Подлежащее

Пословица, былина и сказка глубоко своеобразны ио спосо­бам оформления и размещения подлежащего, хотя немало у них и общего.

В пословице чаще всего подлежащее выражается существитель­ным (примерно 80% случаев), а затем и другими субстантивно употребляемыми частями речи прилагательным (около 6%), ме­стоимением (3%), инфинитивом (8%) и прочими формами (около 2—3%).

гообразием форм, используемых в роли подлежащего, сколько ог­раниченностью их^[241], что в свою очередь обуславливается жанром пословицы: ограниченность объема, лапидарность пословиц застав­ляет создателей народных афоризмов обращаться прежде всего и преимущественно к лексически полнозначным словам со свойст­венной им семантической перспективой и способностью «маневри­ровать» в различных речевых ситуациях.

При переходе к героической былине дело существенно меняется: во-первых, здесь круг классов слов, заполняющих позицию подле­жащего, наполовину сокращается: вместо четырех основных частей речи в пословице в эпическом жанре мы имеем лишь две — суще­ствительное и местоимение; во-вторых, преобладает подіежаіцее, выраженное местоимением (53% случаев, в то время как подлежа­щее-существительное составляет около 47%), причем абсолютно господствуют формы 1—2 л. (в диалоге, прямой речи) и лично­указательного местоимения он, преимущественно в ед. ч. (в повест­вовании).

Удельный вес групп личных и лично-указательных местоиме­ний, распространенных в роли подлежащею, колеблется в герои­ческой былине в зависимости от того, что в ней преобладает, — повествование или диалог.

Формально, но внешним статистическим данным, собственные и нарицательные существительные как будто в равной мере активны в роли подіежащего: примерно на 37 подлежащих в форме собст­венного имени приходится около 40 подлежащих в форме нарица­тельных имен.

Однако на этом основании нельзя утверждать, что в героиче­ской былине преобладают нарицательные имена в роли грамма­тического субъекта или они в указанной функции активны так же, как собственные. Отнюдь нет. Несмотря на то, что обычно в героической былине подлежащее, представленное собственным именем, составляет лишь около 20% к общему количеству субъ­ектных форм, напрашивается единственно справедливый вывод: в ней доминирует подлежащее в форме собственного имени.

Такой вывод вытекает из жанровой природы героической бы­лины, в которой действует, борется, побеждает былинный бога-

тырь, концентрированно воплощающий в себе высочайшие на­родные идеалы и отстаивающий независимость, свободу родины. Он борется с врагом. На этих двух героях — ярко положитель­ном и ярко отрицательном — и строится героическая былина.

Их имена чаще всего и повторяются в эпическом повествовании.

В сущности к зоне функционирования собственных имен должны быть отнесены также все личные и лично-указательные местоимения, ибо они ориентируются почти исключительно на собственные имена, наименования действующих лиц, в том чис­ле и второстепенных, во всяком случае на то только, что близко соприкасается с магистральной линией «богатырь и его враг» (имеются в виду, например, эпизоды тина обращения Ильи Му­ромца к его коню из былины «Илья Муромец и Соловей- разбойник»; догадки дочерей Соловья-разбойника при прибли­жении Ильи Муромца с покоренным Соловьем-разбойником к «гнездышку Соловьиному» из той же былины; и т. д.).

Важнейшая примета поэтического синтаксиса былин это анафорическая организация отдельных звеньев структуры, по­вторение ряда однотипных синтаксических позиций в пределах одной фразы или сверхфразы. С этой точки зрения следует по­дойти и к оценке функционально-эстетической значимости по­ражающего обилия подлежащих в былинном тексте.

Так, былина «Илья Муромец и Соловей-разбойник» состоит из 40 условных предложений (за одно условное предложение принимается отрезок письменного текста, заключенный между двумя точками либо другими равноценными им знаками), в ко­торых насчитывается более 160 форм, являющихся подлежащи­ми, і . е. на каждое предложение приходится примерно но 4 под­лежащих, представляющих, как правило, одно и то же лицо, ср.:

Они сели ест ь да пить да хлеба кушати,

А й тут старыя казак да Илья Муромец

Становил коня да посередь двора,

Сам идет он во палаты белокаменны,

Проходил он во столовую во горенку,

На пяту он дверь-ту поразмахивал,

Крест-от клал он по-писаному,

Вел поклоны по-ученому,

На все на три на четыре на сторонки низко кланялся,

Самому князю Владимиру в особину,

Еще всем его князьям он подколенныим

(Гильфердинг, 74).

Здесь первая строка синтаксически и по смыслу не сливается с последующими, образуя тем самым фактически отдельное пред­ложение. Интерес представляют остальные десять строк, в кото­рых повествуется об одном лице — Илье Муромце в момент его встречи с князем Владимиром и скрупулезно перечисляются все его действия, выказываемые им знаки учтивости и т. д. В сущно­сти перед нами простое предложение с однородными глагольны­ми сказуемыми. С точки зрения теоретического синтаксиса в нем подлежащее не должно повторяться, в повторении его нет необ­ходимости, ибо оно лишено собственно синтаксической нагруз­ки, поскольку нс меняет и даже не модифицирует характера ис­ходных связей между субъектом и его действиями. Следователь­но, оно представляет собой плеоназм и тем самым оказывается объектом стилистического синтаксиса. То, что, казалось бы, пе согласуется с установками теоретического синтаксиса, становит­ся, наоборот, конструктивным элементом, необходимой деталью былинной фразы, жанрового синтаксиса эпоса.

В эпосе мы редко встретим простые неосложненные предло­жения. Былинная фраза очень динамична в своей структуре, и динамизм этот создается и поддержи вае гея обилием глагольных сказуемых, которыми и через которые выражаются действия прежде всего основного эпического героя.

Сдало быть, сказуемые обычно относятся к одному лицу, к одному и тому же подлежащему, что было справедливо отмечено еще А. П. Скафтымовым^[242]. Вместе с тем нетрудно заметить, что число предложений с однородными сказуемыми, которые отно­сились бы к одному подлежащему, представленному одной- единствснной формой, настолько мало, что практически не тре­бует отдельного рассмотрения.

Былина избегает нанизывания сказуемых, стремится зримо, выпукло изобразить каждое отдельное действие, совершаемое былинным богатырем, а для этого необходимо, чтобы глаголы-

сказуемые занимали синтаксически и интонационно сильные по­зиции, каковыми являются начало и конец былинной строки.

Как бы то ни было, контактное расположение двух предика­тивных форм — явление исключительное для русского эпоса.

Былинный герой — это тот единственный стержень, вокруг которого строится эпическое повествование. В процессе повест­вования он не может быть подавлен, вытеснен перечислением его же действий. Наоборот, каждое действие неизменно подчер­кивается и обязательно соотносится с деятелем: оно призвано возвеличивать деятеля.

Субъектная форма в принципе может повторяться столько раз, сколько отдельных действий, совершаемых эпическим героем. Это — закон жанра.

По регулярно повторять имя богатыря невозможно по многим причинам (это громоздко, нарушает музыку стиха, неудобно), поэтому в былине появляется анафорическое, отсылочно- указательное местоимение on, выполняющее роль подлежаіцего- плеоназма, роль сугубо технического былинного подлежащего. В подавляющем большинстве случаев подлежащее-плеоназм нали­чествует в каждой былинной строке, иногда на строку приходит­ся даже два-три подлежащих, ср.:

Л й Владимир князь on вышел со божьей церкви,

On прошел в палату белокамсииу,

Во столовую свою во горенку

(Гильфердинг, 74).

Повторяясь, как и прочие языковые элементы, иодлежащиыс формы выполняют в былине еще одну важную функцию: они способствуют созданию спокойствия и непрерывности эпическо­го повествования, тем самым выступая в роли лексико- синтаксических средств внутритекстового связывания.

По грамматическому оформлению подлежащего к героиче­ской былине близко примыкает волшебная сказка: и в том и в другом случаях исключительно велика роль двух лексико­грамматических классов слов — существительных и местоиме­ний. И там и гут активны одни и те же группы субстантивных и местоименных слов, что в конечном счете обуславливается из­

вестным сходством в жанровой организации их — сосредоточен­ностью действий вокруг одного — двух персонажей.

В то же время подлежащее в сказке имеет и свою жанровую специфику, отграничивающую его от подлежащего в былине. Прежде всего обращает на себя внимание то, что в роли грамма­тического субъекта в сказке чаще всего выступают не местоиме­ния, не собственные имена, как это было в былине, а нарица­тельные существительные, являющиеся наименованиями типи­зированных сказочных персонажей, традиционных деталей сказочной обрядности, — слова типа братья, сестры, царь, цар­ские слуги, старик, старушка, мать, отец, мачеха, кукла, солнце и т. д., несущих на себе вполне определенные функции, а также конкретных обстоятельств, в которых эти функции реализуются.

Сказка имеет тенденцию разворачивать действия главного ге­роя таким образом, чтобы на всех этапах сюжета было ясно вид­но однозначное (либо положительное, либо отрицательное) от­ношение к ним не только людей, зверей и т. д., но и всей окру­жающей его обстановки, а само это отношение выражается прежде всего через олицетворение. Вот один пример: Василиса пошла в свой чуланчик, поставила перед куклою приготовленный ужин и сказала: «На, Куколка, покушай, да моего горя послушай: меня посылают за огнем к Бабе-яге: Баба-яга съест меня!». Ку­колка поела, и глаза ее заблестели, как две свечки. «Не бойся, Ba- сил исумка, — сказала она, — ступай, куда посылают, только меня держи всегда при себе» (А. И. Афанасьев, 104).

Чтобы удостовериться в гом, что очередное испытание, при­думанное злой мачехой для прекрасной падчерицы, закончится счастливо, не приходится ждать до тех пор, пока заговорит вол­шебная Куколка, в чьих руках находится судьба героини.

Это опять-таки ведет к увеличению удельного веса тех же на­рицательных имен в роли грамматического субъекта. Вообще же по способам структурного оформления подлежащего сказка го­раздо ближе к нормам непринужденной разговорной речи.

Важно при этом подчеркнуть еще одно обстоятельство, разде­ляющее сказку и былину: в былине ясно выражена тенденция к соразмерности, симметричности подлежащных и сказуемостных форм, ибо классический способ организации былинного стиха таков, что он предполагает относительную синтаксическую са­мостоятельность каждого стиха, самостоятельность, которая ба­зируется на соотносительном повторении позиций подлежащего и сказуемого на всем протяжении художественного целого.

Такая симметричность вовсе не обязательна для сказки, в ко­торой позиция сказуемого может повторяться независимо от ко­личества подлежащих. Поэтому в сказке к одному подлежащему может относиться и несколько сказуемых, вернее: это норма для сказки.

Итак, подлежащее в пословице, былине и сказке неодинаково но его семантическому весу прежде всего.

Наиболее опустошенным оно оказывается в былине, в кото­рой не столько называет того, кому приписывается, кем соверша­ется действие (ибо в этом неї необходимое™.' лицо и гак ясно, это — былинный богатырь, который сказителем ни на минуту не упускается из виду), сколько поддерживает иодлежащность во­обще. Эпическое подлежащее эго своеобразная пунктирная линия, обеспечивающая непрерывность виешиеграмматической связи между былинным героем, е которым мы знакомимся уже в самом начале рассказа о нем, и его действиями, постепенно раз­вертывающимися на протяжении всей былины.

В сказке дело обстоит иначе, хотя и она строи гея вокруг одно­го главного героя.

Принцип действия былинного героя таков, что он сильнее всех, обычно не нуждается в чьей бы то ни было помощи и под­держке^[243]: «Богатырям удается все удивительно легко. Сильней­шие противники одолеваются ими шутя, без напряжений... Бога­тырь, единственное действующее лицо, косит безответные голо­вы, и, если бой затягивается на двое-трое-иятеро суток, гак это только потому, что количеством сила велика (конь не объедет, птица пе облетит, заяц не обежит); вся трудность превращается

в длительность процесса; упорства борьбы нет, есть только меха­ническое истребление»^[244].

Совершенно иной принцип действия у героя сказки, включая и волшебную: он действует для того, чтобы самоутверждаться, борется с враждебными силами, нередко весьма коварными, зна­ет не только радость побед, но и горечь поражений, пусть даже временных.

Ситуации, в которые попадает сказочный персонаж, — это не фон, отгеняющий невиданную силу героя (это былинная тради­ция), а подлинные испытания, требующие от него ума, сметливо­сти, честности и благородства.

И подобных ситуаций много, причем каждая из них имеет своих хозяев, тоже действующих, отстаивая что-то свое, в конеч­ном счете содействующих или противодействующих централь­ной фигуре в сказке.

Таким образом, эпический герой, в сущности, начинает с того, чем сказочный кончает.

Отсюда - и различные функции повествования в каждом из обсуждаемых жанров: былинное повествование — это иллюст­рация к уже сложившемуся, заданному образу богатыря, а ска­зочное повествование строюся как авантюрный рассказ, финал которого не представляется заведомо очевидным.

Этим в конце концов обуславливается семантическая нагрузка подлежащего в былине и сказке.

Различия между былинным подлежащим и подлежащим ска­зочным аналогичны различиям между собственным именем и именем нарицательным.

Что же касается пословичного подлежащего, то оно наиболее абстрактно и не имеет конкретно-личной соотнесенности^[245].