<<
>>

  О БОГОСЫНОВСТВЕ 

                6*

Собрату Конраду Вартбергу, канонику Майнфелъдского монастыря, благочестивому священнику и проч.

Горячность, с какой ты предаешься занятиям, заставила меня наконец откликнуться на твои частые увещания.

Ты настойчиво допытываешься от меня

предположений относительно богосыновства, которое глубочайший богослов Иоапп объявляет подарком вечного света, когда говорит: «Всем, кто принял Его, Он дал власть быть сынами Божиимн,— верующим во имя Его» 1. Досточтимый собрат, прими то, что пришло мне в голову, с уговором не думать, будто я что- то прибавил к читанному тобой в моих прежних рассуждениях; и в тайниках души у меня ие осталось ничего такого, чего я не доверил бы уже той моей книге, где изложено общее искусство предположенІІІК Ты сможешь убедиться в этом из нижеследующего.

1

Если сказать одним словом, то сыиовство богу, по-моему, надо считать не чем иным как обожением, которое именуется еще греческим словом «теосис». Тео- сис, как сам знаешь, есть высшая полнота совершенства, называемая также познанием (notilia) или созерцательным видением (visio intuitiva) бога и Слова. Мысль Иоанна Богослова я вижу в том, что Логос, или вечный разум, который был вначале у бога, дал человеку разумный свет, вложив в него дух по своему подобию, а потом через многообразные напоминания провидцев-пророков и, наконец, через явившееся в мире Слово засвидетельствовал, что свет этого разума есть жизнь духа и что, если мы принимаем это божественное Слово в пашем разумном духе, верующим дается власть богосыновства.

Достойна бесконечного удивления эта причаст- пость божественному достоинству, благодаря которой наш разумный дух в своей интеллектуальной силе достигает такой власти. Интеллект — как бы божественное семя, чье действие в верующем способно возрасти настолько, что он достигнет обожения, то есть высшего духовного совершенства и обладания самой истиной не как она омраченно существует в символе, намеке и разнообразной инаковости внутри этого чувственпо- го мира, а как опа духовно созерцается в самой себе.

Это и есть та достоверная способность (sufficientia), которую наша интеллектуальная сила имеет от бога2. Она переходит в действительность у верующих, пробужденная божественным словом, потому что, кто ие верит, тот никогда пе узнает восхождения: сам о себе решив, что восхождение невозможно, он сам себе пре- градил путь. Ничто пе достигается без веры, которая впервые ставит путника 3 на путь, поэтому наша духовная сила способна восходить к совершенству интеллекта в той мере, в какой она верит; а если есть вера, то путь восхождения не закрыт вплоть до богосыиовства.

Поскольку лишь это богосыновство есть вершина всякой человеческой потенции, наша интеллектуальная сила не исчерпывается ничем по сю сторону тео- сиса; ни в какой мере она не достигает и ступени своего высшего совершенства, пока остается по сю сторону успокоения в сыновстве бесконечному Свету и вечной радости жизни. По думаю, что обожение превосходит пределы всякого способа осмысления. Ike, что в этом мире может представиться, помыс- литься или прийти на ум сколь угодно глубокому и возвышенному человеку, остается внутри известных определений, и никакой помысел радости, веселья, истины, сущности, силы, самосозерцания пли чего бы то пи было не свободен от ограниченности — этот помысел у каждого различно, смотря по обстоятельствам здешнего мира, но все-таки окажется привязан к воображению,— так что, даже когда мы отрешимся от мира и наш поднявшийся над омрачающими ограничениями и освободившийся от частных состояний интеллект обретет в своем духовном свете как свое высшее счастье божественную жизнь и в ней возвысится к созерцанию истины, само это созерцание, пускай свободное от относительности символов чувственного мира, все-таки не останется вне модуса этого мира4. В самом деле, Богослов говорит, что свет разума имеет силу делать сынами бога всех принимающих Слово и верующих. Значит, одно и то же сыновство будет у многих сынов, которые окажутся причастны ему в разной мере и разными способами; ведь множество в своем многообразном различии — а все существующее в другом обязательно существует с различием — по- разному приобщается к единству, и сыновство многих осуществится поэтому в каком-то модусе, который можно, наверное, называть приобщением по усыновлению5.

Наоборот, сыновство единородного Сына, пребывая вне всякого модуса тождественным природе Отца, есть то сверхабсоли^тное сыновство, в котором и через которое обретают сыновство богу все сыны по усыновлению.

Теперь ты, наверное, ждешь, что я каким-то образом подведу тебя к пониманию существа этой несказанной радости богосыновства. Хотя ты не должен надеяться, будто я способен достаточно описать то, что превосходит всякое понятие,— тем более что, опираясь на предположения, мы не в силах выйти за пределы символических модусов,— и мне стыдпо быть пойманным на самонадеянной дерзости, с какой я, грешный человек, берусь за дело, посильное лишь самым чистым душам, однако немалое желание угодить тебе не позволяет мне молчать. Вот тебе вкратце мои предположения.

По-моему, мы становимся сынами бога не так, что делаемся тогда чем-то другим, чем теперь, но мы будем тогда по-другому тем, чем, каждый на своей ступени, являемся ныне. Сила интеллекта, принимая животворящий ее действительный божественный свет, через веру привлекает на себя его постоянное влияние, чтобы вырасти в совершенного мужа6. Мужество не от мира младенчества, где человек еще растет, а от мира совершенства. Отрок то же, что и муж, но сыновство раскрывается не в отроке, которого причисляют к рабам, а в зрелом возрасте, когда он соцарст- вует с Отцом1. Ученик, проходящий сейчас школу, чтобы достичь зрелости,— тот же, который приобретает потом степень учепости. В здешнем мире мы учимся, в нем приходим к этой степени. Учимся же мы способом, каким говорит богослов: принимаем слово разума от учителя, в истинность учительства и в правду учения которого верим, и твердо надеемся, что можем достичь зрелости, а принимая слово и веря ему, открываем себя божественному научению. Таким путем в нас возникает способность достичь той степени знания, какой является богосыновство.

Живописец учит учеппка начертывать стилем многие частные формы, только потом наступает переход от упражнений к науке художества.

Наука есть возведение частных знаний во всеобщее искусство, и одно с другим несоизмеримо. В этом мире мы учимся через посредничество чувств, постигающих только частное; от чувственного мира частностей мы перейдем к всеобщему искусству, которое коренится в интеллектуальном мире, потому что всеобщее (universa- le) существует в интеллекте и принадлежит к духовной области. В этом мире наше ученье идет среди разнообразных частных объектов, как бы среди разнообразных книг; в духовном мире только один объект интеллекта, истина, где интеллект обретает универсальную науку. В разнообразных частных объектах этого мира посредством чувств он искал тем самым не что иное, как свою жнзнь и хлеб жизни, истину, которая есть жизнь интеллекта.

Вот наука, которую он ищет, пока учится в этом 58 мире: понимать истину; больше того, обладать наукой истины; больше того, быть учителем истины; больше того, быть самим искусством истины. Он находит здесь не это искусство, а только его части, создания искусства [истины]. Но он переносится из школы этого мира в область полноты знания и сам делается художником, или искусством создания этого мира. Школа жизни и совершенства кончается, и всякое движение интеллекта успокаивается, когда он видит себя в той области, где пребывает учитель и художник всех возможных созданий, Сын бога, Слово, которым образованы небеса и всякое творение, и видит, что сам подобен ему. Богосыновство возникает в нем тогда, когда он обладает этим искусством; больше того, сам есть это божественное искусство, в котором и через которое все существует; больше того, сам есть бог и все вещи в той мере и тем способом, какими им приобретена эта степень.

Рассмотри это во внимательном размышлении.

Познание (scientia) своей универсальной всеохват- 5Й ностью обнимает все познаваемое, то есть бога и все сущее. Ученый книжник, достигший степени универсальной науки, имеет сокровище, из которого может выносить новое и старое8; его интеллект сообразно его степени обнимает бога и Вселенную, так что от него ничто не ускользает и не остается вовне: все становится в нем самим же интеллектом.

У другого ученого книжника то же самое в его меру, и так у каждого. Кто с большим старанием в школе чувственного мира будет упражняться в духовном ученичестве при свете Слова божестветшэго учителя, тог достигнет более совершенной степени.

И еще. Поскольку наука, которую мы ищем и в кото- 60 рой блаженство интеллектуальной жизни, есть знание

истинных и вечных вещей, то наш интеллектуальный дух, если только ему дано подняться к совершенному знанию и в самом себе вечно обладать всесла- достной духовной жизныо, должен не прилепляться своими стремлениями к временным теням чувственного мира, а пользоваться ими в меру потребности для духовного научения, как ученики в школах пользуются чувственной материальностью письмен. Они изучают не сами по себе материальные фигуры букв, а их разумный смысл, и звучание речей наставника они воспринимают интеллектуально, а не чувственно, стараясь через словесные знаки уловить мысль учителя; кто, наоборот, находит больше удовольствия в самих по себе знаках, не достигает философской степени, но, как невежда, вырождается в писца, рисовальщика, чтеца, певца или музыканта, ei Такого рода уподобление побуждает нас, стремящихся к богосыновству, не прилепляться к чувственным вещам, намекающим знакам истины, но, но впадая в замутняющую привязанность к ним, пользоваться ими ради нашей слабости так, как если бы через них с нами говорил учитель истины и они были книгами, содержащими выражение его мысли. Тогда мы в чувственном увидим духовное и путем некоего несоизмеримого сравнения от преходящего, текучего, временного, существующего в неустойчивом потоке поднимемся к вечности, где всякая последовательность восторгнута (rapta est) в непоколебимое постоянство покоя, отдадимся созерцанию истинной, справедливой и радостной жизни, расстанемся со всякой тянущей вниз грязью и, отрешившись от этого мира, с пылким желанием научения сможем устремиться к божественному учителю и через усыновление его учительству войти в саму жизнь. Вот радость господня, которую никто не сможет отнять у нас, когда мы духовным вкушением9 ощутим, что прикоснулись к нетленному бытию.

И это — высшее наслаждение, как если бы, пользуясь полным здравием чувства, мы вкушали желанный хлеб жизни, по которому изголодались. Больной с поврежденным вкусом ест изысканную пищу, но, поскольку нет живости чувства, ощутившего бы сладость яств, он пребывает в муке среди скорби, тоски и боли и пережевывать свою пищу для него мучение; но с наслаждением и радостью вкушает пищу

тот, кто алчет, обладая чистым pi здравым вкусом. Вот пример — пусть отдаленный — непрестанной радости сынов бога, когда жизнь интеллекта не только не разрушается гибелью по нетленности своей природы, но и, вечно питаемая чистой истиной, вечно наслаждается интеллектуальным вкушением, ощущая себя тем самым истинной духовной жизнью.

3

Тебе, наверное, часто приходится слышать, что бог непознаваем и что богосыновство как обладание истиной, какой является сам бог, недостижимо. Думаю, ты хорошо понимаешь, что его истина воспринимается в другом только с различием. И все-таки образы богоявления (modi theofанісі) имеют интеллектуальную природу, так что пускай бог и не постигается как он есть, однако в чистоте интеллектуального духа он откроется без всяких символических фигур в ясном интеллектуальном видении лицом к лицу. Этот способ явлення абсолютной истины, будучи высшим блаженством интеллектуальной жизни, приходящей к обладанию истиной, есть бог, без которого ум не может быть счастлив.

Ты не должен забывать, что успокоение всякого движения интеллекта есть последняя истина 10. Вне области истины нет уже никаких следов интеллектуальной природы, и, по суждению самого ума, вне сферы истины не может быть совершенно ничего. По если рассмотреть внимательно, то, как мы разъясняли в других пашнх книжках, истина есть не бог, как он торжествует в себе, а модус бога, каким он сообщает себя интеллекту в вечной жизни. Торжествующий в себе бог не есть ни умопостигаемый, ии познаваемый, не есть пи истина, ии жизнь, ии даже бытие, но как единое простейшее начало опережает все умопостигаемое.

Поскольку бог превосходит таким образом всякое понятие, то он и не находится в области, или сфере, интеллекта; интеллект не видит и того, что он вне этой сферы. Раз бога нельзя постичь вне интеллектуальной области иначе как негативно, то он постигается через наслаждение пребыванием в истине и жизпи среди мира и покоя в небе эмпирея, то есть высшего восторга нашего духа, когда дух насыщается этим

го j

явлением божией славы. Высшая радость интеллекта в знании, что его начало, середина и конец превосходит всякую высоту постижения, и в созерцании его в своей собственной последней цели, чистой истине. И это — постижение им самого себя в истине и в таком изобилии славы, что, понимает он, не может быть ничего вне его, но все в нем — он сам п. 05 Ты, конечно, знаешь — наведу тебя сравнением,— что формы кажутся равными себе в прямых зеркалах и ущербными (minores) в кривых. Возьмем высшее сияние нашего начала, славного бога, в каковом сиянии является сам бог, и пусть это будет у нас беспорочное, прямейшее, бесконечное и совершеннейшее зеркало истины, а все творения пусть будут конкретно определившимися и разнообразно искривленными зеркалами. Интеллектуальные природы будут среди них живыми, более ясными и прямыми зеркалами, причем представь, что в качестве живых, разумных и свободных они способны искривлять, выпрямлять и 60 очищать сами себя. И вот я говорю: единая зеркальная ясность разнообразно светится в отражениях этих зеркал, но в первой, прямейшей зеркальной ясности все зеркала светятся как они есть (подобное можно наблюдать, поставив вещественные зеркала в круг одно перед другим), а во всех других, ограниченных и кривых, все предстает не как оно есть, но смотря по устройству принимающего зеркала, то есть ущербным из-за отступления этого принимающего зеркала от 67 прямизны. Если теперь какое-то разумное живое зеркало перенесется к первому зеркалу истины, в котором все без ущерба светится истинно как есть, то зеркало истины вместе со всеми принятыми им в себя зеркалами перельется в разумное живое зеркало и такое разумное зеркало примет в себя зеркальный луч зеркала истины, несущего в себе истину всех зеркал,— конечно, примет в своей мере, но в тот момент вечности это живое зеркало, как бы живой глаз, вместе с принятием лучей сияния от первого зеркала в нем же, зеркале истины, увидит само себя, как оно есть, и в себе — опять-таки по-своему — увидит все другие зеркала. Чем оно само будет проще, свободнее, яснее, чище, прямее, правильнее и истиннее, тем чище, радостнее и истиннее оно будет созерцать в себе божественную славу и всю Вселенную. Так в первом зер-

кале истины, которое можпо назвать также Словом, Логосом, или Сыном божиим, умное зеркало обретает сыновство так, что оно — все во всем, и все — в нем, и его царство — обладание богом и всем в блаженной жизни 12.

Теперь отбрось количественные определения чувственных зеркал и освободи свое понятие от пространства, времени и всего чувственного, поднимаясь к разумным зеркальным ясностям, где паша мысль в чистом смысле отражает истину,— ибо мы исследуем потемки сомнения ясностью разумного зеркала и знаем, что истинно то, что доказывает нам разум,— словом, перенеся вышеописанный образ в интеллектуальную область, чтобы возвыситься над нашим плохим примером к созерцанию богосыновства. 13 каком-то танп- ственном проблеске ты сможешь предвкусить, что бого- сыновство есть ие что иное, как переход от туманных символов и вндимостей к единению с бесконечным разумным смыслом, в котором и через который дух живет и понимает себя живущим, причем так, что ничего не видит живущим вне его и живым,— все, что есть в нем он сам, узнавая в себе такое изобилие жизни, что все могло бы вечно жить в нем, причем ие какие-то другие вещи дают ему жизнь, но он сам есть жизнь всего живого. Потому что бог не будет по отношению к самому этому духу другим, разпящимся или отличным, и не будут другими нп божественный смысл, ни божественное Слово, нп божественный Дух: всякие инаковости и различия много ниже богосыновства.

Чистейший интеллект делает все понимаемое своим пониманием (intellectum), раз все понимаемое в интеллекте есть сам же интеллект. Все истинное истинно и тем самым понятно через саму истину; одна только истина есть понятность всего понимаемого. Свободный и яснейший из всего, интеллект делает истину понимаемого своим понятием, чтобы жить интеллектуальной жизнью, которая есть понимание; и если сама истина есть в нем его понимание, интеллект будет понимающим и живым вечно, причем, понимая истину, которая есть в нем он сам, интеллект будет понимать тогда пе что иное, как сам себя. Вне понимаемого ничто не попимается, а между тем понимаемое есть в интеллекте сам иптеллект. Для пего, пе могущего попять, как может существовать что бы то

пи было вне понимаемого, пе останется пичего, кроме самого по себе чистого понимания, а если так, интеллект пе будет понимать понимаемое как что-то иное и собственное действие понимания тоже не будет ему чем-то иным, но в единстве сущности соединятся он сам, понимающий, то, что им понимается, и акт понимания. Истина не будет внешней для интеллекта, и жизнь, которой он живет, тоже не будет иной ему, живущему во всю силу сообразно природе интеллектуальной энергии, все по-своему охватывающей и все превращающей в себя, когда все в интеллекте — он сам.

™ Богосыновство есть, таким образом, снятие всякой инаковости и всякого различия и разрешение (reso- lutio) всего в единое, или, что то же, переливание (transfusio) единого во все вещи» Это и есть теосис. Если бог есть единое, в котором все единится, и он же есть переливание единого во все вещи, делающее вещи тем, что они суть, а в интеллектуальном созерцании быть единым, в котором все, и быть всем, в котором единое, совпадают, то мы подлинно обоживаомся, когда возвышаемся до того, что становимся в едином им самим, в котором все, и во всем — единым.

  1. Не считай только эти выражения точными; несказанного не охватить никакими словами. В глубокой медитации тебе предстоит поэтому подняться над всеми противоположениями, фигурами, пространствами, временами, образами и определениями, над различиями, разделениями, сочетаниями, утверждениями и отрицаниями, если тебе предстоит, шагнув к духовной жизни за пределы всех соизмеримостей, сравнений и умозаключений, сыном жизни преобразиться в жизнь. Л мои слова пусть послужат пока неким временным предположением о теосисе, откуда и ты, несмотря на их приблизительность, по возможности в чистой простоте предположи, каким должно быть описание неизмеримой глубины восхождения над всякой рациональностью к чему-то превышающему все, что можно объяснить какими бы то ни было знаками.
  2. 4

Не сомневаясь, что тебе очень хотелось бы узнать мое представление о пути, каким среди текучести нашего времени, я предполагаю, надо идти в стремлении

к богосыновству, попробую изложить еще и это, как приходит на ум.

Начну с того, что приемы разрешения (resolutorias scholas) 13 избавляют нас от многосложного разнообразия, если мы обратимся к единому и модусам единого. Конечно, абсолютное единство, возвышающееся над всеми рассуждениями и умозаключениями, начало, середина и конец всего, да просто все во всем, ничто в ничем, никаким образом не соупорядочено (coordi- natum) с интеллектуальными, рациональными или чувственными вещами (как я излагал в «Ученом незнании», восхождение или нисхождение вещей никак не может вести к простому максимуму, вознесшемуся выше всякого порядка и всякой ступени), но тем не менее пер- воединое, хотя и остается пепостижпмым, есть то самое единое, которое постигается во всем постижимом. Единое оказывается тем же, что и все: то же самое непостижимое единое вместе и постигается во всем. Это как если назвать неисчислясмой единицу (mona- dem), хотя в ней все число, и в любом числе исчисляется та же пеисчисляемая единица. Никакое число и пе может быть ничем другим, как единицей. Скажем, у десятки все, что она есть, от единицы, без которой десятка не была бы ни единым числом, пи десяткой: совершенно все, что есть десятка, у пее от единицы; она настолько пе есть что-то отличное от единицы, что даже нельзя говорить, будто она что-то принимает от единицы,— пет, все, что она есть, есть единица. Причем число десятки не исчисляет единицу и единица остается неисчислима ии десяткой, ни каким-либо другим числом: над всяким числом возвышается одна неисчисляемая единица. И еще. Поскольку шестерка пе есть семерка, они будут двумя разными числами, хотя единица шестерки не есть что-то другое рядом с единицей семерки, ведь в них по-разному обретается одна и та же единица. Итак, единицу, начало числа, пе обнаружить с помощью числа, но одно и то же единство, выступая в числе числовым порядком, в единице пеисчисляемо. Между числовым и неисчисляемым, абсолютным и определившимся тем или иным образом (modaliter) пе существует никакой соупорядоченности, или соизмеримости.

Сходным образом тебе следует предполагать, что 73 то единое, которое есть начало всего, будучи началом

всего выразимого, само несказанно. Ничто сказанное не выражает несказанного, а несказанное сказывается во всем говоримом: единое, Отец, или родитель Слова, есть все то, что сказывается во всяком слове и означивается во всяком знаке. И так далее.

Вот тебе еще пример для руководства. Ничто в рассудочной и чувственной областях не способно уловить мысли учителя. Полнотой своего знания и силы или благости его ум побуждается к тому, чтобы привлечь к подобию себе другие умы. Он порождает из себя мысленное слово — простое и совершенное слово его знания, или само искусство учителя в его полноте,— и хочет вдохнуть это искусство в умы учеников. Поскольку, однако, оно не может проникнуть в их умы иначе как через посредство чувственных знаков, он вдыхает воздух и образует нз него звучащее слово, которому придает разнообразную форму и выражение, чтобы таким путем поднять умы учеников до равенства своему учительству. Опять-таки все слова учителя способны обнаружить автора слов, интеллект, только через мысленное понятие, или то интеллектуальное слово, которое есть образ ума. В подобном выражении учения учителя отражается чувство учителя, светящееся в его голосе, притом различно, смотря по различию способов выражения; чтобы слово принесло плоды, мысль учителя светится в значении слов; светится [в речи] и само учительство, изливаясь так изобильно и с таким учительским достоинством. Однако никакие способы произношения не исчерпывают чувство, ибо оно таково, что не может вполне излиться в голосе; никакое разнообразие речей не исчерпывает мысли, плодотворность которой невыразима, ибо она есть само искусство учительства; никакая речь вместе с произношением и их всевозможными приемами не могут выразить само по себе интеллектуальное искусство учителя, хотя в каждом слове пе оказывается и не сказывается ничего, кроме самопроявления учителя, с целыо преобразить ученика в подобное же учительское достоинство.

Сходным образом наше триединое начало своей благостью сотворило для разумных духов этот чувственный мир и его материю как голос, в котором оно заставило разнообразно светиться умопцстигаемое слово, сделав все чувствепиьте вещи звуками разпообраз- пых речений, развернутых богом-Отцом через Сына Слово во вселенском Духе с тем, чтобы наука высшего учительства через чувственные знаки переливалась в человеческие умы и усовершающе преображала их в подобное учительство, так что весь этот чувственный мир существует для интеллектуального, человек есть цель чувственпых созданий, и препрославленный бог — начало, середина и цель всей его деятельности.

Стремящиеся к богосыновству учатся поэтому понимать, что все выразимое идет от несказанного, несо- упорядоченного и всепревознесенного; что это несказанное стоит выше всякого интеллектуального бытия; что оно — начало, середина и конечная цель всего понимаемого интеллектом и первоедииое есть неприоб- щаемым образом источник умопостигаемого бытия и вся его суть. Так мысленное слово есть источник звучащего и вся его суть, по означивается звучащим словом без смешения с ним и без своего разделения, поскольку звучащее слово не в состоянии ни участвовать в мысли, ни как-то достичь ее. В свою очередь интеллектуальное слово есть интеллектуальное принятие несказанного слова. Всякое интеллектуальное слово поэтому свободно (absolutum) от любой его чувственной конкретизации. Всю свою суть интеллектуальное слово интеллектуально берет от невыразимого. Если интеллект дает имя невыразимому, это происходит в модусе его абсолютности, поскольку модус интеллекта абсолютно свободен в порядке отношения к чувственным конкретностям. Оттого именовать или постичь невыразимое никак нельзя. Абсолютное имя — сущность, или божество, или благо, или истина, или еще сила и любое другое имя — никак не именует неименуемого бога, а только выражает его разными доступпыми интеллекту способами. Но этим способом несказанный выражается, неприобщаемый приобщается и превосходящий всякий модус модифицируется. Бог есть возвышающееся пад единым и модусами единого начало, которое дает приобщиться к себе в едином и модусе единого. Делаю отсюда предположение, что, может быть, школа, путем которой мы стремимся в этом мире подняться к обретению богосыновства, располагается в ином [богу], и наше рассмотрение должно вращаться вокруг единого и его модуса и.

Чтобы уловить мою мысль на более конкретном примере, приложи единое и модус к чему-то такому, чье существование и действие ты видишь во всем; а мы видим, что во всем действует пекая сила. Соответственно освободи в интеллектуальном понятии ее сущность [от ее проявлений], рассмотрев силу в модусе абсолютной отрешенности. Эта абсолютная сила будет некоей соупорядоченной [с вещами] максимальностью, которая на универсальной высоте и в единстве интеллектуальной простоты содержит в себе все степени и модусы силы. И она же будет высшим модусом, каким интеллектуально постигается всепревосходящая причина всякой силы, сама по себе невыразимая и совершенно непостижимая: ведь бог не есть сила, но гос-

  1. подь сил. Потом заметь, что бог, будучи выше всего ii абсолютного и конкретно определенного, постигается в любой сколь угодно высокой абсолютизации 15 не как ои есть, а только вместе с самим этим модусом абсолютности. Конечно, в модусе абсолютности интеллектуальные природы интеллектуально приобщаются к иеприобщаемому — скажем, как силы, поднявшиеся над всякой ограниченной конкретизацией силы в тони чувственного мира. Но и абсолютность имеет свои модусы, ведь вне какого-то модуса нельзя приобщиться к самой абсолютизации. Соответственно разнообразие модусов абсолютной силы обнаруживает и разнообразие приобщающихся к ней сил. Интеллектуальные духовные сущности, приобщающиеся к силе в разных модусах абсолютности, поэтому различны, причем все абсолютные духи, по-разному приобщающиеся к едипой силе, суть не что иное, как абсолютная сила в
  2. разных модусах приобщения к ней. Ты ясно видишь, как велика потенция духа: он есть сила, вознесшаяся над всякой силой чувственного мира, и в потенции его силы свернуто заключена вся сила небес и всего, что ниже; всякая заключенная в вещах сила есть некое развертывание силы интеллектуального духа. ЧТо этот чувственный мир в разнообразии своих модусов чувственно причастен той же самой силе, кото()6й интеллектуальный мир причастен интеллектуально. Та же самая абсолютная сила интеллектуального мира конкретизуется в чувственном мире, кроме того, че- рез разные модусы приобщения: небесно — на небе, одушевленно — у живых существ, растительно — у растений, неодушевленно — у минералов, и так далее. При внимании ты во всем находишь силу и ее модус. Сила есть тем самым единое16, которое во всем есть все то, что в своем модусе причастно этому единому.

О бытии, благе, истине строй предположение точно так же, как о силе. Скажем, бытие есть то же самое единое, которому причастно все существующее. Так же благо и истина. Мудрый законодатель Моисей говорит, что бог сотворил Вселенную и образовал человека, словно бог есть творящая или образующая сила, хотя он над всем этим; но Моисей лишь старается внушить нам, что все вещи вышли в бытие через приобщение к его силе в том модусе, в каком к нему можно по-разному приобщаться. Точно так же, говорит он, бог увидел, что все созданное — благо, и показывает этим, что бог есть источник блага, из которого возникает все благое в модусе, в каком к нему можно по-разиому приобщаться; так что [благо] есть не что иное, как единое, приобщение к которому возможно лишь в том или другом модусе.

Чтобы еще яснее раскрыть тебе ЭТО мое предполо- 83 жение, скажу: все, что богословствующие или философствующие стремятся выразить в разнообразии модусов, есть единое. Едино царство небесное, и его уподобление — тоже одно, но развернуть его можно только в разнообразии способов, как показывает Учитель истины 17. И Зеион не говорил одно, а Парменид, Платон или кто бы то ни было из повествовавших об истине — другое, но, имея в виду единое, они только выражали одно и то же в разных модусах. Пускай эти способы выражения противоположны и кажутся несовместимыми, однако каждый по-своему — один утвердительно, другой отрицательно, третий обоюдно — они пытались развернуть одно и то же единое, недостижимо вознесшееся над всяким противоположением. Ибо едина и утвердительная теология, все утверждающая о едином, и отрицательная, все отрицающая о нем же, и двоякая, ни утверждающая, ни отрицающая, и разделительная, одно утверждающая, другое отрицающая, и сочетательная, в утверждении связующая противоположности или в отрицании совершенно отбрасывающая оба взаимно отрицающих противоположения.

В единую теологию входят, таким образом, все возможные модусы выражений, которыми стремятся как-то выразить одно и то же невыразимое.

6

Итак, вот путь стремящихся к теосису: среди разнообразия любых модусов обращаться к единому. Когда ищущий по тщательном рассмотрении замечает, что единое, всеобщая причина, не может не сказаться в любом высказывании,— как говорящий не может не высказаться, все равно, скажет ли он, что говорит нечто, или скажет, что не говорит,— то ему становится ясно, что сила несказанного охватывает все, что может быть сказано, и нельзя сказать ничего, в чем по-сво- сму не светилась бы единая первопричина и всякого говорящего, и всего говоримого 18. Поэтому верно бого- словствующий ученик во всем разнообразии человеческих предположений не найдет ничего способного его смутить. Для него утверждающий, что бог ие есть совершенно ничто из того, чем он представляется, говорит не хуже, чем утверждающий, что бог есть все это; и говорящий, что бог есть все, не менее прав, чем говорящий, что бог есть ничто или вообще ие ест ь. Он знает, что несказанный бог выше всякого утверждения и отрицания, кто бы и что бы о нем ни говорил, и все кем бы то ни было говоримое о боге есть лишь некий модус говорить о несказанном. Так два вида живых существ, человек и осел, в разных модусах — человеческий вид в разумном, ослиный в неразум- пом — выражают единый род живых существ. Судя по его выражению в человеке, этому роду, кажется, присуща разумность; судя по его выражению в осле — неразумность. Но кто, вглядевшись в самый род, увидит, что он просто возвышается над этими различиями и что ему не присуще поэтому ни одно из различных определений, тот заметит, что выражение в человеке есть некий различительный модус рода, возвышающегося над различиями, и таково же его выражение в осле. Словом, противоположность выражений противоположных различительных модусов не препятствие для того, кто рассматривает единый поднимающийся над этим род.

Стремящийся к теосису не должеп забывать, наконец, что в этой школе чувственного мира среди разио- образия модусов ищут единое, которое является всем, но с обретением степени знания в небе чистого интеллекта все вещи, наоборот, познаются в едином. Как это получается, предположи, исходя из предыдущего. А именно, мысль движется тогда к пониманию уже не в рассудочной дискурсии, отправляясь от воспринятого чувствами, а постольку, поскольку мысль интеллектуально приобщается к абсолютной силе и по изобильной мощи ее природы становится неким знанием всего умопостигаемого. В этом мире человек стремился перевести потенциальную силу мысли в акт через чувственные побуждения. Когда затем эта сила, приведенная в действие (actuata) рассуждением и освободившаяся от необходимости поддерживать жизнь тела, которому она дала приобщиться к себе, возвращается внутрь себя в живительной интеллектуальной сосредоточенности, она видит себя той силой, которая есть актуальное знание вещей. В самом деле, как бог есть актуальная сущность всех вещей, так отделившийся (separatus), живительно и сосредоточенно возвратившийся в себя интеллект есть живое подобие бога; и как бог есть сущность всех вещей, так интеллект, подобие бога, есть подобие всех вещей. Но через подобие совершается познание; и поскольку интеллект — живое подобие бога, познавая себя, он познает в себе как едином все. Причем себя он познает, когда созерцает в боге себя как есть, а это бывает тогда, когда бог есть в нем он сам. Познать все есть для него поэтому пе что иное, как увидеть себя подобием бога. Это и есть бого- сыновство. В едином простом познающем созерцании ои видит тогда все вещи. Здесь, наоборот, он разыскивает единое среди разнообразия его модусов. Соответственно, когда интеллектуальная сила, которая для своей охоты 19 в этом мире распространилась рассудочно и чувственно, перенесется отсюда, она соберется внутри себя; интеллектуальные силы, распределившиеся по органам чувств и рассудочным умозаключениям, возвратятся в свое интеллектуальное средоточие, чтобы жить духовной жизныо в единстве своего источника. Тебе, наверное, уже хорошо известно, что, согласно моему предположению, интеллектуальная природа есть универсальность вещей в интеллектуальном модусе. Проходя школу этого мира, она стремится претворить свою потенцию в акт, уподобляя себя част- пым формам. Актуально уподобляясь понятой ею вещи, она из своей силы, в которой потенциально несет интеллектуальным образом универсум вещей, производит понятие той или иной вещи. Эта уподобительная потенция, достигавшая так актуальности в частных вещах, потом вполне переходит в акт, то есть в совершенное искусство высшего знания, познавая себя в сфере интеллекта подобием всех вещей. Будучи различительным знанием (discretiva notio) всего, интеллект становится тогда в акте интеллектуальной универсальностью всех вещей.

  1. При всем том интеллект пе созерцает тогда чего бы то ни было вне интеллектуального неба своего успокоения и своей жизни: временные вещи мира он видит не временно в неустойчивой последовательности, а в неделимом настоящем; настоящее же, или свертывающее в себе все времепа теперь, непостижимое чувством, принадлежит пе этому чувственному, а интеллектуальному миру. Точно так же количественные вещи он видит не в протяженной делимой телесности, а в неделимой точке, интеллектуальной свернутости всякого протяженного количества. Различия вещей он тоже видит не в численном разнообразии, а в простейшей единице, интеллектуальной свернутости
  2. любого числа. Словом, интеллект обнимает все интеллектуально, над всяким модусом отвлекающей и затемняющей чувственности; весь чувственный мир созерцается им не в чувственном, а в более истинном, интеллектуальном модусе. Это совершенное позпание называется созерцанием (intuitio) потому, что между таким присущим интеллектуальному миру познанием и познанием, доступным в чувственном мире, существует такое же различие, как между знанием увиденного и знанием услышанного. Насколько порожденное видением знание вернее и яснее знания о том же понаслышке, настолько созерцательное познание другого мира лучше и превосходнее познания в этом мире. Так что созерцательное познание можно назвать знанием «почему», поскольку знающий понимает здесь основание вещи, а знание понаслышке — знанием «что»20.

fl0 Прошу благосклонно принять эти краткие, как позволило время, и несовершенные заметки о затронутом тобой вопросе. Если в другой раз бог внушит мне что-

то лучшее, это не останется тебе неизвестным. Будь же здоров, любимый собрат, и сделай меня причастником своих молитв, чтобы, перенесшись отсюда, мы обрели богосыновство в единородном Сыне божием Иисусе Христе, вечно благословенном.

<< | >>
Источник: Николай Кузанский. Сочинения в 2-х томах. Т. 1: Перевод/Общ. ред. и вступит, статья 3. А. Тажуризиной. — М.: Мысль,1979. — 488 е., 1 л. портр. — (Филос. наследие).— В надзаг.: АН СССР, Ин-т философии.. 1979

Еще по теме   О БОГОСЫНОВСТВЕ :

  1. ЦЕРКОВНЫЙ РАСКОЛ И РЕЛИГИОЗНЫЕ ИДЕАЛЫ СТАРООБРЯДЧЕСТВА 
  2.   ПРОЛОГ 
  3.   О БОГОСЫНОВСТВЕ 
  4. ДИАЛОГ О СТАНОВЛЕНИИ              141  
  5.   МАЛЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ 1445-1447 гг.
  6. БЕРИЛЛ  
  7.   КНИГА ВТОРАЯ  
  8.   О ВОЗМОЖНОСТИ-БЫТИИ (DE POSSEST)
  9. § 32. Личное свойство Бога Сына
  10. § 180. Антихрист и время его пришествия.
  11. 1. Мифическая картина мира и мифическое событие спасения в Новом Завете