§ 2. Об инстинкте  

Разум не может понять, каким образом совершаются столь простые по видимости операции. Цитированный мною ученый врач удовлетворяется замечанием, что они происходят вследствие законов, которым творец природы подчинил одушевленные тела, и что первичные причины зависят непосредственно от этих законов. Новорожденный ребенок совершает различные отправления, словно он упражнялся в них в течение всего утробного периода, не зная ни одного из органов, служащих для этих отправлений; бабочка, едва только сформировавшись, расправляет свои новые крылья, летает и прекрасно удерживает равновесие в воздухе; только что родившаяся пчела собирает мед и воск; куропатка, только что вылупившись из яйца, умеет отличать нужные ей зерна. У всех этих животных единственным учителем является инстинкт. Очевидно, что Шталь был неправ, объясняя все эти движения и действия ловкостью, которую дает привычка.

Несомненно, как это замечает человек, более других способный вырвать тайны у природы [‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡], что в движениях одушевленных тел есть что-то иное, кроме разумной механичности, т.

Не трудно понять, что и человек в этом отношении не составляет исключения. Да, без сомнения, именно эта сила, свойственная каждому телу, врожденная каждому волокнистому элементу и каждому сосудистому волокну и всегда существенно отличная от того, что называется эластичностью 35, так как последняя уничтожается, тогда как первая продолжает существовать даже после смерти и пробуждается при малейшем толчке, — эта сила, говорю я, является причиной того, что я обнаруживаю меньше проворства, чем блоха, хотя и прыгаю по тем же законам механики. Благодаря ей при неловком движении мое тело с быстротой молнии приходит в равновесие и т. п. Несомненно, что душа и воля не принимают никакого участия во всех этих движениях тела, непонятных для самых крупных анатомов, и доказательством этого служит то, что душа может в данный момент иметь только одну отчетливую идею; а какое бесконечное количество различных движений ей сразу надо было бы с величайшей точностью предвидеть, выбирать, комбинировать и приводить в порядок! Кто может знать, сколько нужно мускулов, чтобы прыгать, сколько сокращающих мышц должно быть ослаблено, сколько разгибательных — сокращено то медленно, то быстро, чтобы поднять ту или другую тяжесть? Кто знает все, что нужно, чтобы бегать и проходить огромные пространства, обладая телом огромной тяжести; чтобы держаться на воздухе, чтобы подниматься на невидимую высоту и пересекать множество стран? Нуждаются ли мускулы в совете существа, которое даже по имени-то их не знает, которое не знает ни их приемов, ни их свойств, чтобы как следует привести в движение всю машину, с которой они связаны? Душа как человека, так и животного недостаточно совершенна для этого; для этого она должна была бы быть проникнутой той безграничной геометрической наукой, о которой говорил Шталь, между тем как она не знает повинующихся ей мускулов.

Итак, мы можем сделать вывод, что у каждого животного есть собственное чувство и свой способ выражать его и что последний всегда соответствует непосредственному чутью, инстинкту, некоему механизму, который может быть непонятным разуму, но не обманет. Мы можем подтвердить этот вывод новыми наблюдениями.