<<
>>

«ТРУДЫ и дни»

Поэма вырастает из размышлений Гесиода о своем конфликте с братом Персом, который благодаря неправедному суду «царей-дарояд- цев» забрал часть наследства Гесиода. Затронутым, однако, оказывается гораздо более широкий круг проблем, глубокому осмыслению которых способствует задевающая Гесиода совершенная лично над ним несправедливость.

Интерес Гесиода к миру, к его проблемам отличается такой остротой, а отдельные замечания поэмы «Труды и дни» — таким знанием жизни и психологизмом, что эту поэму иначе и не назовешь, как энциклопедией человеческой жизни с ее простыми радостями, с заботами о семье и детях, с постоянной борьбой за хлеб насущный и справедливость, а самого Гесиода можно было бы считать

одним из первых гуманистов, провозгласивших высочайшую идею труда в его созидательной, преобразующей самого человека функции.

Гесиода волнует проблема справедливости среди людей, он не устает повторять, обращаясь к Персу: «Слушайся голоса правды и думать забудь о насилье». Постоянно призывает он его к труду: «Усердно работай», чтобы «голод тебя ненавидел» (Труды, 298—299). Гесиод предлагает также целый календарь сельскохозяйственных работ, который отражает мировоззрение и психологию древнего грека, что позволяет реконструировать духовный контекст древнегреческой литературы и философии. Но наиболее важны даваемые Гесиодом обоснования труда и справедливости. Так как авторство Гесиода установлено, то мы можем развернуть систему используемых им обоснований в концептуальное целое.

Перейдем к рассмотрению одного из центральных понятий поэмы — труда (aergon). Труд, согласно Гесиоду, формирует добродетель (arete). При этом надо помнить, что речь идет не о труде вообще. Такого абстрактного термина у Гесиода нет. Aerga — «труды» (множественное число), т.е. хлопотные труды сельского жителя. Напомним, что полис начинался как сельское поселение, где «хора» (земельная часть) — обязательная часть полиса[116].

Каждодневная работа на пашне, в саду и т.д. — вот о каких трудах идет речь. И когда Гесиод обращается к брату Персу с увещеваниями трудиться, он ведет речь не о значении труда как такового. Речь идет о трудах поселенца полиса (прото- полиса), и не «человека вообще», а хозяина oikos, почти все производящего самостоятельно. Этот труд внутри поселения рядом с другими людьми делает человека добродетельным, приносит ему «добродетель и славу» (arete и kudes). Лучшим среди поселян является тот, кто мирно трудится на своем участке, он достоин уважения и справедливо пользуется им.

И все же рассуждения Гесиода обладают большей обобщающей силой. Такой мирно работающий человек участвует в состязании: «сосед соревнует соседу». Гесиод переносит обсуждение вопроса в мифологически-космологический план:

Знай же, что две существуют различных Эриды на свете, А не одна лишь всего. С одобреньем отнесся б разумный К первой. Другая достойна упреков. И духом различны: Эта — свирепые войны и злую вражду вызывает... Первая раньше второй рождена многосумрачной ночью; Между корнями земли поместил ее кормчий всевышний,

Зевс, в эфире живущий, и более сделал полезной: Эта способна понудить к труду и ленивого даже...

(Труды, 11-20)

Труд — та общая сфера, где проявляется достоинство человека, — его arete. У Гомера боги неравно распределяют arete: одному посылают они воинские доблести, другому — мудрость в совете, и т.д. Гесиод же обращается ко всем в равной мере. Труд человека рассматривается вместе с его результатами. Подчеркивается и субъективная сторона труда («не ленись»), и объективная (необходимость обращения к богам). Обе эти стороны берутся как одно целое. Человек относится здесь к земле как к естественному условию своего труда, и так же естественно он осознает себя существом общественным. Человек, живущий в поселении и разделяющий труды своих соседей, должен, по мысли Гесиода, подчиняться законам (в данном случае речь идет об установлениях, которые исходят от басилеев), иначе невозможно обеспечить «жизнь сообща».

Каким путем, однако, aerga (труды) сообщают человеку «добродетель», которая традиционно считалась даром богов? Этот вопрос обширен, и практически весь анализ поэмы «Труды и дни» и должен дать на него ответ. Ведь Гесиод не только воспевает достигаемые самим человеком добродетели, но и сами эти добродетели у него не военные, в отличие от гомеровских, а мирные[117]. Труд очерчивает ту сферу, внутри которой протекает самостоятельная работа человека, где человек сам координирует свои труды и дни. Осмысление последовательности этого выливается у Гесиода в земледельческий календарь. Этот календарь не только содержит перечень природных явлений и соответствующих им работ, а представляет собой также набор «уловок»: как определить наиболее благоприятное для тех или иных занятий время, как по тем или иным природным признакам распознать благоволение богов и т.п. И все же боги у Гесиода не отделяют человека от природы, а включают его в природное целое. Порядок в мире поддерживается богами, а такая сфера, как aerga, от которой зависят не только благополучие, но и сама жизнь человека, представляет важнейшую сферу отношений с богами.

Человек действует у Гесиода с богами, несмотря на богов, без богов[118]. И все же в земледельческом труде ничего нельзя добиться без благосклонности богов. Боги и у Гесиода — покровители человека,

они сообщают ему физические и духовные силы — aerga и techne. У Гомера боги выделяют отдельного человека и одаряют его способностями в той или иной techne. Поэма Гесиода перекликается с гомеровскими гимнами: Деметра — покровительница земледелия, Трипто- лем — изобретатель плуга, Афина — покровительница ремесел, и т.д. Однако, в отличие от героев Гомера, обращаться за помощью к богам может каждый, и, что особенно важно, каждый, а не возлюбленный ими, при благосклонности богов получает желаемые результаты. Обращение к богам превращается в своего рода «технологическую справку» с указанием времени, места и ситуации обращения к божеству. Здесь уже не просто констатируется, что знание (techne) стало доступно человеку, потому что его «возлюбили» боги, а подчеркивается, что человек сам избирает богов, ждет желаемого результата от вполне определенных действий.

У Гесиода отношение человека к богам осмысливается специально и подробно. Уже у Гомера отношение к богам служит предметом специальных размышлений. Примером может служить набожность Эвмея, который рассуждает, что вся человеческая жизнь от рождения и до смерти находится в руках богов, а потому следует делать приятное богам, услаждать их обоняние запахом сжигаемых жертв и бояться нанести им обиду. В то же время человек, приносящий богам обильные жертвы, вправе напомнить им об этом, обращаясь к ним с просьбой. В таком напоминании нет ничего неблагочестивого.

Гесиод коренным образом переосмысливает понятие «благочестия» («эвсебии»). Отправления культа, как это было ему известно, были различны в Лаконии, Беотии, Аркадии, что следует из описания Гесиодом людей серебряного поколения, приносящих жертвы богам в различных областях. Нововведение Гесиода состоит в том, что он рекомендует соблюдать последовательность в жертвоприношениях согласно предписанному ритуалу. В соответствии с традиционным порядком жертвоприношений у греков привилегия обращения к богам принадлежала отцу семейства. Благочестивое же отношение детей к родителям, благоговение перед ними считалось «эвсебией». Рекомендации и религиозные предписания Гесиода окончательно уничтожали посредническую роль третьего лица в обращении человека к божеству, вследствие чего благочестивые, благоговейные отношения к главе семейства переносились на отношения к богам. У Гесиода термин «эвсе- бия» еще не означает благочестия по отношению к богам, но по своей сущности «Труды и дни» — новое воззрение на богов и благочестие[119].

Гесиод первым объединил традиционное религиозное представление о силе и власти богов с идеей справедливости, которая теперь рассматривалась как сфера божественная. Он был первым, «кто в ясном виде высказал идею божественной справедливости»[120]. Боги провозглашались охранителями мирового порядка и справедливости, а от человека требовались благоговение перед ними и уважение к ним. Конечно, подчинение человека страшным неведомым силам — наследие магического сознания, присутствие которого ощущается в системе «предписаний» Гесиода.

Однако не это выдвигалось на первый план: согласно Гесиоду, надо не столько бояться богов, сколько осознавать, что на них зиждется мировой порядок. Мифологическое описание взаимосвязи человеческой жизни с космической справедливостью характерно для всей поэмы «Труды и дни». Но своеобразие такого космологического подхода состоит в том, что он не только допускает, но и предполагает личностный взгляд на вещи. Путь к характеристике космической справедливости начинается у Гесиода с личного выбора между злой Эридой (этот путь ведет к «словопрениям и тяжбам») и доброй, которая понуждает к труду и отвращает от бесполезной траты времени на «всякие тяжбы и речи». Гесиод, призывая Перса избрать путь добродетели, употребляет термин hodos — «путь»[121]. У Гесиода этот термин вводит в область человеческих дел и выбора между злом и добродетелью:

С доброю целью тебе говорю я, о Перс безрассудный!

Зла натворить сколько хочешь — весьма немудреное дело.

Путь не тяжелый ко злу, обитает оно недалеко.

Но добродетель от нас отделили бессмертные боги

Тягостным потом...

(Труды, 286-290)

На каждом шагу возможны ошибки человека и отступления от справедливости. Путь dike может быть охарактеризован в трех корреляциях: dike и krisis («справедливость» и «распря»); dike и mythos («справедливость» и «словопрение»); dike и hybris («справедливость» и «насилие»). У Гомера понятие dike встречается в отдельных случаях в таком же значении — справедливости, правды, но оно не включено в систему других понятий. У Гесиода же намечается такая включенность и однозначная связь. Прежде всего dike отличает человеческий мир от животного:

Ибо такой для людей установлен закон Громовержцем: Звери, крылатые птицы и рыбы, пощады не зная, Пусть поедают друг друга: сердца их не ведают правды. Людям же правду Кронид даровал — величайшее благо.

(Труды, 276-279)

Dike очерчивает область человеческого общежития и по своему происхождению не относится к сфере обычаев и нравов.

Обычаи и нравы — не правового происхождения и основываются не на истине, а на примере. Dike же относится к сфере правовой и развивающейся государственной жизни, так же, «как договор и закон, фемис и диай- та»[122]. Во всех этих случаях dike характеризует действие по определенному правилу и представляет собой определяющую норму как результат найденного и принятого решения. В этом смысле dike близка к истине (aletheia). Dike указывает на отношения равных спорящих сторон.

У Гесиода dike, превращаясь в божественное установление, требуя «эвсебии», разделяет прежде всего божественную и человеческую сферы. Хотя у Гомера встречаются жалобы людей на зависть богов, все же преобладает представление о Зевсе как отце богов и людей. Однако гомеровский человек помнит заповедь: бойся обидеть божество. У Гесиода уже речь идет не о личной обиде того или иного бога. Существует божественная сфера с присущими ей законами, первый из которых гласит: будь верен долгу перед богами, не переступай отведенную человеку меру. Так как у Гесиода справедливость и порядок — сфера божественная, между человеком и божеством намечаются онтологические различия[123]. Человек несовершенен, эфемерен, боги вечны и совершенны. В этом смысле dike ориентирует на самопознание, на меру, на обуздание себя, на выбор правильного решения.

Правильный жизненный путь предполагает противопоставление dike и krisis. Это противопоставление встречается в конкретном контексте. Обращаясь к брату Персу с призывами к труду, поэт настоятельно рекомендует: «...беги словопрений судебных и тяжеб» (Труды, 29). Непосредственно противопоставляются «полезное дело» и «бесполезная тяжба». Что же собой представляет тяжба (krisis)? Уже у Гомера на щите Ахилла изображена сцена суда. У Гесиода речь идет не о суде, а о тяжбе, т.е. о заведомо несправедливом деле, которое противопоставлено dike прежде всего в судебном процессе. В то же время krisis как «неблагое дело» и adikia («несправедливость») противопоставляется «благим трудам» и dike как порядку человеческой жизни. Гесиод

осмысливает не только судебный, но и социальный порядок. Dike для него и судебный, и социальный, и природный порядок одновременно. Участники krisis как неправого суда подлежат наказанию со стороны Дике. Согласно Гесиоду, Дике — богиня правого суда и справедливости, дочь Зевса, наказывающая людей за несправедливые деяния. Здесь и тяжебщик, и судья-мздоимец выступают представителями adikia. Но adikia противостоит dike как космическая норма.

Dike противостоит и словопрению (mythos). Словопрение, как и тяжба, — это adikia в суде. Словопрение (mythos) позволяет вместо благих дел заниматься сутяжничеством и помогает отсудить чужое добро вместо того, чтобы благим трудом нажить собственное. В то же время в употреблении термина mythos наблюдаются нововведения: у Гомера «слово» — «дело» (aergon — mythos) образуют обязательную пару; у Гесиода речь идет только о «делах» («трудах»). Вторая сторона антитезы не упоминается. Mythos (так же, как «эпос») теряет у Гесиода свою ценность. Mythos — это уже не обязательная сторона деятельности человека, а нечто противостоящее ей. Aergon как положительная сторона антитезы противостоит отрицательной стороне — mythos, который теряет прежнее значение «слова», «речи» и превращается в «словопрение», «пустое слово». При этом находит употребление другой термин — logos. Logoi (множественное число) — это не пустые, «лукавые словеса», как это было у Гомера, а разумные, имеющие смысл и значение. Logoi — дети Эрис, но доброй Эрис. Таким образом, aergon входит в сочетание с понятием logos, и хотя данное словоупотребление не встречается в тексте поэмы, оно уже содержательно намечено, так как aergon и logos характеризуют жизненный путь «добрых» (добродетельных) людей.

Более общим понятием, позволяющим в сочетании с dike охарактеризовать путь добродетельной жизни, выступает у Гесиода hy- bris, означающее «высокомерие, надменность, гордость как результат необузданности нрава, своеволия»[124]. У Гомера hybris — дерзость человека по отношению к божеству, когда человек переступает дозволенное в отношении богов, затрагивает прерогативы божества, оскорбляет его, пытается стать выше бога. Совершенно иную картину мы видим в «Трудах и днях». «В отличие от морали гомеровской эпохи, у Гесиода dike и hybris играют решающую роль в человеческом поведении, определяющем судьбы самих людей и целых народов»[125].

Hybris — это прежде всего нечестно нажитое богатство — farsos, т.е. «фарсос» приравнивается к «хюбрис» (Труды, 320—324). Farsos противопоставляется честно нажитому богатству так же, как adikia — dike. Hybris равен farsos и adikia и родствен anadeia («бесстыдству»). Естественно, что hybris характеризует на более абстрактном уровне все недозволенные формы отступления от dike — а именно krisis, mythos, farsos (лжерезультат добрых дел). У Гесиода hybris — это не отступление от религиозного ритуала, а система индивидуального поведения, противопоставляемого dike: это krisis, mythos, anadeia и другие пороки, и если результат его — богатство, то оценивается оно как farsos (недозволенное богатство). Гесиод описывает индивидуальный путь добродетели или порока. Человек сам выбирает, по какому пути пойти, но шаги его на любом пути имеют точку отсчета — оценку с позиций dike и arete. У Гесиода hybris, характеризуя индивидуальную ответственность, впервые приобретает моральный смысл.

Гесиод прямо противопоставляет hybris и dike; hybris непосредственно наказывается богами как отступление от должного. Поэтому этический смысл приобретают сами поступки людей и их результаты: честный труд — это dike; нечестно нажитое богатство, farsos, — это anaidos, adikia и hybris. Определенный тип социального поведения (нечестно нажитое богатство — farsos, бедность, связанная с ленью, — «пения») приобретает этический смысл и оценку. Эти этические оценки обосновываются космическими и божественными нормами. С этой стороны прежде всего бросается в глаза сознательно осуществляемая Гесиодом инверсия основных понятий, составляющих мир гомеровского человека. Гесиод напоминает о благородном происхождении Перса, родословная которого, как и у гомеровских басилеев, восходит к богам:

Помни всегда о завете моем и усердно работай, Перс, о потомок богов,— чтобы голод тебя ненавидел.

(Труды, 298-299)

Дело не в том, что гомеровские «аристократы» не знали труда. Они его знали и гордились своими навыками, но не по этому основанию проходила оценка человека у Гомера. У Гесиода же труд превращается в основную социальную ценность, по отношению к которой он переосмысливает достоинства и недостатки человека.

Отправной точкой в оценке человека Гесиоду служит не доблесть (добродетель), которой наделяют боги гомеровского героя, а честный труд самого человека, хотя он и не отказывается от помощи богов и следующего за ней богатства. Гесиод переносит акценты с добродетели (доблести) на богатство, которое составляло ранее часть аристокра-

тического материального и духовного состояния (time). «Вслед за богатством» у Гесиода «идут добродетель с почетом» (Труды, 313). Добродетель не дается человеку от рождения, она отделена от людей (опять же богами) «тягостным потом: крута, высока и длинна к ней дорога» (Труды, 290). Как не вспомнить «тягостные подвиги» Ахилла; однако он не зарабатывал добродетель (доблесть), а утверждал ее. Здесь же вначале находится труд, за ним богатство с почетом, соответствующим человеческой добродетели.

Происходит переосмысление такой важной нормы взаимоотношений между гомеровскими героями, как aidos[126]. Aidos и у Гесиода характеризует человека, но в другом контексте и с другими заключениями. Этим контекстом является труд. Не война, а труд добывает человеку достаток. Труд — не дар богов, а обязанность. Гесиод подчеркивает общеобязательную культурно-творческую роль труда: «Боги и люди по праву на тех негодуют, кто праздно жизнь проживают» (Труды, 303—304).

В этом контексте и следует призыв Гесиода к брату: для аристократа труд — не позор (aidos). Aidos перестает быть устойчивой нормой, которой противостоит определенное корректирующее начало (nemesis). Aidos входит в соотношение с другими понятиями, приобретая в этом соотношении свое значение. «Плохой aidos» сопутствует лени, и «стыд — удел бедняка, а взоры богатого смелы» (Труды, 319). Однако здесь имеется существенное уточнение. Речь в данном случае идет не о всяком богатстве, а о богатстве, добытом честным путем. Богатство, нажитое путем насилия, равносильно отсутствию aidos, «стремление жадное» к корысти вытесняет стыд бесстыдством (Труды, 323—324). Лишен aidos и тот, кто грабит другого (Труды, 359).

Вообще aidos не только противостоит anaidos, он также входит в систему понятий, где центральным является dike. Dike у Гесиода углубляет характеристику рабочего «этоса», так как выступает его важнейшим требованием. Человек справедливый не нарушает мирового порядка, и как следствие этого — благой результат его дел. Благоволение богов к трудам человека существенно уточняется — dike должно быть безусловным основанием человеческих дел, всякого права, всякой справедливости, которые объединены теперь с мирным трудом. «Эргон и дике образуют основания, на которых Гесиод хочет построить свой мир»[127]. Итак, понимание того, как добиться благосклонности богов и добродетели, заключается в требовании: будь справедлив.

Обоснование пути добродетели, очерченного переориентацией на достаточно абстрактные нормы «стыда» и «справедливости», осуществляется у Гесиода посредством мифа, где мы опять встречаемся со злобным и коварным Зевсом. В «Трудах и днях» сообщаются миф о Прометее и миф о Пандоре. Миф о Пандоре обосновывает необходимость трудиться. Если труд ведет к arete и kydos, то другая его сторона — это изнурительный, тяжкий труд — ponos. Не всегда люди были принуждены трудиться, некогда было счастливое время, когда земля сама рождала. Не требовалось ни пахать, ни сеять, обильные хлеба произрастали сами. Человек не знал ни болезней, ни немощной старости, ни зависти, ни губительной распри. Однако люди сами разрушили свое счастье. И виной всему было женское любопытство. Гефест создал первую женщину — Пандору. Она-то и раскрыла ларец, в который были заключены все несчастья человека: горе и нищета, болезни и бедствия. Все они, оказавшись на воле, распространились среди людей. Лишь одна надежда осталась на дне ларца. Грустью и пессимизмом веет от этого мифа: все лучшее в прошлом, удел человека — лишь призрачная надежда. Здесь уже нет оптимистического призыва к труду, теперь он расценивается как наказание богов. Работе предшествовало счастливое время, когда aerga (работы) и dike (справедливость) были соединены.

Конечно, в первую очередь по отношению к мифу о Пандоре справедливы слова об исторических напластованиях в мифологии Гесиода, которые выходят за пределы эллинского культурного круга. С мифом о Пандоре перекликается миф о Прометее. Прометей похищает у богов techne Гефеста и отдает его людям. Прометей выступает героем и первооткрывателем культуры. Боги в мифе о Прометее — хранители профессионального знания (techne). В данном случае наблюдается переход от представления о «богах-дарователях» к представлению о «богах-завистниках».

Такое восприятие богов соответствует представлениям о «завистливом божестве» и человеческой hybris. В данном случае только в прошлом было возможным содружество богов и людей. Боги — хранители благ; все, чем хочет человек овладеть, он должен отнять у них. Человек, вступая в борьбу за существование, перенося голод и «тягостный труд», для того чтобы выжить, должен овладеть techne богов, чем и вызывает их гнев. Этот миф перекликается с мифом о Пандоре: счастливое время — в прошлом, боги завистливы и причиняют человеку зло. Однако через этот пессимизм проходит идея ответственности человека: из-за неразумия женщины страдает человечество, человек собственным трудом преодолевает свою тяжелую участь.

Посредством ряда мифов и сопутствующих им рассуждений осуществляется также обоснование dike. Dike как бы гарантирует сферу правового обеспечения труда. И это понятно. Не военная доблесть обеспечивает богатство и честь, а мирный труд, нуждающийся в ира- воохранении. Поэтому dike из эпизодического третейского разрешения спора равных сторон, как это было у Гомера, превращается у Гесиода в необходимую норму, хотя она и не обеспечивается существующей правовой практикой. Не случайно Гесиода так беспокоит вопрос о «царях-дароядцах». По Гесиоду, человек приобщается к космическому порядку через правовую сферу. Конечно, он должен молиться богам, чтобы боги благословили его труд. Но Гесиод предлагает человеку осознать присущий миру порядок и соблюдать справедливость. И хотя хранителями этого порядка выступают боги, в отношении к миру провозглашается устойчивый ориентир — «меру во всем соблюдай». И в соответствии с этой нормой человек должен делать свои дела.

Гесиод не забывает, что боги гневны и жестоки. «Скрыли великие боги от смертных источники пищи» (Труды, 42). Зевс гневен на Прометея, он злорадно смеется, отдавая приказ Гефесту изготовить женщину — носительницу человеческих бед. Не приносившие жертвы богам люди серебряного поколения были скрыты негодующим Зевсом под землю (Труды, 134—139). Вытекающая отсюда мораль традицион- на: «Жарко подземному Зевсу молись и Деметре пречистой» (Труды, 465). К этому Гесиод присовокупляет целый ряд магических предписаний. С другой стороны, Гесиод апеллирует и к человеческому разуму. Его брат Перс, не следующий путем справедливости,— безрассуден. Гесиод не устает напоминать ему об ответственности, в частности, приводя миф о пяти поколениях. Этот миф служит перенесению антитетики dike и hybris в поэтапный контраст от первого (золотого) поколения до последнего (железного)[128]. Утверждается первенство dike и вторичность hybris, но главное то, что взаимодействие поколений происходит в одном временном измерении. Прежние поколения не исчезают, они остаются в роли демонов, охраняющих правду. Человеческая же жизнь ставится в прямую зависимость от совершенства людей определенного поколения. В какой-то степени конкретизирует этот миф и наряду с ним подталкивает человека к размышлениям рассуждение о двух государствах: справедливом и несправедливом. В справедливом государстве царит всеобщее благо. Обильные плоды

приносит почва, размножаются животные, нет войн, несчастий и голода. Но в несправедливом государстве

Женщины больше детей не рожают, и гибнут дома их Предначертаньем владыки богов, олимпийского Зевса. Или же губит у них он обильное войско, иль рушит Стены у города, либо им в море суда потопляет.

(Труды, 244-247)

Как мы видим, мифы и рассуждения «Трудов и дней» наряду с теокосмогоническим повествованием, содержащимся в «Теогонии», служат возвеличиванию и прославлению Зевса. Не случайно основная идея Гесиода — присущий миру, имманентный ему порядок (справедливость)— трактуется иногда как религиозная[129]. И все же ключ к ее пониманию — это представления о человеке и его труде, о справедливости человеческой, божественной и космической одновременно. Именно Гесиод поднимается до унифицированного видения мира, полиса и человека, объединяя их в едином универсуме.

Хотя Гесиод прямо не говорит о значении полисных законов (за справедливый суд ответственны, по мнению Гесиода, басилеи), мы встречаем у него выразительное обоснование полисного благополучия и «эвномии» — благозакония. Обоснование труда и права как высшего блага служит государству[130]. Гесиод вводит образ Дике — дочери Зевса, которая обращается за помощью к отцу, восстанавливающему справедливость. Но эта космическая богиня Дике существует одновременно с dike как нормой человеческой жизни, отличающей человека от животных. Дике как богиня есть не что иное, как персонифицированное понятие нарождающегося права. Человек у Гесиода входит в государственное целое посредством норм dike и aidos, с которыми теперь соотносится человеческий hybris. Соотносятся они в пространстве государственной жизни. Гесиод один из первых начинает понимать человека как «существо общественное». В государстве у Гесиода (по крайней мере, в справедливом) человек предстает микрокосмосом организованного макрокосмоса.

В то же время у Гесиода наблюдается следующий парадокс: когда он хочет привести систему рациональных обоснований, он рассказывает миф, а когда пытается «упорядочить» и «улучшить» его, то переходит к рациональным рассуждениям. В «Теогонии» обоснование власти Зевса, воспевать которого следует «вначале и в самом конце»,

превратилось в миф о коварном и злобном божестве, борющемся за власть, зато рассказ о богах окружающего человека и прекрасно упорядоченного (тем же Зевсом) мира превратился из мифа в логос. Нечто подобное мы наблюдаем и в «Трудах и днях».

<< | >>
Источник: Драч Г.В.. Рождение античной философии и начало антропологической проблематики. — М.: Гардарики,2003. — 318 с.. 2003

Еще по теме «ТРУДЫ и дни»:

  1. Задачи и методы структурного анализа поэтического текста
  2.   УЧЕНЫЙ, МЫСЛИТЕЛЬ, БОРЕЦ
  3. Незавершенный труд по русской истории XVIII века
  4. КНИГА СЕДЬМАЯ
  5. ПРЕДИСЛОВИЕ
  6. НАЧАЛО ФИЛОСОФИИ В КИТАЕ
  7. «ТРУДЫ и дни»
  8. 3.СВЕТ ЯЗЫЧНИКАМ
  9. 6.БОГ ФИЛОСОФОВ
  10. ТРУД
  11. ЗНАЧЕНИЕ ФИЛОЛОГИЧЕСКИХ ТРУДОВ Д. И. ФОНВИЗИНА В ИСТОРИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА
  12. § 2. Идеи юридической герменевтики в трудах Н.А.Гредескула и Е.В.Васьковского
  13. Начало преподавательской деятельности. Первые научные труды
  14. Проникновение античной мысли в ближневосточную культуру в доисламский период и влияние ее на становление исламской теологии и философии. Переводческая деятельность. Особенности восприятия античности исламской культурой. «Фалсафа» как восприемница античной мудрости, теоретического оружия против исламского конформизма. Концепция двойственной истины: знания для «масс» и для «элиты». Учение Платона и Аристотеля в трудах «восточных перипатетиков».
  15. § 14. Союзы и союзные сочетания (речения).
  16. 3.1. Труды отечественных ученых XIX — начала XX вв.
  17. Глава 4. Польская тематика в литературе 1880-х–1890-х годов
  18. Приложение № 6. ПИСЬМА А.И. АНИСИМОВА ГРАФИНЕ П.С. УВАРОВОЙ ВЫЯВЛЕННЫЕ СРЕДИ МАТЕРИАЛОВ АРХИВНОГО ФОНДА УВАРОВЫХ (ОПИ ГИМ. Ф. 17)