§22. Фундаментальный пробел в феноменологическом анализе внимания

Это указывает нам сразу же на самый удивительный пункт теории. Он заключен в вопросе: что такое внимание? Мы ставим в упрек теории, естественно, не то, что она не осуществила феноменологическое или психологическое исследование внимания, но что она не проясняет сущность внимания в той мере, в какой это требуется для ее целей[65].

средственно воздействовать только на то, что в сознании действительно дано, следовательно, на содержания, которые он в себе заключает реально, как свои составные части. То, что вне [в этом смысле] осознаваемого (AuflerbewuBtes), может быть только опосредствованным предметом акта, и это происходит просто потому, что непосредственное содержание акта, его первичный предмет функционирует как репрезентант, как знак или как образ не-осознаваемого (des nicht Bewufiten)1Н.

Если привыкают к этому способу рассмотрения, то тогда легко случается, что для прояснения объективных отношений и форм, которые принадлежат интенции актов, смотрят прежде всего на наличествующие содержания сознания как на предполагаемые непосредственные предметы, и тогда, введенные в заблуждение кажущейся самопонятностью высказываний о репрезентантах и знаках, совершенно оставляют без внимания собственные, якобы опосредствованные предметы актов.

Насколько вся эта концепция противостоит очевидному феноменологическому положению дел и сколько бед натворила она в теории познания, мы еще будем иметь случай тщательно рассмотреть. Здесь достаточно было бы указать на то, что когда, например, мы представляем лошадь или судим о ней, то мы как раз представляем или судим о лошади, но не представляем наши соответствующие ощущения или судим о них. Последнее мы делаем, очевидно, лишь в психологической рефлексии, а модусы схватывания, в которых протекает эта рефлексия, нельзя отнести к непосредственным фактам. То, что соответствующая совокупность ощущений или фантазм переживается и в этом смысле осознается, не означает и не может означать, что эта совокупность есть предмет нашего сознания в смысле

||ц Гуссерль различает «осознавать» и «воспринимать». Осознаются, как это видно из дальнейшего, ощущения (см. также V Иссл., § 2), а воспринимаются (в широком смысле) предметы и их свойства. Для Гуссерля осознаются «реальные» (reell) части, которые можно было бы назвать «внутренне реальными», — в этом он как раз близок к Локку, однако то, что вне этого осознания — смысл, содержание, — не есть, вопреки Локку, опосредствованное «реальными» частями акта содержание, первые — это не репрезентанты последнего. Смысл «нереален», он вне акта с его «реальными» конс- титуентами, однако он не есть нечто «вне сознания». Поэтому неточно переводить AuBerbewutttes как «вне сознания», a des nicht BewuBten — как «за пределами сознания», как это сделал Дж.Н. Финдли в переводе на англ. (См. указ. во вступительной статье англ. перев., р. 381.) Конечно, здесь не идет речь и о «бессознательном».

направленных на него актов восприятия, представления, суждения.

Эта ложная концепция оказывает вредное влияние и на теорию познания. Мнимая самопонятность сбивает с толку, и пережитые содержания принимают за нормальные объекты, на которые мы направляем внимание. Являющаяся конкретность рассматривается как некий комплекс содержаний, сросшихся в один созерцательный образ, а именно [комплекс] атрибутов. И в отношении этих атрибутов, понятых как пережитые психические содержания, это означает тогда, что они, вследствие своей несамостоятельности, не могут быть отделены от конкретного и завершенного образа, но только могут быть в нем выделены благодаря вниманию. Каким образом посредством такой теории абстрагирования должны возникать абстрактные идеи тех классов атрибутивных определений, которые, хотя и могут быть восприняты, однако, по своей природе, никогда не могут быть восприняты адекватно или даже быть даны в форме некоторого психического содержания, остается непонятным. Можно упомянуть только пространственный образ трех измерений, в особенности замкнутые поверхности тел или целые тела, как шар или куб. Как обстоит дело с бесчисленными отвлеченными (begrifflich) представлениями, которые могут, пожалуй, реализоваться с помощью чувственного созерцания и которым все же не соответствует ни один созерцательный момент как отдельный случай, даже в сфере внутренней чувственности? Здесь, конечно, не может быть и речи о простой направленности внимания на данное в (чувственном) созерцании, или даже на пережитые содержания.

Прежде всего, в сфере чувственного абстрагирования, которой мы отдаем предпочтение из-за простоты, следовало бы, с точки зрения нашей концепции, провести следующие различия: между актами, в которых созерцательно «дан» атрибутивный момент, и выстроенными на них актами, которые, вместо того чтобы быть актами простого внимания, направленного на этот момент, скорее суть акты нового типа; обобщая, они имеют в виду соответствующие виды (Spezies). При этом не играет роли, дает ли созерцание атрибутивный момент адекватным образом или нет. Дополнительно мы бы различили: случаи чувственного абстрагирования, т. е. абстрагирования непосредственно или при определенных условиях адекватно соразмерного чувственному созерцанию, и случаи нечувственного или не более чем частично чувственного абстрагирования, т. е. случаи, когда реализованное сознание общего только частично строится на основе актов чувственного созерцания, а затем, в другой своей части, выстроено на основе нечувственных актов и, таким образом, отнесено к мысли-

тельным (категориальным) формам, которые, по своей природе, не могут осуществиться в чувственности. Примеры первых — это простые понятия внешней или внутренней чувственности, такие как цвет, шум, боль, суждение, воля, примеры последних — такие 5 понятия, как ряд, сумма, дизъюнкция, тождество, бытие и т. п. Это различие должно серьезно занимать нас в последующих исследованиях.