Сказуемое

Сказуемое — это важнейший конструктивный элемент двусос­тавного предложения, являющийся главным носителем предика­тивности и тем самым организующий предложение. Способы мор­фологического выражения и структура его во многом предопреде­ляют общую семантико-синтаксическую перспективу и модальность высказывания в целом.

В принципе сказуемое в русском языке можег выражаться са­мыми разными формами и их сочетаниями, однако в каждом от­дельном жанре или стиле общеязыковые потенции реализуются различно. Это значит, что из многих возможное гей, предостав­ляемых языком, та или иная его разновидность выбирает лишь некоторые, и реализация именно этих некоторых возможностей создает специфику отдельного жанра либо стиля. Наблюдения над пословицами показывают, что в них сказуемое выражается не только глаголом, ио и всеми предикативно употребленными иными частями речи, а также сипгакеически связанными и сво­бодными сочетаниями: Мука всему паука (Симопи, 121); Вся­кая вещь о двух концах (Даль, 293); Покорному дитя ти все кста­ти (Даль, 246); Старость эх-ма! А молодость ои-оп! (Даль, 35В); Бедному зятю и тесть не рад (Даль, 396)^[246].

Однако разница в степени у погреби голы юс ти в предикативной роли отдельных форм очень велика: по вполне понятым причинам на первое место выступает глагол, па долю которого приходится около 55% всех сказуемостных форм, затем следуют имя существи­тельное в именительном и косвенных падежах (около 18%), прила­гательные в краткой форме и форме сравнительной степени (около 15%) и сравнительный оборот с опорным словом, представленным существительным, а также субстантивированным причастием, ин-

финитивом и деепричастием (около 6%). Перечисленные формы составляют 94% от всего количества предикативно употребленных форм и их сочетаний, причем таким примерно соотношением ха­рактеризуются пословицы в записях не только XIX—XX вв., но и XVII—XVIII.

Морфологический состав сказуемого в эпическом жанре крайне ограничен: в нем односторонне преобладает глагол, на долю которого падает от 93 до 99% общего количества сказуемо­стных форм. Именные и другие типы используются чрезвычайно редко и обычно в описаниях, ср.:

Говорил ему Илья да таковы слова:

«Ты Владимир князь да етольнс-киенской!

Соловей-разбойник на твоем двори,

Ему выбито, ведь право око со косичею,

И он ко стремени булатному прнкованой»

(Гильфердинг, 74).

Говорит татарин таково слово:

Как есть у пас погано есть Идолищо

— В долину две сажени печатиыи.х,

— Ав ширину сажень была печатная,

— А головищо что ведь люто лохалтцо,

— А глазища что пивные чаинпца,

— А нос-оі на роже он с локоть был

(Гильфердинг, 48).

А еильное-то могучо Иванищо,

У его лаиотци на ножках семи шелков,

Клюша-то у его ведь сорок пуд.

Как ино тут промеж-го лаиотци поплетены

Каменья-то были самоцветныіі

(Там же).

Из структурных типов глагольных сказуемых и здесь господ­ствует простое сказуемое, однако встречаются и составные фор­мы, компоненты которых располагаются как в одной строке, так и в двух, а при наличии повторяющейся части — трех строках:

Он как стал-то эту силушку великую,

Стал конем топтать да стал копьем колоть,

А й побил он эту силу всю великую

(Гильфердинг, 74).

Формальная часть составного сказуемого выражается полу­знаменательными глаголами, обозначающими начало, становле­ние, продолжение, желание, намерение, долженствование и г. д. и стоящими, как правило, перед инфинитивами, но необязатель­но— контактно. При рассмотрении составных глагольных ска­зуемых в былине обращает на себя внимание одно обстоятельст­во: нередко формы прошедшего времени па -л, краткие страда­тельные причастия прошедшего времени, прилага гельные. а также отдельные безлично-предикативные слова сочетаются с вспомогательной глагольной формой есть:

Как тут опять Илыошс пе дойдет сидеть,

Скоро он к поганому подскакивал.

Ударил как кл'юшой сго в голову,

Как тут-то он поганый да юхамкал сеть

(Гильфердинг, 48);

Да ах гы царь Костянтин, Ьоголюбовиц!

Нельзя-го ведь еще мне зде-ка жить.

Нельзя-го ведь-то было, невозможно есть:

Оставлен есть оставсш па дорожснки (Там же).

Вспомогательный глагол может употребляться и в прошед­шем времени, ср.:

Я гам был ино Господу Богу молился гам,

Во Ердань-то речевки купался гам,

А в кипарисном деревни сушился гам,

Ко Господнему гробу приложился был (Там же).

Характерно, что вспомогательные глагольные формы, как правило, занимают постпозицию по отношению к вещественной предикативной части и заключают, завершают былинный стих. Не подлежит сомнению, что по своему происхождению указан­ные элементы представляют собой остатки старых перфекта (за- хамкал есть) и плюсквамперфекта (приложился был), которые с

течением времени основательно деформировались и семантиче­ски выветрились. Хотя подобные явления продолжают жить на ограниченных территориях традиционных русских говоров и по­ныне^[247], нет серьезных оснований утверждать, что в былинном жанре они сохраняют свои первоначальные функции^[248]. В этом смысле показательны как постпозитивная закрепленность их, так и то, что они свободно вступают в отношение синтаксического параллелизма в смежных строках с частичными словами, ничего общего не имеющими с глагольностью, причем отношение син­таксического параллелизма может свободно переходить в отно­шение синтаксического замещения, что было бы недопустимо, если бы параллельные формы не объединялись тождеством функций, ср.:

Там Господу-то Богу он молился есть

Во Ердань-то реченки купался он,

В кипарисном дерсвци сушился бы,

Господнсму-то гробу приложился да

(Гильфердинг, 48).

Сочетание молился есть легко поддается замене любым из та­ких сочетаний, как молился там, молился да, молился бы, молил­ся был. Это подтверждается текстом той же былины, в 59, 60, 61 стихах которой форма, генетически восходящая к служебно­грамматическому компоненту древнерусского перфекта, вытес­няется наречным словом там, повторяющимся трижды кряду.

Отсюда следует, по крайней мере, два вывода: во-первых, нет достаточных оснований думать, что в былинном языке сохраня­ются старые русские сложные формы прошедшего времени —

перфект и плюсквамперфект; во-вторых, редко обнаруживаемые в эпических текстах реликты перфекта и плюсквамперфекта едва ли продолжают иметь очевидную функциональную близость с древнерусскими аналитическими прошедшими временами: они давно «переквалифицировались», так как вспомогательные части их рано превратились в обычные «скрепы» былинного текста, столь характерные для этого жанра. Следовательно, сочетания типа молился есть, молился был должны рассматриваться не как сложные формы времени и составные сказуемые, но как простые сказуемые, выраженные простой формой прошедшего времени.

Несколько по-иному обстоит дело со случаями, когда в веще­ственной части сказуемого выступают страдательные причаст ия, прилагательные, безлично-предикативные слова, в сочетании с которыми вспомогательный глагол отчетливо сохраняет изна­чальную функцию связки, ср.:

Л й опять говорил Садко да таковы слова:

А как эгы жеребьи есть ненравильни

(Гильфердинг, 70).

Итак, в былине господствует глагольное сказуемое простое либо осложненное. Доминирующее положение его диктуется своеобразием жанра — его необычайной динамичностью: были­на строится вокруг героя, не знающего покоя. Что же касается большого удельного веса глагола в роли сказуемого, то это тоже естественно, ибо семантическую основу ею (глагола) и составля­ет обозначение действия. Но это не все. «Главное достоинство глагола — это способность управлять, выстраивать вокруг себя длинную шеренгу разнообразных и последовательно зависящих друг от друга слов и предложений, словом, создавать то, что По­тебня называл синтаксической перспективой. К этому основному достоинству присоединяются два добавочных: видовые и залого­вые оттенки»^[249].

Большой интерес представляет использование в былине ви­довременных категорий глагола. Здесь имеется уже целый ряд интересных наблюдений. К ним относятся прежде всего тонкие замечания, высказанные В. Я. Проппом в его статье о языке бы­лин" и воспроизведенные затем в соответствующем разделе вто­рого издания его «Русского героического эпоса». Как справедли­во пишет В. Я. Пропп, «прошедшее время перемежается в были­не с настоящим», и объясняется это тем, что «певец не делает принципиальной разницы между повествованием и описанием, повествование трактуется как описание»^{[250] [251] [252]. В эпосе «время выра­жает не только временные, но и пространственные отношения. Благодаря применению настоящего времени события, относя­щиеся к прошлому, переносятся в то пространство, которое рас­кидывается перед умственным взором слушателя в настоящем»11.}

Действительно, в былине наиболее употребительны два вре­мени — прошедшее и настоящее, явно эпизодично будущее.

Так, в «Илье Муромце и Идолище» встречаются около ПО форм прошедшего времени, 80 — настоящего, лишь 6 — буду­щего.

Соотношение тех же времен в былине «Илья Муромец и Со­ловей-разбойник» составляет соответственно 100, 70 и 4 случая.

Если это выразить в процентах, то окажется, что настоящее и прошедшее охватывают в среднем 97% всех употребленных в былине форм времени, из которых на прошедшее приходится около 57%.

Можно полагать, что эти данные отражают общую картину функционирования временных форм в русском героическом эпо­се в целом.

Однако на основании приведенных данных нельзя еще сде­лать вывода о том, что в былине односторонне преобладает про­шедшее время.

За прошедшим временем — лишь арифметическое, иллюзор­ное господство, которое не подкрепляется изнутри, композици­онно.

Былина как жанр лишена строгой ориентации на прошедшее время.

Каждую такую форму можно назвать временной доминантой той или иной части эпического повествования. Согласно сло­жившейся жанровой традиции, былина линейно (синтагматичес­ки) располагается таким образом, чтобы исключить близкое со­седство двух частей (отрезков, сегментов) с однотипными вре­менными доминантами. Временные формы должны размещаться вперемежку, поэтому сегментные временные доминанты имеют обычно перекрестную организацию, ср.:

Хвапшл-то он татарина за руку,

Бросил он его во чисто поле,

Разлетелись у его тут косточки.

Как тут-то ведь еще Илья Муромец

Заходит Ильюшенька во Царь-от град.

Закричал Илья тут во всю голову...

(Гильфердинг, 48).

Однако вовсе не обязательно, чтобы чередовались между со­бой сегменты только с временными доминантами. Нередко эти последние сочетаются с отрезками, лишенными форм индикати­ва и поэтому организованными вокруг той или иной модальной доминанты. Ведущая роль здесь принадлежит императиву, яв­ляющемуся составной частью почти всякого диалога, преры­вающего эпическое повествование. Отсюда — новая возмож­ность для организации былинных частей — контактное размеще-

ние отрезков с временной и модальной доминантами, причем от­резок с модальной доминантой может быть окружен отрезками как с разнотипными, так и с однотипными временными доминан­тами, ибо и в том, и в другом случаях полностью соблюдается перекрестный принцип их соединения, ср.:

Говорил-пю ведь Владимир князь да таковы слова;

— Заевшци-ток, Соловей, ты по-соловьему,

— Закрычи-тко ты, собака, по-звериному.

Говорил-то Соловей ему разбойник Одихмантьев сын:

«Не у вас-то я сегодня, князь, обедаю,

А не вас-го я хочу да и послушати,

51 обедал-то у старого казака Ильи Муромца,

Да его хочу-то я послушати».

Говорил-то как Владимир князь да стольне-киевской...

(Гильфердинг, 74).

Сказители былин обычно избегают скопления двух разных форм времени на одной строке, но оно не является абсолютно чуждым для эпоса, ср.:

Взимал он царь Костянтин Боголюбович,

Взимал он тут каликушку к себе его

В особой-го покой да в потайным,

Кормил, поил калику, зрадовается,

И сам-то он ему воспроговорит...

(Гильфердинг, 48);

Да черт-то ведь во Кисви-то есть, не богатырь выл!

А был бы-то ведь зде да богатырь гот...

(Там же).

Однако подобных случаев немного, и они не меняют общей картины былинного стиха, включающего в себя, как правило, одну временную форму. Возвращаясь к ранее поставленному во­просу — почему внешнее, статистическое преобладание форм прошедшего времени не есть свидетельство коренной ориента­ции былинного повествования на прошедшее время, — заметим, что удельный вес тех или иных форм индикатива в эпической песне определяется не общим количеством употреблений их, а частотой и периодичностью повторения частей ее с одной и той же временной доминантой на протяжении всей песни. По перио-

дичности и частоте чередований соответствующих сегментов прошедшее и настоящее времена взаимно покрывают друг друга. Так, в былине «Илья Муромец и Соловей-разбойник» 32 части, организованные на базе форм настоящего времени, чередуются с 28 частями с формами прошедшего времени, а в «Илье Муром­це и Идолище» те же составляющие относятся друг к другу как 39к41.

Показательно и то, что былина может начинаться и завер­шаться формами как прошедшего, так и настоящего времени. Словом, эти два времени в эпическом повествовании выступают сбалансированно. Тут, естественно, возникает вопрос: почему сказители былин, прекрасно отдающие себе отчет в гом, что опи­сываемые в них события относятся к давнему прошлому, все же настойчивы в употреблении форм настоящего времени? И несет ли какую-либо функцию сама периодичность времен?

Первый вопрос решается как будто просто: частое обращение к настоящему времени оживляет эпическое повествование, осво­бождает его от монотонности, нридаег ему элемент драматично­сти, благодаря которому и певец, и слушатель активно пережи­вают былинные события, локализуя их во времени, совпадающем с моментом исполнения песни, и в пространстве, охватываемом фантазией певца и слушателя в период этого исполнения.

В былине повествование теснейшим образом переплетается е описанием и даже переходит в него^[253]. Указанные два элемента образуют в ней диалектическое единство: былинное повествова­ние описательно в закон же мере, в какой повествовательно опи­сание. Вряд ли мы найдем второй такой жанр, в котором бы гра­ницы между средствами описания и повествования были столь зыбкими и эфемерными.

Итак, былина рассказывает описательно — в этом одно из важнейших ее свойств. Вследствие этого и настоящее, и про­шедшее времена на равных правах и в единстве внутренне орга­низуют эпическое произведение.

Наблюдения показывают, что смена одной формы времени или наклонения другой в эпической песне не случайна, но явля­ется выражением смены одной мысли другой, следовательно,

чередованиям внешнеязыковых форм соответствуют различные звенья последовательно развертывающегося эпического содер­жания. Обратимся к былине «Бой Ильи Муромца с сыном». В начальных ее трех стихах констатируется существование на вы­соких горах «тонкого белого шатра» — пограничной заставы'^[254], отнесенное к прошлому (доминантой выступает прошедшее вре­мя); последующие четыре стиха говорят о том, что застава — богатырская, и перечисляются богатыри (доминирует настоящее время); следующее семистишие с формами прошедшего времени рассказывает о том, как «стояли» и что «стерегли» богатыри. Да­лее изображается эпизод из жизни заставы — это уже новое зве­но рассказа, ему соответствует и своя временная доминанта (на­стоящее время) — «А й как выходит старый казак из бела шат­ра». Эпизод расчленен па отдельные этапы: а) выход богатыря из «бела шатра» — наст., вр.; б) непосредственное наблюдение за границей — прош. вр.; в) результат наблюдения — наст., вр.: «в поле не дым стоит, — Кабы едет удалый да добрый моло­дец...». В том же временном плане продолжается описание дерз­кого нарушителя границы. Илья Муромец возвращается в шатер (прошедшее время) и обращается к добрым молодцам — млад­шим богатырям (настоящее время), далее идет тексі обращения. А затем (стихи 37 41) рассказывается о пробуждении «ото сна

ребятушек» и о решении послать для задержания «супостата» Олешеньку Поповича (прошедшее время); Попович выходит из шатра (наст, вр.), зовет коня (прош. вр.), конь бежит к хозяину (наст., вр.), описание седлания коня Поповичем, поездка его и встреча с нарушителем границы (прош. вр.), реакция молодца — «А кабы едет-от молодец, не оглянется» (наст, вр.), 67 строка — Олешенька размышляет (прош. вр.), содержание размышлений (наст, вр.) — «А кабы едет молодец-от не моя чета, Не моя едет чета да не моя верста»; Попович поворачивает назад (прош. вр.), возвращается к шатру, встречается с Ильей Муромцем и докла­дывает ему (наст, вр.); и т. д.

Итак, чередование форм времени глагола оказывается средст­вом расчлененного выражения содержания былины самим скази­телем.

В принципе это, несомненно, так, хотя иногда могут быть и некоторые отклонения, сводящиеся к тому, что двум отдельным мыслям соответствует одна временная доминанта.

Так, в той же былине «Бой Ильи Муромца с сыном» 27, 28, 29 стихи объединены одной временной доминантой, несмотря на то, что ими представляются разные звенья эпического повествова­ния: в первых двух продолжается описание молодца, перешедше­го границу, в то время как в третьем коне і атируеі ся факт воз­вращения из дозора Ильи Муромца.

Однако таких отклонений немного, и они не могут поколебать общий вывод.

В былине глагольные формы не столько называют, выражают действия, сколько изображают, рисуют их. Исполнители эпичес­ких песен стремятся к тому, чтобы каждое действие, относящееся к богатырю, характеризующее его, сделать выпуклым, весомым, осязаемо-наглядным.

Лучший способ достижения такого эффекта усиление в глаголе глаіольности, процессности, показ действия вне четко очерченных внутренних пределов, действия в его внутренней истории.

Для этого как нельзя лучше подходит несовершенный вид русского глагола. Поэтому отнюдь не случайно в эпосе несовер­шенный вид предпочитается совершенному, обозначающему действие «точечно», ограниченно и потому статично.

Стремление к употреблению форм несовершенного вида на­столько явно, очевидно, что оно выступает как господствующая тенденция поэтической морфологии эпоса.

Даже там, где по логике вещей уместен был бы совершенный вид, обнаруживаются формы несовершенного вида. Илья Муро­мец, закончив наблюдение за границей, не зашел «во бел шатер», а заходил; каждый раз, когда констатируется факт отправления на встречу с «молодцом» очередного из младших богатырей, го­ворится не послали Олешеньку Поповича, Добрынюшку Мики- тича, а посылали; и т. д.

Все это оправдано поэтикой жанра, о чем справедливо писал проф. В. Я. Пропп: «Несовершенный вид предпочитается потому, что он лучше соответствует всей эстетике эпической поэзии, чем совершенный. «Сказал», «вошел», «сел», «положил» и т. д. пред­ставляют собой простую констатацию факта; наоборот: «нагово­рил», «входил», «садился», «налагал» не только устанавливают факт, но рисуют его. Изображенное как длительное, действие лучше представляется воображению, чем краткое, оборванное, однократное, законченное»^[255].

Конструктивная роль сказуемого велика и в сказке. Причем и здесь безраздельно господствуют глагольные формы, на долю которых приходится 98% от общего количества предикативно употребленных разрядов слов.

Сказуемых, выраженных именами, их сочетаниями или же предикативами того или иного происхождения, почти нет, хотя простое именное, составное именное сказуемое и сказуемое фра­зеологического типа в принципе не чужды сказочному повество­ванию, ср.: Рад мужик, каждое утро уходит на поле, любуется репкою да бога благодарит (Афанасьев, 238); Царь этот был из богатырей богатырь (Там же, 318); Медведь остался доволен разделом (Там же, 23) и др.

Глагольное сказуемое несложно по структуре: это, как прави­ло, простая форма времени, преимущественно — прошедшего, которая иногда осложняется словами, необходимыми для пере­дачи большей динамичности действия или мгновенности, неожи­данности, также продолжительности его: Однажды лиса украла лошадь с полной сбруей с телегою и давай разъезжать по лесу (Афанасьев, 7); Увидя собаку, лисица как припустит в лес — так и ушла (Там же, 34). Эти и подобные конструкции, с точки зре­ния структуры их предицирующих частей, должны быть отнесе­ны к предложениям с так называемым усложненным сказуемым или со сказуемым, в котором формы ирреальных наклонений (обычно — императива) выступают в роли индикатива.

Сравнительно активно в языке сказки также составное гла­гольное сказуемое, состоящее в основном из инфинитива и лич­ной формы вспомогательного глагола. Круг вспомогательных

глаголов при этом строго ограничен. Это глаголы со значением начала, продолжения и возможности, ср.: Заплатил им хозяин долг свой и стал жить богато и счастливо (Афанасьев, 138); Мужик начал молотить цепом по мешку (Там же, 27).

Количественное сопоставление временных форм глагола в былине и сказке говорит о том, что сказка более свободна в упот­реблении их, хотя доминирующая роль в ней, в отличие от были­ны, отводится прошедшему времени. Это легко заметить уже по инициальным формулам. Сказка обычно начинается с «жил- был»^[256] или какого-либо его варианта, переносящего слушателя в незапамятные времена, откуда ведется отсчет времени сказочно­го повествования. В том же русле прошедшего времени испол­няются в восточнославянской сказке и финальные формулы: Я там был, мед-вино пил, но усам (но бороде, по губам) текло, а в рот не попало .

Формы других времен индикатива, также достаточно распро­страненные в сказочном языке, оказываются в конечном счете ориентированными на то, чтобы обозначать действия как звенья последовательной цепи событий.

Отсюда и естественное преобладание в сказке форм совер­шенного вида, четко очерчивающего внутреннюю протяжен­ность глагольного дейсівия. Стреми тельная однонаправленность сказочного повествования, его жанрово-заданный динамизм вот та основа, которая требует мобилизации отмеченных языко­вых средств.

Разумеется, было бы неверно утверждать, что стиль, манера повествования сказки противопоставляется былинному стилю, как стремительность, динамизм — вялости и покою. Дело обсто-

ит несколько по-другому. На динамизм как важнейшую черту эпического повествования указывали неоднократно.

Однако динамизм сказки и динамизм былины — это вещи принципиально разные. Динамизм сказки можно назвать направ­ленным, устремленным к концу, финишу. Это качество неотъем­лемо от сказочного сюжета, от сказки как жанра. Начало сказки, всегда оформляемое типически, не содержит каких бы то ни бы­ло указаний на то, каким должен быть конец ее, как сложатся судьбы ее героев, оно, так сказать, «открывает» повествование, представляющее собой цепь быстрых переходов от эпизода к эпизоду, тем самым развертывается сюжет, раскрывается смысл образов персонажей, идет процесс конфронтации добрых и злых сил. Динамизм же былины лишен направленности, устремленно­сти к концу. Это — динамизм деталей, но не переходов. Его ус­ловно можно назвать моторным динамизмом, в огличие от ли­нейного динамизма сказки. Это объясняется сосредоточенностью повествования в эпосе вокруг одного героя, одного богатыря, трактуемого статически¹⁴. Преобладание тех или иных времен­ных форм в сказке и былине, как вообще во всяком жанре фольк­лора, не является случайным: оно обусловливается законами жанров и связано с поэтикой художественного времени, состав­ляющей особую проблему, которая в последнее время все боль­ше и больше привлекает к себе внимание^{[257] [258].}

Исследуя своеобразие художественного времени в фольклоре, Д. С. Лихачев подробно рассматривает четыре жанра — лириче­скую песню, сказку, былину и причитания, — каждый из кото­рых характеризуется своим временным планом: «Настоящее время... является доминирующим временем народной лириче­ской песни. Прошедшее и будущее в любых своих формах под­чинены этому настоящему»^[259]. «Сказка, в отличие от лирической песни, повествует не о том, что здесь, а о том, что происходило “где-то”: “в некотором царстве, в некотором государстве” за три- девять земель, за морями и лесами — “далеко-далеко”. Художе-

ственное время и художественное пространство тесно связа­ны»^{[260] [261]. Былинное время — тоже прошлое, но, в отличие от ска­зочного, оно локализовано в прошлом — «в условной эпохе рус­ского прошлого, которую можно было бы назвать “эпической эпохой”. Для одной, большой, части былин — это идеализиро­ванная эпоха князя Владимира Киевского, для другой — эпоха новгородской вольности. Но обе эпохи по существу не различа­ются»21, причети характеризує!' «художественное настоящее..., возвышающееся надо всем в судьбе человека или семьи»[262] [263].}

В заключение Д. С. Лихачев пишет: «Художественное время основных жанров фольклорных произведений всегда замкнуто. Оно замкнуто даже в импровизациях плачей. Оно начинается с началом произведения и заканчивается в нем. В лирической пес­не, сказке и былине оно не определено строго в историческом времени. Благодаря замкнутости времени оно способно «повто­ряться» в исполнении. Каждое из фольклорных произведений перечисленных жанров стремится приблизить время событий ко времени исполнения. Это удается благодаря условности первого и искусственному продлению (в условных пределах) второго: замедлению повествования для передачи медленности рассказы­ваемого»^-5.

Наблюдения и выводы Д. С. Лихачева, несомненно, сыграют свою мобилизующую роль в дальнейшей разработке общей тео­рии жанров, проблем поэтики и жанровой стилистики.

Хотя своеобразие художественного времени в каждом из че­тырех рассмотренных Д. С. Лихачевым жанров очерчено им дос­таточно отчетливо, тем не менее остается неясным ряд моментов: во-первых, отличается ли настоящее лирической песни от на­стоящего причитаний (поскольку это разные жанры, отличия в принципе должны быть)? Во-вторых, нет ли смешения художест­венного времени с историческим, когда художественное время былин отождествляется с древнекиевским и древненовгородским

периодами, объединенными общим названием «эпическая эпо­ха»? В-третьих, не ведет ли к стиранию жанровых различий ут­верждение, согласно которому каждое из произведений указан­ных жанров стремится «приблизить время событий ко времени исполнения», гем более, что для достижения этой цели все они пользуются одним и тем же приемом — «замедлением повество­вания»?

Ответить на эти вопросы без предварительного детального формально-языкового анализа многих вариантов произведений каждого из жанров едва ли возможно. Л сейчас с достаточной уверенностью можно предположить, что намеренно замедленное повествование как особый прием исполнения составляет свойст­во, главным образом, эпической поэзии.

Комплексный анализ разнотипных языковых форм былины (форм времени, вида глагола, служебных слов, связанных с вы­ражением времени, и др.) дает основание утверждать, что худо­жественное время былины не есть просто прошлое, пусть даже каким-то образом локализованное. Более гибким, емким, соот­ветствующим характеру былинного повествования представляет­ся то определение эпического времени, которое было предложе­но А. Л. Погебней в сю афоризме «эпос регГссШт» ⁶.

Согласно А. А. Потебне, эпическое время - это такое про­шлое, которое непосредственно примыкает к настоящему и сли­вается с ним в единое целое. Аналогичное толкование примени­тельно к другому материалу, типологически сходному с интере­сующим пас, находим также у М. И. Стеблина-Каменского: «...в эддичсских мифах прошлое нечетко отграничено от настоящего, в известном смысле — вневременно. Мифическое прошлое как бы совпадает с настоящим»^[264]. Синкретизм эпического времени, выраженная его перфективность и служат объяснением тому, почему в русском былинном эпосе доминируют формы и семан­тика настоящего времени.