<<
>>

Стратегия Европы и Византии

Для начала не обойтись нам без самых общих определений. Согласно БЭС, военная стратегия — это область военного искусства, охватывающая вопросы теории и практики подготовки страны и вооруженных сил к войне, ее планирование и ведение.

Определяется она военной доктриной государства. Также стратегия исследует закономерности войны.

Цели войн и типы стратегий принципиально зависят от уровня экономического и научного развития сторон, скажем мы. То есть, ежели не изобретено колесо, то не будет и колесницы, а если нет стремян, то не надейтесь на конницу. Пешие воины будут драться камнями, дубинами и острыми палками, пока не появятся технологии получения железных орудий и оружия. Если железа мало, то, значит, оно очень дорого, и ему будут искать дешевую замену при изготовлении доспехов. Конечно, всем этим и ограничиваются возможности государя при выборе стратегии, а полководца — при выборе тактики.

В древности, полагают, целью войны было — убить всех. Понятно, если ресурса хватает только на собственное прокормление, а производства, где можно было бы занять чужого человека (раба) нет, то только так и могли поступать. Но как пишет Е.А. Разин, — и мы с ним согласны, — первобытный период не знал войн, ибо не было еще государственного интереса. Стычки этого периода так и надо называть вооруженными стычками или драками.

С развитием товарообмена, помимо убийства конкурентов, встала еще и задача захватить торговые пути, или удержать их за собой, — и здесь уже есть интерес государства (государя). Войны с такими целями были вполне обыкновенны в раннем Средневековье.

В эпоху развитого Средневековья, в XV-XVII веках цель войны — захватить города без потерь и убийств, сохранить производство и всю инфраструктуру, подчинив их себе. В XVIII-XIX веках трудовой ресурс уже стал важным, и полководцы стремились нанести войскам противника максимальный урон в генеральном сражении, так, чтобы сберечь свои силы и маневренность и получить возможность диктовать условия побежденной стороне.

Людские сообщества эволюционируют во вполне определенных природных условиях, и если посмотреть «сверху» — не из кротовой норы, а с высоты птичьего полета, — становится ясным, что война, уничтожение людьми друг друга, есть устранение дисбаланса в системе «человек-природа». Обычно достаточно истребления молодых мужчин; это ведет к приемлемому снижению рождаемости. Но при сильном дисбалансе, то есть при большой перенаселенности территорий, войны приобретают ожесточенный характер. Уже в XIX веке переизбыток населения стал очень заметен; в ХХ дело дошло до массовых уничтожений гражданских лиц. Кстати напомним об изобретенной в конце ХХ века нейтронной бомбе, применение которой нужно как раз для того, чтобы уничтожать всех попавших в радиус ее поражения людей, сохраняя материальные ценности.

Но вернемся к периоду, когда, кажется, организация войн носила наиболее

простой вид — во всяком случае, в Западной Европе. Это XI-XIV века. В книге «Эпоха

*

Крестовых походов» читаем:

«Феодальные войны чрезвычайно однообразны. Конные воины делают набеги на поместья врага, угоняют стада, срубают деревья, жгут хлеб на поле, поджигают деревни, насильничают над крестьянами и иногда избивают их. Цель войны — овладеть замками и захватить самих противников, и этого стараются достигнуть или хитростью, или

Под редакцией Э. Лависса и А. Рамбо.

правильными действиями — сражениями и осадой. Сражение есть стычка двух масс рыцарей, бросающихся друг на друга крупной рысью; стараются, главным образом, выбить противника из седла и повалить его на землю; оруженосец, стоящий позади воина, подбегает, чтобы схватить сброшенного с коня противника и овладеть его лошадью. Пленников лишают оружия и увозят, обычно привязанными к лошади. Победитель держит их в своем замке, часто скованными или даже запертыми в подземной тюрьме, пока они не выкупят себя за условленную сумму. Точно так же выкупали и замки.

...Выкупы представляли настолько доходное дело, что рыцари и даже сеньоры простирали свои интересы за пределы военного класса, — на купцов, горожан, даже духовных лиц.

Они захватывали их на дорогах, сажали в тюрьму и мучили их, чтобы получить выкуп. Немцы называли этих авантюристов Raubritter (рыцари-разбойники)».

Война была развлечением и доходным занятием, опасностями которого сами рыцари пренебрегали. Ордерик Виталий, рассказывая о Бремульском сражении (1119), прибавляет: «Я слышал, что из 900 сражавшихся рыцарей были убиты только трое; действительно, они были с головы до ног закованы в железо и... щадили друг друга, старались не столько убивать, сколько забирать в плен».

Помимо участия в войнах, рыцари устраивали военные игры, турниры. Они выстраивались на гладком месте двумя отрядами и вступали — иногда с обычным оружием — в сражение. А потери зачастую были такими же, как и в настоящих битвах: на турнире в Нейссе (близ Кельна) в 1240 году пало 60 рыцарей. На турнирах тоже брали противников в плен и заставляли их выкупать себя.

Так что Франц Меринг прав: история средневекового военного искусства не имеет крупного интереса. Развитие феодального ленного государства полно войн и военной шумихи, но его военные возможности чрезвычайно малы, войска невелики по численности. В них отсутствует военная дисциплина. Войны гремят постоянно, но битвы, имеющие действительно историческое значение (такие, как битва на Лехфельде, или битва при Гастингсе), очень редки. Даже прославленные войны Гогенштауфенов, по мнению Франца Меринга, были простыми драками, о которых грешно говорить как о проявлении какого-нибудь военного искусства: «В средние века не было, в сущности, ни тактики, ни стратегии; можно было бы говорить, лишь с некоторыми оговорками, о стратегии на истощение в самом тривиальном значении этого слова».

Битва под Моргартеном, состоявшаяся 15 ноября 1315 года между пешими швейцарцами и рыцарским войском, принесла рыцарству первое поражение от пехоты. С этой битвы, можно предположить, начался поворот от преимущественно «стратегии на уничтожение», к преимущественно «стратегии на истощение».

Итак, мы видим противопоставление двух возможных стратегий: на уничтожение или захват противника, — выработанной рыцарскими временами, и на истощение сил противника, ставшей актуальной с повышением роли экономики.

«На уничтожение»: атаковать неприятельские вооруженные силы, сокрушить их и подчинить побежденного воле победителя.

«На истощение»: выматывать вражеские войска маневрами, избегая сражений; принимать их лишь в случаях крайней необходимости, или при чрезвычайно благоприятных условиях; заставлять врага нести непомерные затраты, ослаблять и вынуждать к сдаче.

И здесь неожиданно выявляется некий хронологический «зигзаг»; историки сами начинают сравнивать античные и позднесредневековые войны. Франц Меринг пишет:

«..Вообще говоря, стратегия на истощение, несмотря на то, что она имеет вид более мягкой формы ведения войны, является несравненно более жестокой формой. Мы видели уже, насколько она истощила античную Грецию. Что же касается примеров новейшего времени, то стоит лишь сопоставить Тридцатилетнюю войну с наполеоновскими войнами. Тридцатилетняя война с ее стратегией на истощение стоила одной германской нации 16 000 000 человек, отбросив на столетие назад в ее развитии».

Использование стратегии «на истощение», конечно, не исключало из практики прежнего опыта. Тем более, здесь надо различать стратегические устремления, и тактику. Цель всей войны — истощение противника, непосредственные битвы — полное уничтожение врага. Наполеон вел войны на уничтожение. Задолго до него Макиавелли, автор XVI века, нередко провозглашает принцип сокрушения неприятельских сил в открытом бою высшей целью военных действий:

«Центр тяжести войны заключается в полевых сражениях; они составляют цель, ради которой создают армию». «Кто умеет искусно вступить в сражение с неприятелем, тому можно простить другие ошибки, допускаемые им в ведении войны». «Стиль стратегии римлян заключался прежде всего в том, что они вели, как говорят французы, войны кратко, но энергично». «Делать переходы, бить врага, становиться лагерем — вот три главных дела войны». «Не золото, как кричит вульгарное мнение, составляет нерв войны, а хорошие солдаты, ибо недостаточно золота для того, чтобы найти хороших солдат, а хорошие солдаты всегда найдут золото».

«Когда выиграешь сражение, надо с возможной быстротой преследовать победу до конца».

И он же пишет: «Хороший полководец лишь тогда дает сражение, когда его к тому принуждает необходимость или когда представляется благоприятный случай». Находим мы у него и мнение, что не следует доводить неприятельское войско до отчаяния. Есть и такое замечание, что римляне после одержанной победы вели преследование не при помощи легионов, а легкими войсками и кавалерией, ибо преследующий в беспорядке легко может выпустить из рук победу. «Лучше, — говорит он в одном месте, — победить неприятеля голодом, чем железом, ибо победа гораздо больше зависит от счастья, чем от храбрости».

Однако, цитируя Макиавелли, мы вынуждены высказать такое суждение. Нас призывают верить этому автору как военному теоретику и историку, в том числе, и когда он говорит о войнах античности. Причем античности, понимаемой как время давнее. И все же историки (Дельбрюк) сообщают, что когда Макиавелли выступает в качестве очевидца военного дела своего времени, то он «очень уязвим»:

«Казалось бы, что человек, обладающий столь острой наблюдательностью, человек, который по личным склонностям и по занимаемому им положению должен был направлять свое внимание па военное дело, который неоднократно объезжал Германию, Италию и Францию и практически занимался военным делом, — казалось бы, что такой человек должен давать вполне достоверные сведения. Однако на деле это не так. Сообщаемые им цифровые данные часто ошибочны, как то можно доказать документально... О швейцарцах, например, он неверно сообщает, будто они за тремя шеренгами копейщиков всегда ставили одну шеренгу алебардистов.

Хотя Макиавелли и наблюдатель, но прежде всего он теоретик и доктринер. Все, что он слышит и видит, он тотчас же вгоняет в рамки своей теории, а если это ему не удается, то факты должны уступать теории. Местами он проявляет поразительное отсутствие критического отношения — например когда он простосердечно повторяет слова какого-то француза, будто во Франции имеется 1 000 700 церковных округов и каждый округ поставляет на службу королю одного вооруженного вольного стрелка.

Но это лишь единичные ляпсусы; гораздо хуже обстоит дело с теми искажениями, которые происходят от его отвращения к наемничеству и от его странного, надуманного подразделения народов — на вооруженных и невооруженных».

Войны XVI, XVII и XVIII столетий велись не по законам стратегии на уничтожение, а по законам стратегии на истощение. Макиавелли был, наверное, первым, кто теоретически обосновал такую стратегию, и не случайно наука следующих веков видела в нем, требовавшем к тому же всеобщей воинской повинности, великого военного мыслителя. Но он же указывал: «Если ты сумеешь выиграть у врага решительную битву, то, значит, все другое ошибки, допущенные в ведении войны, незначительны; если же ты этого не можешь, то если бы даже в остальных областях войны ты действовал безукоризненно, ты никогда не доведешь войны до почетного конца. Ибо главная битва, выигранная тобой, уничтожает последствия всех ошибок, когда-либо тобой совершенных».

То, чего требует здесь Макиавелли, есть стратегия на уничтожение, которая непосредственно устраняет врага и главную свою цель видит в истреблении вражеского войска. На чем основывался теоретик? Мы полагаем, на опыте войн предшествующего периода, к которому относим и период «античный». И вот, неожиданное подтверждение находим у Франца Меринга:

«Макиавелли был, конечно, очень проницательным политиком, но не потому, что он видел вещи в темноте будущего, а потому, что видел их в свете действительности. Он писал под впечатлением длинного пути побед, по которому в его время шли швейцарские войска. Эти войска были народным ополчением со всеобщей воинской повинностью, и они применялись только в сражении на уничтожение. В мощных швейцарских колоннах он, подобно гуманистам, видел возрождение греческой и римской фаланги».

Стратегия и тактика, как считается сейчас, бурно развивалась в эпоху античности (разделение на рода войск, внезапное вторжение, осада и защита крепостей, морская блокада, заманивание, контрнаступление), но в Средние века, разумеется, все это было забыто, военное искусство находилось «в состоянии упадка», пока вновь не начало своего развития. И в большинстве своем это традиционное мнение сложилось под влиянием мифов и толкований, подверстанных к традиционной же, скалигеровской хронологии. Такая история противоречит и законам эволюции, и простому здравому смыслу.

Историки видят, что в творениях Макиавелли принципы стратегии сокрушения (уничтожения) и стратегии измора (истощения) изложены параллельно, но не согласованно. Да мы и сами находим у него сплошные «перемешивания» традиционных эпох и стратегий; римляне соседствуют с французами, греки — со швейцарцами. Он рассказывает об опыте войн римских императоров, перечисляя их десятками, но нет в его книге византийских императоров Комниных, Ласкарисов, Палеологов, ведших свои войны едва ли не на глазах самого Макиавелли.

Так давайте же вспомним о Византийской (Ромейской, Римской) империи со столицей в Константинополе! Что означает название города? Латинское слово Константин — «крепкий, сильный, постоянный». То же самое означает и слово рим. Посмотрим Греческорусский словарь А.Д. Вейсмана:

Рωμη — город Рим.

ρωμη — сила, крепость (как телесная, так и духовная); сила военная; сила политическая, могущество.

Яр. Кеслер вспоминает по этому поводу христианскую молитву: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный...» — второе по-гречески и будет «Святой Рим», то есть — Айо, ромалэ!

В истории средневековой Византии легко найти и традиционную Древнюю Грецию, и, со сдвигом во времени (см. «римскую» волну синусоиды) — Древний Рим. В культурном, научном, экономическом, идеологическом и военном отношении Римская империя с центром в Константинополе развивалась с опережением по сравнению со своей западноевропейской окраиной. То, что уже БЫЛО в Византии XI-XIII веков, в Европе взялись «возрождать», начиная с XIV века. Затем стараниями хронологов эта история попала в «древность», причем и в «греческую», и, с изрядным перекосом в миф, в «римскую».

Стратегия Византии, реального Рима — защита своих границ через ведение войны на чужой территории. Такова была военная доктрина, в соответствии с которой войска императора оказывались на территории соседей. А стратегия мифического «Рима» — выйти за пределы своих границ, чтобы захватить весь мир. Зачем? Да и как это можно сделать практически? Всем миром нельзя управлять из одного центра, и нельзя получить с него доход. Чтобы обеспечить подобную подчиненность, следует, потратив немыслимые деньги, всех римлян до одного отослать в иностранные гарнизоны. Однако опыт показывает, что если более 10% населения отвлечь от хозяйства, — экономика рухнет, и станут невозможными вообще никакие походы.

В книге «Военная организация Византийской империи» В. Кучма впрямую сопоставляет стратегии Древней Греции, Рима и средневековой Византии:

«Самыми консервативными на протяжении всей истории военной организации Греции, Рима и Византии являлись принципы полиоркетики (военно-инженерного дела, - Авт) и лагерного устройства; наибольшей динамичностью обладала тактика, связанная непосредственно с самым подвижным, переменчивым, подверженным максимальному воздействию извне комплексом, каким являлась материально-техническая база армии (прежде всего, элементы вооружения и снаряжения)».

Стратегия войны выстраивается от конкретного экономического строя. У Византии была оборонная стратегия, чтобы удержать границы. На протяжении всей имперской истории можно проследить замену военного удержания идеологическим и культурным: это мы и видим в так называемой эллинизации Востока. Но столь удачно эллинизированный Восток получил, таким образом, механизм собственного научно-технического развития. Противостояние перешло в религиозную сферу, и в результате от империи отпали арабские, а затем и западноевропейские земли. В ходе этих событий в Византии зародилась дипломатия, как средство невоенного взаимодействия с арабскими странами и Европой.

Можно предположить, что часть этой истории, только неправильно понятой, и отражена в истории мифического «Рима», с его завоевательной стратегией, требовавшей расширять границы. Расширив, — как собирались поддерживать порядок? Какими силами? Если своими, то какая для этого требовалась армия? Если наемная, то откуда наемники? И на какие средства наняты?

То же самое касается и мифической «Греции». Некоторые реальные события средневековой Византии, после их интерпретации политически ангажированными историческими писателями, превратились просто в сказку. Ведь это в сказке достаточно объявить о произошедшем небывалом событии, как о чуде, не утруждая себя объяснением, какими средствами «чудо» осуществлено, кем, и зачем.

Совершеннейшим чудом выгядят военные походы Александра Македонского. Чего хотел получить он в Персии и Индии? Историки описывают его тактику, но в чем стратегия? Какова военная доктрина? Если верить «сказкам», он уводил из страны граждан Македонии и других провинций Греции, подрывая местную экономику и основу благосостояния жрецов. Он приходил с войсками в далекие страны, чтобы просто завоевать их, и все. Его поведение настолько противоречит здравому смыслу, его цели настолько необъяснимы, что наука история и не пытается ничего объяснять.

Ф. Шахермайр, посвятив десятки страниц своей книги об Александре описанию противостояния племен (образчик: «финикийская знать и купцы ненавидели греков, тем не менее легко воспринимали элементы греческой культуры») и войны в Месопотамии, говорит только о страхе, ужасе, мщении и прочих кошмарах. Вот пример.

По безвестной горной тропинке, ведомый местным пастухом, царь со стотысячным войском пробирается ночами по колено в снегу. Предлагаем тем из читателей, кому приходилось воевать в горах, представить себе этот поход как реальный: с бивуаками, лошадьми, организацией питания, болезнями и всей санитарией. Наконец, попадает он в тыл противника, выходя на равнину сразу со всей армией. «В беспредельном гневе царь велел перебить всех, кто попадется ему в руки». Персидский правитель добровольно передал ему город Персеполь; Александр велел разграбить город, и поджег дворец. Зачем? Читаем объяснение историка:

«Запланирован ли этот пожар заранее или возник спонтанно, во всяком случае, он был грандиозен, почти символичен и завершил собой целую эпоху. Этим актом Александр мстил не только за греков, но и за египтян, вавилонян, за все подвластные персам народы и даже за самих иранцев. Этот эпизод как бы подвел итоговую черту под всем прошлым. Скоро, считал Александр, должно было наступить время, когда уже не будет ни побежденных, ни ненависти, ни мести. Теперь в последний раз эти чувства проявились во всей их торжествующей и безоглядной ярости...»

Сказку анализировать с рациональной точки зрения невозможно, так что перед нами не анализ, а болтовня.

Еще образчик текста Ф. Шахермайра:

«И только в кругу македонских военачальников продолжала нарастать тревога: какова конечная цель всего похода?»

Похоже, что тревога «нарастает» в кругу историков: действительно, а чего это он?.. Ведь это безумие, устраивать войны без цели, без средств, без пользы своей стране!.. Наконец, пишет Ф. Шахермайр, «наступает момент, когда... встает вопрос о смысле войны и ее целях». Но хоть вопрос о целях и «встает», всё это время «Александра волновал также вопрос, оставшийся для него неясным, но обсуждать который ему не хотелось: каковы же причины его гениальности?»

Да, гениальность налицо. В армии Дария насчитывалось, по сведениям Шахермайра, примерно 45 000 всадников и 200 000 пеших воинов, но есть и другие данные: Арриан называет наряду с 40 000 всадников около миллиона прочих воинов. Противник численно превосходит войско Александра «видимо, не менее, чем в пять раз». И что же наш гений?

«Промедлив два года, Александр сам дал врагу возможность собрать такое огромное войско. Теперь ему предстояло решить, как с ним справиться». Вопрос о цели войны, как вы помните, еще не решен. Речь только о гениальности.

А вот и апофеоз научно-исторической мысли о «стратегии» или, если угодно, «военной доктрине» Александра:

«Такие действия можно было бы признать странными и необъяснимыми, если бы не притязания Александра на завоевание всего мира. Для властелина, считавшего покорение мира своей ниспосланной свыше миссией, все это совершенно естественно».

Для историка «совершенно естественно», что человек, герой его истории, осуществляет свои мечты, как Господь Бог, одним хотением. Ничто не составляет ему трудностей: ни экономика, ни финансы, ни особенности географии и погоды, ни физические возможности людей. Ему не требуется обоснования целей, да и самих целей иметь не надо, достаточно желания. Захотел — сотворил небо и землю. Захотел — подчинил себе все страны.

В самом начале XIX века еще один военный гений, Наполеон, не иначе, начитавшись фантазий о подвигах Александра Великого, решил их повторить. Планы похода в Индию обсуждались вполне серьезно. В отличие от своего мифического предшественника, Наполеон владел стратегией и тактикой, он имел уже географические карты, он опирался на экономическую мощь почти всей Европы. И далеко ли он дошел? До Москвы, где и кончился его поход в Азию.

Его история доказывает мифичность походов Александра. А подлинные события, давшие основу мифу, надо искать в истории Византии. Переходя от мифов к реальности, именно в нескольких памятниках средневековой византийской литературы: «Стратегиконе Маврикия», «Тактике Льва», «Воинском законе», «Византийском Анониме VI в.», «De velitatione bellica», можно найти первое изложение военной теории и военного права.

Цель каждой отдельной экспедиции, согласно этим памятникам, заключается в захвате добычи (подчинении и принуждении к выплате дани). Достичь этой цели можно, порой лишь уничтожив живую силу противника, его войска. Но византийская армия следовала завету «античных времен»: разбитому неприятелю должна быть непременно оставлена для спасения бегством одна безопасная дорога; сознание возможности сохранить себе жизнь удержит врага от самых отчаянных способов сопротивления. Своих же воинов за трусость следовало предать суровому наказанию:

«Если во время генерального сражения или битвы произойдет обращение в бегство без какой-либо разумной и видимой причины, мы повелеваем стратиотов той тагмы, которая первой обратилась в бегство... рассчитать по десять и... (каждого десятого) предать смерти».

Конечно, традиционная история называет и «древние» военно-теоретические труды. Но как это ни удивительно, хоть и названы они древними, но применялись, и были очень популярны в Средние века. Среди таких трактатов можно назвать «Стратегикон» Онасандра. Автор находился на римской службе, трактат посвящен Квинту Веранию, а задуман был, по сообщению самого автора, как руководство для «хороших военачальников». Воинский успех, пишет Онасандр, не следствие слепого рока, а результат деятельности командиров, ссылка на превратности судьбы так же мало извиняет поражение, как и объясняет победу...

Нам любопытно сопоставить рекомендации этого римлянина Онасандра (I век, линия № 6 «римской» волны), и грека Энея (IV век до н.э., линия № 6 «греческой» синусоиды). Эней пишет только об обороне крепостей, Онасандр — только об их осаде. И в том, и в другом трактате можно обнаружить несколько интересных рекомендаций встречного характера. Например, в предвидении вражеской осады Эней предписывает выслать во все стороны от города специально обученных дозорных, конных и пеших, которые должны своевременно оповестить городские власти о приближении врага. Онасандр, со своей стороны, рекомендует стратигу, ведущему войско к городу, захватывать и задерживать всех, застигнутых вне его стен, чтобы они не успели ничего сообщить своему командованию.

Как видим, не только наша синусоида ставит Энея и Онасандра в одну и ту же эпоху! Но еще интереснее, что сами же историки сообщают: собственные наблюдения представлялись византийским писателям менее важными, чем свидетельства «древних», и нормой их творчества были текстуальные заимствования и стилистические подражания антикам. Например, В. Кучма пишет:

«В самом деле, если удается обнаружить, что «Византийский аноним VI в.» преподносит в качестве новых идеи, известные еще Энею (Тактику), писавшему на 900 лет ранее, если «Тактика Льва» лишь парафразирует свидетельства «Стратегикона Маврикия», хотя их разделяет трехвековой промежуток времени, если в «Тактике Никифора Урана» соседствуют свидетельства, одни из которых старше других на тысячелетия, то какой еще вывод можно сделать из этих фактов?»

Пожалуйста, мы можем предложить еще один вывод: хронология древности (античности) неверна. Да и что такое «древность» в понимании средневекового автора? Вот, Лев Дьякон в Х веке пишет:

«...Древний император Никифор тоже был убит мисянами, только Константин Копроним победил мисян, а вслед за ним — его внук Константин, сын императрицы Ирины, и уже в наше время император Иоанн покорил их города. История не сохранила упоминаний о каком-либо ином из ромеев, победившем мисян на их земле».

А комментатор поясняет читателю, что Лев называет Никифора I древним в противоположность Никифору Фоке. Но к власти «древний» Никифор пришел в 802 году, свергнув тут же упомянутую императрицу Ирину. А сам Лев Дьякон родился около 950 года. Так что всей древности — около двухсот лет.

По «византийской» волне нашей синусоиды Х век Византии попадает на линию № 6, и, кстати, интересно, что «История» Льва Дьякона сохранилась только в двух рукописных списках: Парижском 1712 года, и Эскориала, который дословно повторяет Парижский. В список включен ряд авторов, и Лев Диакон лишь один из них, — и он охватывает события, как считается, от конца Х века, и почти до конца XV века. Датировка у авторов идет от Сотворения мира.

До создания единой шкалы времени было еще почти сто лет, и кто сводил этих авторов, как и по какому принципу выстраивал историю — загадка. На последних страницах, относящихся к 1422 году, есть запись: «От сотворения мира до сегодняшнего дня хотят считать 5353 года, но мы, как христиане, хотим считать, что имеется уже полных 7000 лет». В этом — основа для возможного хронологического сдвига на 1647 лет.

Лев VI Мудрый (886-912), автор «Тактики», в качестве древних авторов называет Элиана, Арриана и Онасандра (писатели той же линии № 6), но не упоминает Псевдо- Маврикия, «нового», по словам В. Кучмы, автора, хотя его трактат якобы послужил основным источником: «...Лев, упоминая свои заведомо второстепенные источники, не называет ни разу главного («Стратегикона Маврикия», - Авт.)».

Таким образом, мнение, кто у кого списывал (Лев у Псевдо-Маврикия или Псевдо-Маврикий у Льва), зависит только от хронологии. По сути (с чем согласен и В. Кучма), авторы «Стратегикона» и «Тактики» в известном смысле современники, ибо имели дело почти с одними и теми же исходными данными, какими были материально-техническая база и характер людских ресурсов византийского войска. Но в традиционной истории эти тексты разделяют 300 лет! «Между «Стратегиконом» и «Тактикой» имеется длительный

хронологический перерыв. Но между этими трактатами не ощущается сколько-нибудь значительного логического перерыва», — уверяет нас В. Кучма. Если один написан в конце XIV, а другой в начале XV века, — как это следует из «византийской» волны синусоиды, — то в этом нет ничего удивительного. Удивительна тенденциозность историка. Ведь далее В. Кучма пишет:

«Исключение устаревших понятий Псевдо-Маврикия и его исторических сравнений — другой метод переработки Львом материала «Стратегикона»... Так, мы не находим у Льва упоминания Псевдо-Маврикия об аварах, «турках», персах и римлянах, скифах и т.д. Упоминание этих народов было бы явным анахронизмом для рубежа IX-X вв.»

Во-первых, как мы уже сказали, не ясно, кто кому предшествовал, а потому нельзя судить, были ли там вообще «устаревшие» понятия. Во-вторых, какие же названия, по мнению В. Кучмы, устарели для X века? Персы? Римляне? Да ведь византийцы только римлянами себя и называли! В-третьих, открываем книги других историков и с интересом узнаем, что сочинения ромейских писателей наполнены «архаизмами», «историческими реминисценциями» и т.п.

Наша синусоида работает почти безукоризненно по отношению к военноисторическим трактатам. Так, стратегемы Фронтина, автора I века н.э. (линия № 6) находят среди дополнений Павла Диакона, автора X века (линия № 6) к сочинению Евтрония, а также в главном этическом сочинении Policraticus английского богослова XII века Иоанна Солсберийского (та же линия № 6 «византийской» волны).

«Теория тактики» Элиана, жившего на рубеже I и II веков н.э. (лини № 7) «изучалась на протяжении тринадцати столетий и пережила свое второе рождение в период позднего средневековья» (XV век, линии № 7).

Нередко выводы, которые делает В. Кучма в своей книге о византийских войнах, противоречат всем известным утверждениям военных практиков. Так, он пишет, что «судьбу сражения могли решить удары даже немногочисленных кавалерийских частей, если им удалось войти в непосредственное соприкосновение с пехотными подразделениями», — это при том, что, считается, до XIV века конники не воевали с пешими. Но удивительнее всего следующая сентенция:

«...Если попытаться проследить истоки всех военно-научных концепций, когда- либо появлявшихся на византийской почве, все они в конечном счете приведут к «Стратегикону» [Маврикия] — не только потому, что он предшествует остальным византийским военным трактатам по времени, но и потому, что он оказался выше их по уровню... Поэтому «Стратегикон Маврикия», открывший перспективу развития византийской военной науки, остался и высшим достижением в этом развитии».

Какую «перспективу», в каком развитии он открыл? На основании чего делает историк свой вывод?..

Почему-то у наших оппонентов всегда получается одна и та же картина: то, что всему предшествует, оказывается и выше остального по уровню, «открывает перспективу». Выдумки и словоблудие, вот чем занимаются историки, а не анализом эволюции различных категорий общественной жизни.

То пишут, что пехота в русской армии традиционно играла значительную роль. То сообщают, что «в XIV и XV столетиях (русские) войска состояли почти исключительно из кавалерии, так что пехота рядом с ней совершенно пропадала, и ее даже не вводили в расчет войсковых частей, а присчитывали только при случае» (Брикс).

Рассуждая об органичном (эволюционном) развитии военного дела, мы отмечали, что пехота, способная противостоять коннице, появилась в Западной Европе в XIV веке. Но можно сделать вывод, что зарождение пехоты в Византии (сначала двоеборцев Александра Македонского, а потом и греческой фаланги, и римских когорт) произошло уже в XII или XIII веке. И, возможно, процентное соотношение между кавалерией и пехотой у «татаро-монголов» совпадает с оным у греко-римлян Византии!

В нашей версии развитие военной науки приобретает естественный вид. После периода варварских драк между племенами, в составе самих племен выделились специальные люди, из числа элиты, образовавшие первичные воинские структуры. Применение коня в военных действиях, когда не было еще огнестрельного оружия, дисциплины, развитых приемов боя, быстро показало, что конные воины сильнее, хотя бы потому, что масса удара у них выше, чем у пеших. Началась эволюция рыцарских войск, но свой путь проделало и мастерство пеших воинов. Со временем появление новых видов оружия и освоение пехотой новых приемов боя привело к исчезновению рыцарства как основного рода войск.

С рыцарства началась эволюция военных структур. А в традиционной истории рыцарство являет собою лишь средневековое преломление античных воинских забав!

<< | >>
Источник: Дмитрий КАЛЮЖНЫЙ, Александр ЖАБИНСКИЙ. Другая история войн. От палок до бомбард. 0000

Еще по теме Стратегия Европы и Византии:

  1. 2. Способы и методы осуществления политической власти
  2. ВОСТОК ЕВРОПЫ ИЛИ ЗАПАД АЗИИ?
  3. II. ГЕОПОЛИТИЧЕСКИЙ ПАРАДОКС РОССИИ: ОПАСНОСТЬ ПАНСЛАВИЗМА
  4. А. Что такое история для неученых?
  5. Очерк 4. Славяне-авары-византийцы-славяне: к вопросу об этнокультурном симбиозе и славянской идентичности.
  6. Примечания
  7. Джейн Бурбанк, Фредерик Купер Траектории империи
  8. Византия и Древняя Греция
  9. Итоги и последствия войн
  10. Становление евразийства как особой формы цивилизационного развития
  11. Современные цивилизационные теории и Евразийская модель
  12. СПИСОК ВИКОРИСТАНИХ ДЖЕРЕЛ ТА ЛІТЕРАТУРИ
  13. ТЕМА 9 Византия в VIII-X вв.
  14. Содержание
  15. Стержень хронологии
  16. Стратегия Европы и Византии
  17. Версии
  18. Византийская культура «монголов »
  19. Литература:
- Археология - Великая Отечественная Война (1941 - 1945 гг.) - Всемирная история - Вторая мировая война - Древняя Русь - Историография и источниковедение России - Историография и источниковедение стран Европы и Америки - Историография и источниковедение Украины - Историография, источниковедение - История Австралии и Океании - История аланов - История варварских народов - История Византии - История Грузии - История Древнего Востока - История Древнего Рима - История Древней Греции - История Казахстана - История Крыма - История мировых цивилизаций - История науки и техники - История Новейшего времени - История Нового времени - История первобытного общества - История Р. Беларусь - История России - История рыцарства - История средних веков - История стран Азии и Африки - История стран Европы и Америки - Історія України - Методы исторического исследования - Музееведение - Новейшая история России - ОГЭ - Первая мировая война - Ранний железный век - Ранняя история индоевропейцев - Советская Украина - Украина в XVI - XVIII вв - Украина в составе Российской и Австрийской империй - Україна в середні століття (VII-XV ст.) - Энеолит и бронзовый век - Этнография и этнология -