, аморалка, персоналка, анонимка, неотложка, комиссионка, ко-- роткометражка, непрерывка, попутка, полуторка, газировка, грунтовка, бетонка и мн. др.
Естественно возражение: разве такие слова, как раздевалка, неотложка, читалка и т. п., могут быть признаны литературными? Не имеем ли мы здесь дело с разговорно-просторечной лексикой, не входящей в строго обработанный, нормированный литературный язык?
Конечно, почти все подобные слова начинают свою «жизнь» на периферии литературного языка, в обиходно-разговорном стиле речи. С течением времени, однако, многие из них постепенно входят, а некоторые (узкоколейка, безрукавка, стометровка, зенитка, электричка, полуторка и др.) уже- вошли в литературный язык.
Так, слово электричка сейчас уже стало свободно употребляться в нейтральном стиле речи. Например: С мерно нарастающим гулом проходят вдали электрички (Паустовский. Золотая роза); Впереди и сзади темнеют фигуры людей, идущих вместе с нами с электрички (Казаков. Голубое и зеленое) ; Движение пригородных электричек было приостановлено (Известия.— 1964.— 12 мая). Многие не любят (и автор этих строк в их числе) слово раздевалка. Но и оно все чаще и чаще встречается в современной речи: Вадим встретился с ним в раздевалке, и они вместе поднялись наверх (Трифонов. Студенты); Он появился в цеху раньше, чтобы поболтать в раздевалке с знакомыми (Полевой. Горячий цех.). Примечательно, что, хотя слово раздевалка снабжается в словарях обычно пометой «разговорное» и определяется: то же, что раздевальня, оно все чаще встречается не только в обиходноразговорной речи, но и в нейтральном стиле речи. В то же время его якобы нейтральный вариант раздевальня выходит из речевой практики.
При нормативной оценке новых образований с суффиксом -к(а) полезно вспомнить о судьбе слова открытка (из словосочетания открытое письмо), которое появилось в письменной речи на рубеже XIX—XX вв. и сначала было встречено ревнителями чистоты языка более чем недружелюбно. Вот что писал в 1922 г. автор книги «Муки слова», лингвист и литературовед А. Г. Горн- фельд, признаваясь в собственном вкусовом пуризме: «Перед лицом живых явлений как страшно быть доктринером. Лет двадцать пять тому назад слово открытка казалось мне типичным и препротивным созданием одесского наречия; теперь его употребляют все, и оно действительно потеряло былой привкус уличной бойкости» (Новые словечки и старые слова.— Пг., 1922.— С. 56).
Пример запоздалого раскаяния и реабилитации слова от- крышка, конечно, вовсе не означает, что все образования такого рода обязательно войдут в лексический фонд литературного языка. Но и чрезмерная предвзятость по отношению к ним вряд ли оправданна. На моей памяти студенты еще стеснялись при пожилом преподавателе называть «зачетную книжку» — зачеткой, прибегая к старомодному эквиваленту матрикул. Сейчас зачетка теряет просторечную окраску и всё шире входит в обиходную речь. Обычно считают, что Публичка — это слишком фамильярное словечко для наименования старейшей и всеми почитаемой Государственной публичной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде. Конечно, слово Публичка недопустимо в официально-деловой или научной речи. Но, описывая подвиги скромных библиотекарей в дни блокады, ленинградский журналист Эд. Аренин преднамеренно и последовательно пользуется именно им (наша Публичка!), вкладывая в это слово отнюдь не пренебрежительный смысл, а скорее чувство уважения и трогательной гордости. Так происходит стилистическая переоценка слова в условиях контекста. С другой стороны, известно, что в присутствии художника Павла Корина ни в коем случае нельзя было произносить неуважительное слово Третьяковка. Следовало име* новать галерею Третьяковской или галереей, собранной Павлом Михайловичем Третьяковым.
Многие выражают сейчас недовольство легковесным словом неотложка, бойко ворвавшимся в последние годы на страницы периодической печати и даже в художественную литературу (впервые помещено в Словаре новых слов, 1971). Хотя слово неотложка (из словосочетания неотложная помощь) еще часто заключается в кавычки, что указывает на его некоторую неполноценность, сама серьезность обстановки, при которой это слово применяется, не позволяет видеть в нем чисто стилистическое средство современной речи. Например: — Мама... Ну чем помочь? Чем? Скажи... Вызвать неотложку? (Бондарев. Родственники). Не будем гадать, войдет ли слово неотложка в нейтральный слой лексики литературного языка. Бесспорно, однако, что сама модель образования новых слов посредством включения (т. е. возникновение одного слова из словосочетания) с помощью суффиксов -к(а), и -лк(а)' является сейчас особенно продуктивной.
В сфере производственно-технической лексики все более активным становится суффикс -к(а), образующий отглагольные имена от различных основ глаголов совершенного и несовершенного вида. Не только в специальной (технической) литературе, но уже и в публицистике, в газетных хрониках на производственную тематику все чаще употребляются слова: сушка, мойка, резка, отливка, прессовка, центровка, отбраковка, оцинковка, сверловка, маркировка, откачка, наладка и т. п. Правда, на всех подобных словах сейчас лежит печать профессионального употребления. Применение их в строго литературном языке обычно вызывает нарушение стилистической нормы. Однако значительный и быстрый количественный рост подобных образований, проникновение в газетные жанры могут впоследствии привести к их стилистическому перемещению и вхождению в общелитературный язык.
В последнее время весьма продуктивным стало также образование глагольных имен без суффикса. Все чаще говорят и пишут: подогрев, разогрев, промыв, полив, отжим, обжиг, подкорм и т. п. Эти бессуффиксные имена успешно конкурируют теперь не только с традиционными именами на -ание (разогревание, промывшие, поливание), но н с сравнительно новыми словами на -к(а): промывка, поливка, подкормка. Если еще несколько лет назад уделом бессуффиксных образований (полив, подогрев и т. п.) была главным образом профессиональная речь, то теперь подобные слова стали обычными в газетах и журналах, они даже проникают в современную прозу и поэзию. Ср.: Ночи установились безветренные, знойные, сад ждал по лив а (Федин. Сад).
Из тяжелого шланга Производят соседи полив Этих высшего ранга Крупных яблонь, черешен и слив.
(Ваншенкин. Вечерняя поливка.)
Конечно, бессуффиксные имена (полив, разогрев), как и многие существительные на -к(а), не приобрели еще полных прав общелитературной, стилистически нейтральной лексики. Но многие из них, видимо, находятся на пути к этому вследствие выраженной экономичности формы. Ср.: прогрессивная оплата^прогрессив- ка; поливание^поливка^полив и т. п. Во всяком случае, подвергать подобные продуктивные образования остракизму (как это делается иногда в пособиях по культуре речи) было бы неосторожно (тем более что многие из них существовали издавна в народном употреблении, еще в Словаре Даля находим полив и поливка). Современная норма ограничивает сферу употребления некоторых таких слов, но не отрицает самой модели словообразования.
В современной разговорной речи интеллигенции становятся излюбленными бессуффиксные имена, возникшие на базе словосочетаний: факультатив вместо факультативный курс, термояд вместо термоядерная реакция, интим вместо интимная обстановка и т. п.
Нередко осуждаются и не признаются полноправными «гражданами» литературного языка многие сложные, составные и сложносокращенные слова (в первую очередь звуковые и буквенные аббревиатуры). Однако в самом принципе (если не считать некоторых неудачных случаев сокращений) такое мнение едва ли оправданно. Создание сложносокращенных слов — это веяние времени, продуктивная словообразовательная модель, по существу активизировавшаяся з последние полстолетия. Справедливо выступает в защиту ее лингвист Д. И. Алексеев, который пишет: «Самый факт длительного и непрекращающегося использования сокращенных слов в русском и других языках... в известной мере утверждает приемлемость нового типа слов. Трудно поверить в неполноценность наименований, которые десятки лет обслуживают общество и в своей массе не подвергаются замене» (Аббревиатуры как новый тип слов Ц Развитие словообразования современного русского языка. — М., 1966. — С. 13). Сотнн аббревиатур стали обыденными, привычными словами, часто уже не воспринимаемыми как сокращенные образования. Ср. свидетельство К. Чуковского: «К слову загс до того привыкли, что стали уже забывать, из каких четырех слов оно склеено. Я, например, совершенно забыл» (Живой как жизнь. — М., 1962. — С. 90). Аббревиатура загс образована из словосочетания: запись актов гражданского состояния. Вот лишь несколько разных по типу образования сложносокращенных слов, появившихся в последние десятилетия, но уже завоевавших себе место в системе общепринятых наименований: ЮНЕСКО, АПН, ЦРУ, КВН, ВДНХ, бриз (бюро по рационализации и изобретательству), самбо (самозащита без оружия), лавсан (Лаборатория высокомолекулярных соединений Академии наук СССР), НОТ (научная организация труда), лазер (от англ. laser — light amplification by stimulated emission of radiation — ‘усиление света посредством стимулированного излучения*) и мн. др.
Процесс образования аббревиатур продолжается непрерывно. Сравнительно недавно появилась ЭВМ (электронно-вычислительная машина), а теперь на страницах газет замелькало новое сокращение — ПЭВМ (персональная электронная вычислительная машина); см., например, газету «Правда» за 20 августа 1987 года.
Конечно, при образовании сложносокращенных слов и пользовании ими необходима умеренность, чувство такта. Специалист по словообразованию Е. А. Земская в книге «Как делаются слова» (М., 1963) указывает на примеры неудачных, непонятных для многих говорящих по-русски аббревиатур: ВШПД (Высшая школа профессионального движения) и др. Вспомним, как высмеивали наши писатели такие неуклюжие, засоряющие литературный язык сокращения. Например:
«Пришел товарищ Иван Ваныч?» —
«На заседании А-бе-ве-ге-де-е-же-зе-кома».
(М аяковскнй. Прозаседавшиеся.)
Значительно пополнился словарный состав современного русского языка н за счет словосложения — словообразовательного способа, продуктивного и в прошлом. Появились такие новые, но уже общеупотребительные и вполне общепризнанные слова, как атомоход, вертолет, электровоз, рельсоукладчик, шлакобетон, электролечение, картофелекопалка, мясохладобойня и мн. др. Чтобы представить себе поток сложных слов, хлынувших в современную речь, перечислим лишь некоторые, образованные совсем недавно с помощью части слова авто (автомобильный): автобензин, автобензовоз, автобуфет, автовокзал, автовыставка, автогараж, автогорючее, автодело, автодорожник, автозаправщик, автоиндустрия, автоинспекция, автокафе, автокросс, автолавка, автомастерская, автопавильон, автопансионат, автопарк, автоперевозка, автоприцеп, автопрокат, автопромышленность, автопростой, автопутешествие, автосервис, автосигнал, автослесарь, автоспорт, автостанция, автостоянка, автостроитель, автотранспортник, автотрасса, автотрест, автотягач, автоуправление, автофургон, автохозяйство, автоцистерна, автошкола и мн. др.
Многие из этих слов не представлены в современных словарях, но уже встречаются в периодической печати. Время покажет, какие из них закрепятся в литературном языке, какие окажутся однодневками. Однако сам способ образования является, несомненно, продуктивным и рациональным.
В последние десятилетия резко возрос также «наплыв» сложносоставных слов. Это отчасти связано с усложнением новых обозначаемых понятий (многофункциональность обозначаемого, комплексное восприятие действительности). Обычными для современной прессы стали: музей-квартира, школа-интернат, кафе-столовая, матч-турнир, диван-кровать, кресло-кровать, салон-вагон, ракета-носитель и т. п. Очевидно, что указанные образования не равновероятны с точки зрения закрепления в языке. Характерной приметой возникновения сложносоставного слова из словосочетания служит постепенная утрата склоняемости первой частью. Например: из салон-вагона, в салон-вагоне, второй тур матч-турнира, победа в матч-турнире.
Еще и сейчас некоторые аббревиатуры, сложносокращенные, сложносоставные слова иногда режут слух, вызывают раздражение и даже возмущение. Проходит, однако, время, и многие из них отлично уживаются в языке, становясь не только нужными, но и незаменимыми словами. Трудно было бы представить себе современную речь без таких аббревиатур, как СССР, ТАСС, вуз, или таких сложных и составных слов, как электровоз, теплоход, пылесос, телефон-автомат и т. п.
Но богатство словообразовательных возможностей русского языка таит в себе и определенную опасность. Образование слов по модели нередко наталкивается на неожиданные лексические ограничения. Мы говорим: лисица, львица, ежиха, слониха, но никак не наоборот: лисиха, львиха — ежица, слоница. Есть слова клепальщик, рисовальщик, сигнальщик, строгальщик, фехтовальщик, шлифовальщик, но, как отмечал Л. В. Щерба, писальщик, читальщик, ковыряльщик никогда не входили и не входят в словарь, но могут быть всегда сделаны и правильно поняты. Наличие параллельных словообразовательных типов заключает в себе не только некоторые трудности и условности создания слов (от мыслить — мыслитель, от говорить — говорун, от рассказывать — рассказчик, от продавать — продавец, от толкать — толкач, от шутить — шутник, от играть — игрок, от пахать — пахарь), но и создает основу для вольной или невольной словообразовательной переориентации, что, в свою очередь, нередко превращается в уродованье, коверканье слов, «словесное фокусничанье» (Горький). На этой основе рождается множество случайных (окказиональных) и действительно противозаконных словечек, представляющих собой грубые нарушения литературных норм.
Против них-то и должны быть направлены усилия учителей, языковедов, всех, кому дорога чистота родного языка. Борьба эта отнюдь не бесплодна. В 1935 г. известный советский языковед С. П. Обнорский выступил с специальной статьей о неправомерности глагола использовывать, весьма широко употреблявшегося в 20—30-х гг. И действительно, в современной письменной речи этот словесный сорняк практически не встречается. Но появились другие слова-уроды: глажка брюк, обилетить пассажиров, озадачить (вм. дать задание), телик (вм. телевизор), велик (вм. велосипед), прелюд (вм. прелюдия)—таковы лишь некоторые из тцпичных фактов нарушения современных лексических норм. Не без помощи некоторых журналистов бесцеремонно рвется на страницы печати глагол задействовать с винительным падежом прямого объекта (задействованы группы по борьбе с наводнением); раньше подобное ненормативное употребление встречалось лишь как профессионализм у военных. Проникновение таких «перлов» в речь молодежи вызывает закономерное чувство беспокойства и озабоченности.
СЛОВОТВОРЧЕСТВО ПИСАТЕЛЕЙ И ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК
Вхождение новых слов в общелитературный язык в значительной мере связано с творческой работой писателей. Из массы слов, беспрестанно рождаемых кипящей жизнью общества, в художественной литературе оседают и закрепляются лишь некоторые, наиболее удачные и содержательные, отвечающие требованиям времени и нормам языка. Но под пером писателей и поэтов не только фильтруется и шлифуется уже готовая продукция созидательного духа народа. Властное стремление к свежему, не банальному слову естественно толкает их к словотворчеству. И нередко случается так, что сугубо индивидуальное слово, непригодное для общего, обиходного языка, становится счастливой находкой в контексте художественного произведения, играет роль важного, а порой и незаменимого стилистического средства. Поэтому в русской литературе XIX—XX вв. встречается довольно много индивидуально-авторских неологизмов. Правда, установление авторской принадлежности новых слов — дело не простое. При выдаче «метрических свидетельств» новорожденным словам нередки неточности и ошибки, так как одно и то же слово может родиться самостоятельно дважды и трижды под пером разных писателей. В задачу данной работы не входит ни уточнение даты рождения писательских неологизмов, ни анализ их художественной значимости в конкретном контексте. Здесь достаточно указать лишь на некоторые индивидуально-авторские новообразования, с тем чтобы проследить их дальнейшую судьбу и отношение к нормам общелитературного языка.
Как известно, Пушкин сравнительно редко прибегал к словотворчеству (особенно в художественных произведениях зрелого периода). Пушкинские неологизмы рождались обычно в шутливой или иронической речи; например: стихоткач, полуподлец, сти- шистый, хандрливый, дамоподобный, вицеканцлер ша, а также образования от имен собственных: кюхельбекерно, огончарован, ольдекопничать, воейковствовать. Появление некоторых неологизмов связывают с именем Достоевского, который, действительно, прибегал к редким словечкам, вкладывая их обычно в уста персонажей. Например: срамец, шлепохвостница, куцавеешный, белоручничать, всемство, недоразвитка и др. Сам писатель гордился тем, что ему удалось пустить в общий обиход два слова: стушеваться и стрюцкий. Однако в более поздних исследованиях (Л. Я. Боровой, Ю. С. Сорокин и др.) подлинность авторства Достоевского ставится под сомнение. В самом деле, глагол стушеваться в значении ‘сделаться менее отчетливым, заметным’ встречался еще в 40-х гг. XIX в.
Меткие и яркие новообразования засвидетельствованы у Герцена (цензороквизиция — по аналогии с инквизиция,, цензурокра- ты, людосек, людокрады, шпионица, розгословие, секолюбивый, плетолюбивый, умоотвод, околичнословия, обофицеренный и др.), у Л. Толстого (главным образом в письмах): самообманы- вание, свободолегкомыслие, исчахлость, нестоющесть, мягко- ступы, побеждание, донкихотно и др. Мастером виртуозной имитации под народную речь был Лесков. Придуманные им гибридные словечки прозрачны по форме и емки по содержанию: клеветой, стричь пупоны,, долбица умножения, публицейские ведомости, пищеприемная зала, мелкоскоп, нимфозория, буреметр и т. п. Но, конечно, особенно заметный след в создании политически острых, наполненных иронией и сарказмом слов и выражений оставил Салтыков-Щедрин. Вот лишь некоторые из них: умонелепство- вать, белибердоносцы, отуманиватели, пасквилянствовать, душедрянствовать, ежеворуковичный смысл, подслушиватель- ный интерес, заднекрылечное знакомство, хныкательная эссенция и т. п. Блестящий, неповторимый юмор чеховских писем в какой-то мере обязан и талантливо придуманным словам. В эпистолярном наследии Чехова содержится более ста авторских неологизмов (не представленных в словарях русского языка). Например: обадвокатиться, опреподобиться, окошкодохлиться, напоэтиться, безденежствовать, пассажирство* офицерия, толкастика, левитанистый, трехполенно, драмодел, прозоплет, благоутробие, храмоздатель, блиноед, тугоподвижность, ку- вырколлегия, мордемондия и мн. др.
Тонкое чувство языка позволило В. И. Ленину широко использовать прием словотворчества в публицистических целях для борьбы с тем, что мешало победе революции. Выразительные и эмоциональные неологизмы Ленина (хвостизм, левоглупизм, архиреволюционность, капиталолюбие, капиталопослушный, полициебоязненный, кадетофилы, кадетолюбие, глупизм, шарла- танизм, наплевизм, комхвастовство, комчванство, комбюро- кратизм, комвранье, пустоболтунство и мн. др.), продолжавшие традиции передовой русской публицистики, сыграли важную роль в разоблачении и осмеянии враждебной политики и идеологии.
Справедливо говорят, что Маяковский как поэт-новатор неотделим от Маяковского — творца и создателя сотен новых слов и словосочетаний. Только в поэтических произведениях Маяковского, по подсчетам одного из исследователей, содержится 2840 новообразований (впрочем, некоторые слова, приписываемые Маяковскому, например читака, встречались и ранее в ненормированной или иронической речи). Здесь нет необходимости приводить длинный список неологизмов поэта. Способы их создания крайне разнообразны. Причем, несмотря на поэтическую страстность и «яростную гиперболу», словотворчество Маяковского носило целенаправленный и осмысленный характер. Им было использовано все: и арсенал церковнославянизмов, и устарелые исконно русские слова, и свойство живой народной речи, и неслыханная дерзость соединения своеобычного и чужестранного. Например: евин, нянь, рьянь, звездь, слонячий, королиха (вм. королевы), едение, звончище, молоткастый, серпастый, крикогубый, громогромыхающий, словоблудьище, тьхячесилье, раз- улыбить, шпористый, нью-йоркистей и т. п.
Немало авторских неологизмов и у современных писателей и поэтов. Вот лишь некоторые: злинка (Луговско й) г невредимка (Боков), бесприютник, кирпичность, тупизна (Мартынов), низколобье, холеныш (Кирсанов), суетория (Твардовский), дорогиня, комсомольство (Асеев), сосновасть (Агеев), неуют (Шефнер), солнцеглазый (Ж аров), песнястый (А . Леонов), буддообразно (Федин), одноколы- бельники (Цветаев а), новожил (Нагибин), безлепица (Булгаков), соловьино (М а л ы ш к и н), завесневеть (Л у - конин), отъюбилеить (Об у х о в а) и мн. др.
Особенно часто прибегают к словотворчеству А. Вознесенский (свистопад, осенебри, человолки, язлыки, Дамоклово, лабазно, ракетно и др.) и Е. Евтушенко (глыбастость, просквоженноеть, скользкость, слезность, крупняк, верхота, неумелыш и др.).
Таким образом, если собрать все индивидуально-авторские неологизмы в особый словарь (а такие предложения делались), то получилась бы внушительная и весьма интересная коллекция слов. Но именно коллекцияттак как значение этого разношерстного конгломерата никак не может быть сопоставлено с ролью регулярной армии общеупотребительных слов. Авторские новообразования, не соответствуя общепринятым лексическим нормам, выполняют подчас важные, но весьма специфические и кратковременные функции. Большинство из них имело разовое применение, другие воспроизводятся (извлекаются из памяти) от случая к случаю, при возникновении особой речевой ситуации.
Слова, придуманные даже талантливыми писателями и выдающимися общественными деятелями, сравнительно редко осваиваются языком. Четыре раза употребил Пушкин полюбившееся словечко кюхельбекерно, но оно так и осталось продуктом индивидуального словотворчества. Хотя вслед за Чеховым слово драмо- дел применяли М. Горький, В. Фролов, Г. Рыклин, оно не стало от этого достоянием общего языка. Стихи Маяковского завоевали мировую известность, но его авторские новообразования не правились (кроме, пожалуй глагола прозаседаться, включенного в последнее издание Словаря Ожегова). Отдельные примеры индивидуально-авторских слов, прочно вошедших в фонд литературного языка (хвостизм и партийность Ленина, будущность Карамзина, щедринские пенкосниматель, головотяп, головотяпство, благоглупости; обломовщина Гончарова, бездарь И. Северянина) , не мегіяют существа дела. Благодетельная роль писателей проявляется в большей мере в отборе и закреплении наиболее удачных слов, рожденных общенародной и стихийной речевой практикой, чем в преднамеренном (хотя и стилистически оправданном) словотворчестве.
Таким образом, словотворчество писателей, проявляющееся в создании новых слов, имеет весьма относительную ценность для развития национального языка. Интересна в связи с этим точка зрения видного русского языковеда И. А. Бодуэна де Куртенэ. «Я безусловно отрицаю мнение, — писал он, — которое приписывает одному человеку первенство в каком- либо языковом нововведении» (Бодуэн де Куртенэ И. А. Избранные труды по общему языкознанию.— М., 1963.— Т. II.— С. 207). Более того, безудержное Стремление к словесному новаторству может идти вразрез с общим направлением в развитии литературного словоупотребления. Выдвинутый в начале XX в. сомнительный лозунг обновления языка и исключительного, ничем не сдерживаемого права поэта на создание новых слов обосновывался с внешней стороны желанием освободиться от банальных, «захватанных» наименований. «Лилия прекрасна, — писал теоретик футуризма А. Крученых, — но безобразно слово лилия, захватанное и «изнасилованное». Поэтому я называю лилию еуы — первоначальная чистота восстановлена» («Апокалипсис в русской поэзии. — Цит. по кн.: Гофман В. Язык литературы.— Л., 1936.—С. 193).
Очевидно, однако, что мания языкового реформизма, свобода «зауми» и погоня за словесными выкрутасами в действительности выражали собой недоверие к речетворческим способностям народа, вели к обособлению поэтической речи, к поддержке идеалистического принципа «искусствр для искусства», к расшатыванию лексических норм общелитературного языка. Теоретическое прожектерство и словарное экспериментаторство символистов и футуристов явились шагом назад в развитии языковедческой науки. Впрочем, как мистические утопии «звездного языка», так и выдуманные их авторами словечки (например, у В. Хлебникова: будет- ляне, охотея, любавица, летатель, летоба, летизна, летора- дость и т. п.) канули в небытие, не оставив и следа на здоровом теле русского языка.
Подготовка к ЕГЭ/ОГЭ
<< | >>
Источник: Горбачевич К. С.. Нормы современного русского литературного языка.— 3-є изд., испр.— М.: Просвещение,1989.— 208 с.. 1989

Еще по теме НОРМЫ СЛОВОУПОТРЕБЛЕНИЯ:

  1. 2.4. Понятие нормы языка
  2. 2.6. Виды норм
  3. 2.8. Нарушения нормы и работа по устранению речевых ошибок
  4. Тема 2. Языковая и  литературная норма.
  5. §22. Лексические нормы современного русского языка
  6. Понятие нормы и ее признаки
  7. Мотивированные отклонения ОТ НОРМЫ
  8. НОРМЫ СЛОВОУПОТРЕБЛЕНИЯ
  9. О СТАНОВЛЕНИИ НОРМ СОВРЕМЕННОГО РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА НА УРОВНЕ ТЕКСТА
  10. Система, норма, узус