<<
>>

книга седьмая

Диоген Лаэрций о стоиках
1. Разделение философии. В изложении стоицизма у Диогена Лаэрция прежде всего бросается в глаза общее разделение философии на физику, этику и логику (VII 39). Но дело в том, что почти такое же деление, или не буквально, или даже буквально, Диоген находил и у Платона, у которого «наставительные диалоги» делятся на теоретические и практические, теоретические — на физические и логические, а практические — на этические и политические (III 49), и у Аристотеля, у которого практическая философия делится на этику и политику, а теоретическая — тоже на физику и логику (V 28), и у Эпикура, у которого тоже три части философии — каноника (учение о критерии и принципе), физика и этика (X 30). Такая нечеткость разделения философии у разных мыслителей у Диогена мало способствует пониманию специфики каждого такого разделения. Вероятнее всего, Диоген Лаэрций просто имеет в виду одно общее разделение философии и приписывает его, с незначительными отклонениями, решительно всем главным греческим мыслителям.
Да, впрочем, и сам Диоген Лаэрций это тройное деление вообще считает универсальным (I 18).
2. Диалектика и ее разделение. Обратимся к изложению у Диогена стоической логики. Любопытно деление логики у стоиков. Она не только включает риторику и диалектику, но диалектика понимается здесь, по крайней мере у некоторых стоиков, не только как искусство спорить или рассуждать, но и как наука об истинном, ложном и безразличном к истине и лжи. Минуя разделение риторики, которая в изложении Диогена отличается более или менее техническим характером (VII 42, 43), обратим внимание на разделение стоической диалектики.
Здесь сразу видно, что для Диогена Лаэрция диалектика стоиков представляется по преимуществу как учение о слове на манер прочих и многих других греческих философов. А именно, эта стоическая диалектика в глазах Диогена Лаэрция делится на «означаемое» (или, мы бы сказали, «предмет обозначения») и на «область звука» (мы бы сказали, на «звуковой язык»). Что касается этого означаемого, то, по Диогену Лаэрцию, здесь можно допускать буквально что угодно: и представление, и возможность правильных суждений, и подлежащие, и сказуемые, и вообще тут смесь логического и грамматического без всякой ясной классификации. В языке же, как его якобы мыслят стоики, Диоген находит писаные звуки, части речи, вопросы о неправильных оборотах и словах, поэтичность, двусмысленность, благозвучие и т. д. Разница между предметом высказывания и звуковым языком получается у стоиков весьма неясной (VII 44).
Дальше у Диогена идет указание на общеизвестную стоическую теорию об объективно обусловленных и объективно не обусловленных представлениях в связи с теорией суждения и умозаключения (VII 45, 46). По-видимому, здесь уже заходит речь о критерии истины, чего, однако, не было в предварительном определении диалектики, И куда же делось здесь то «нейтральное», или «безразличное», о котором выше шла речь при разделении диалектики? Любопытно, что при описании разных «добродетелей» мышления опять фигурирует диалектика, т. е. она уже не столь словесна (отсутствие опрометчивости, серьезность, осмотрительность, неопровержимость и т. д., VII 46 — 47). В дальнейшем вдруг почему-то выставляется на первый план представление, которое на этот раз является даже критерием истинности (VII49—50), причем и здесь дело не обходится без путаницы, поскольку оказывается, что бывают представления чувственные, а бывают внечувственные, которые сам Диоген называет бестелесными.
Но почему же эти бестелесные представления продолжают носить название представлений? Ведь это уже какие-то чисто умственные конструкции (VIII 51). Впрочем, и чувственные представления, по Диогену, излагающему стоиков, тоже не всегда надежны и тоже могут не соответствовать чувственным предметам. Что же касается представлений ума, то, судя но изображению Диогена, это есть не что иное, как применение тех или иных логических категорий к сопоставлению разных чувственных восприятий. Но откуда же вдруг взялись у стоиков эти абстрактные категории чистого ума, остается неизвестным (VII 51—53). Правда, у Диогена здесь приводится несколько разных стоических мнений о критерии истины и «постигающих представлениях», включая мнение Хрисиппа о «предвосхищениях» как о «природных понятиях» о всеобщем (VII 54). Как понимать здесь термин «природное понятие» (ennoia physice), тоже не поясняется. Может быть, здесь идет речь о врожденности всеобщих понятий (как этот термин и переведен в настоящем издании) или об их априорности? Но, кажется, это было бы полным опровержением стоической диалектики, основанной на чувственных восприятиях и их умственной перера- ботке. Возможно, что здесь мы наталкиваемся на противоречивость диалектического учения у самих же стоиков. Но тогда ясно, что Диоген в этой противоречивости совсем не разобрался.
3. Анализ содержания стоической диалектики. В дальнейшем вплоть до конца изложения стоической логики (VII 54—83) мы находим у Диогена Лаэрция — и притом для нас неожиданно — довольно систематическое изложение всего содержания стоической диалектики. Заранее, однако, скажем, что изложение это изобилует неясностями, и особенно в связи с термином logos. В одних случах это «речь» (VII 57), в других случаях это «слово» (VII 60), в третьих случаях это «грамматическое предложение» (VII 56), в четвертых случаях это «доказательство», «аргументация» (VII 76 — 82). Для переводчика трактата Диогена Лаэрция и для его комментатора это обстоятельство доставляет большие трудности, которые можно преодолеть только после значительных логически-философских усилий.
Первую часть стоической диалектики, согласно изложению Диогена Лаэрция, составляет учение о звуках и их комплексах, о значении этих звуков и об их соотнесенности или несоотнесенности с объективно наличной предметностью (VII 55—62). Комплексы звуков здесь понимаются широко, начиная от их элементарной связности и кончая членораздельной речью человека в связи с построением речи вплоть до художественного ее оформления.
Вторая часть диалектики, которую можно отметить без особых трудностей,— это все рассуждения о так называемом lecton (XII 63— 70). Что такое это lecton? Это есть «высказываемое», но не в смысле объективно наличных вещей, о которых что-то высказывается, но некоторого рода представлений, т. е. это пока еще чисто умственный акт или какого-то рода мыслимая предметность. Диоген так и пишет, что ато есть «то, что составлено в соответствии с умственным представлением» (VII 63). Диоген, правда, не понимает того, что подобного рода стойческая концепция была большой новостью для античной философии. Характерно то, что, считая все телесным, стоики как раз именно «предметы высказывания» считали нетелесными (II 132, 166—170, 331—335 Агп.). Диоген Лаэрций не может разобраться в этой чисто смысловой предметности, но он несомненно о ней что-то слышал и даже счел нужным, правда весьма глухо, об этом сказать. И то, что дальше будет говориться о суждениях и умозаключениях, конечно, относится в первую очередь именно к этой чисто смысловой предметности, хотя иной раз в своих примерах Диоген и сбивается на объективно-вещественное понимание этого «предмета высказывания». В этом месте дается прежде всего учение о суждении и о его подразделениях.
Третью часть диалектики составляет учение о предмете высказывания, но уже в смысле учения об умозаключении и доказательстве (VII 71—83). Несмотря на некоторого рода неясности в выражении Диогена Лаэрция, можно сказать, что этот бестелесный «предмет высказывания» выступает здесь особенно ярко, а там, где определяется истинность и ложность, изложение Диогена Лаэрция подходит весьма близко к определению этих предметов в современной нам математической логике, т. е. истина и ложь определяются характером соотношения в самой же мысли, без ссылки на чувственный опыт. А там, где чувственный опыт как будто бы и привлекается к доказательству, как, например, при обсуждении принципов необходимости и возможности (VII 75), там требуется также обсуждение эмпирических фактов, т. е. опять-таки не сами факты свидетельствуют для стоиков об истине и лжи, но некоторого рода логическая обработка этих фактов.
Насколько Диоген Лаэрций как-никак все же убежден в уни- версальном характере стоического «предмета высказывания», показывает конец всего изложения диалектики, где говорится о том, что не только в логике, но даже и в этике и в натурфилософии эта смысловая предметность оказывается у стоиков на первом плане (VII 83).
Итак, вся стоическая логика в сравнении с обычными методами Диогена Лаэрция изложена у него, надо сказать, и достаточно подробно, и достаточно систематично. Об отдельных ляпсусах мы здесь не говорим.
4. Этика. Переходя к этической части философии стоиков, Диоген Лаэрций мало чем отличается от своей обычной методологии, хотя, несомненно, попытки более или менее выдержанной систематизации здесь все же имеются. Стоическая система дается в цельном и малоисторическом виде. Указания на расхождения между отдельными стоиками кое-где имеются, например в вопросе о разделении добродетелей (VII 91). О том, что стоицизм претерпел сильные изменения за свое вековое существование,— об этом ничего не говорится, кроме указания на Панэтия и Посидония, рассуждавших о добродетели более мягко, чем первоначальные стоики (VII 128). Особенно интересно то, что Диоген Лаэрций, не только доживший до начала неоплатонизма, но и в значительной мере его старший современник, ровно ничего не говорит о стоическом платонизме Посидония, т. е. о том этапе стоической философии, который является прямым предшественником неоплатонизма. Перечисление стоических учений в этике, кажется, не есть просто перечисление, но и некоторого рода последовательность, правда не везде отчетливая. Что же касается перечисления основных этических проблем самим Диогеном Лаэрцием (VII 84), то перечисление это вполне сумбурно. Но посмотрим, как Диоген Лаэрций фактически излагает этику стоиков.
Насколько можно судить, первая часть этого изложения, посвященная общему принципу стоической этики (VII 84 — 88), трактует проблему того, что сам Диоген Лаэрций называет труднопереводимым греческим термином horme; собственно говоря, это есть учение об основных импульсах жизни и бытия, или, можно сказать, о «побуждениях» (последний перевод указанного греческого термина звучит нетерминологично). Согласно стоикам, говорит Диоген Лаэрций, первым и основным импульсом жизни является самосохранение, потому что каждому живому существу важно сохранить себя, да и вообще «природа изначально дорога сама себе». Здесь у стоиков шла речь именно о самосохранении в противоположность принципу наслаждения (VII 85—86). Далее, жить по импульсам — это и значит жить по природе, как фактически и живут все животные, но человек — разумное существо, и потому жить по природе — для него значит жить согласно разуму (VII 86) и добродетельно (VII 87), т. е. согласно «общему закону», или «верному», «всепроникающему» «разуму» (logos), Зевсу (VII 88). Здесь достаточно правильно Диоген Лаэрций рисует исходный принцип стоической этики, хотя нам все же хотелось бы поподробнее узнать, что такое эти «верный логос», «общий закон», «всепроникаемость» и пр.
Второй частью стоической этики, согласно изложению у Диогена, является, по-видимому, учение о добродетели (VII 89 — 93). Здесь после определения добродетели как следования и частному в природе, и всему целому (с возможностью отклонений) и потому как счастья (VII 89) добродетели делятся на умственные (например, разумение) и «внеумственные» (например, здоровье), причем добродетели можно научиться (VII 90—91); таково же деление и пороков (VII 93).

В третьей части изложения стоической этики Диоген Лаэрций вполне правомерно расширяет проблему добродетели и порока до
степени учения о благе и зле вообще (VII 94—103). Благо для стоиков, конечно, равняется одновременно и разуму, и пользе (VII 94). После разделения благ и разделения зол, преимущественно ио признакам внешнего характера (VII 95), блага рассматриваются с точки зрения цели и с точки зрения средств; так же и зло (VII 96 — 97). В дальнейшем это разделение поясняется с перечислением элементов блага вообще: благоприятность, связующий характер, прибыль, удобство, похвальность, прекрасное, польза, предпочтительность, справедливость (VII 98-99).
Здесь дело, конечно, пе обходится у Диогена Лаэрция без случайности набора указанных элементов и не без их путаницы. С одной стороны, например, «совершенное благо они называют прекрасным», а с другой стороны, прекрасное было только что зачислено в область элементов блага вообще. С одной стороны, прекрасное определяется как числовая соразмерность, которая как раз и делает благо совершенным благом; а с другой стороны, прекрасное имеет четыре вида (справедливость, мужество, упорядоченность, разумность), которые с одинаковым правом можно было бы относить и к благу вообще, причем эти четыре вида прекрасного почему-то берутся специально из области человеческих поступков, и ни о какой числовой соразмерности здесь уже нет и помину. С одной стороны, прекрасное — похвально; а с другой стороны, и похвальное, и прекрасное являются элементами блага вообще (VII 100). Впрочем, и сам Диоген Лаэрций утверждает, согласно стопкам, что прекрасное есть благо, а благо есть прекрасное (VII 101). В таком случае по поводу эстетики стоиков, излагаемой у Диогена Лаэрция, можно только развести руками. К этому нужно прибавить, забегая вперед, еще и то, что в своем разделении всего на благо, зло и безразличное Диоген Лаэрций (или, может быть, действительно сами стоики) относит красоту именно к безразличному, т. е. совсем выносит ее за пределы блага вообще (VII 102—103).
Четвертую часть изложения стоической этики у Диогена Лаэрция мы находим в интересном учении о безразличном и надлежащем (VII 104 — 109). Оказывается, что кроме добра и зла, с такой подробностью только что описанных, имеется у стоиков какое-то «безразличное», куда относятся жизнь, здоровье, удовольствие, красота, сила, богатство, слава, знатность, равно как и их противоположности (VII 103 — 104). Безразличное — это то, что, взятое само по себе, «не приносит ни пользы, ни вреда», хотя при соответствующих обстоятельствах может приносить и добро и зло. В этой стоической проблеме безразличного нам представляется нечто интересное, подобное тому, что стоики находят безразличным и в логике. Здесь едва ли мыслится нечто просто нейтральное. Судя но перечислению примеров на безразличное, это последнее, несомненно, обладало в глазах стоиков и определенным положительным содержанием. Диоген не умеет сказать об этом поточнее. Но какая-то, пусть хотя бы и созерцательная, ценность этого безразличного и связанное с этой ценностью беспредметное любование на некое совершенство, как нам теперь представляется, у стоиков находило, для себя во всяком случае, самое определенное место.
481
16 Диоген Лазртский

Это доказывается еще и тем, что в дальнейшем изложении Диоген рисует это стоическое безразличное уже не такими абсолютно нейтральными чертами. Оказывается, стоическое безразличное было двух родов: предпочтительное и избегаемое (VII 105—107). При этом для проведения такого деления вводится понятие ценности. Предпочтительное — то, что ценно, а избегаемое — то, что лишено ценности. Ценность, прайда, определяется не очень ясно, но связь ценности с природным соответствием выдвигается вполне определенно (VII 105). Значит, по крайней мере хоть одна область безразличного имеет
у стоиков положительное содержание. Правда, н здесь дело не обходится без неясностей. К нашему полному удивлению, Диоген постулирует кроме предпочтительного и избегаемого еще нечто третье, которое есть не то и не другое. Однако никаких примеров на это безразличное, так сказать во второй степени, Диоген на этот раз совсем не приводит (VII 106). Отсюда, между прочим, у нас закрадывается сомнение и в правомерности вообще всех этих тройных делений, которые Диоген везде проводит. Было ли у самих стоиков такое дотошное деление каждой категории на три более мелкие категории, ей подчиненные, становится сомнительным.
В дальнейшем, рассуждая о благих и злых поступках, Диоген вводит еще одну стоическую категорию — cathecon (VII 107 — 108). Но тут он уже совсем беспомощен растолковать нам эту тонкую категорию. В данном случае стоики имели в виду поступки людей не в смысле безусловного исполнения или не исполнения законов, но в смысле исполнения законов в зависимости от сферы их применения, в зависимости от практических возможностей и в зависимости от тех усилий, которые человек должен употребить, чтобы выполнить разумное требование закона. Перевод соответствующего греческого слова как «надлежащее» хотя и является калькой греческого термина, но не выражает условности применения законов, без которой это «надлежащее» уже никак не отличалось бы от добродетели вообще (справедливость, мудрость и пр.).
Эту условную зависимость морального поступка от обстоятельств Диоген мешает нам понять тем, что и в этом «надлежащем» он видит просто требование разума. К тому же он весьма некритически эту условную законность, т. е. применение законов в зависимости от обстоятельств, опять-таки делит на безусловное надлежащее и на такое надлежащее, которое зависит от обстоятельств. Это вносит во все рассуждение логическую путаницу. Ведь все это «надлежащее» только тем и отличается от абсолютного долга, что оно есть долженствование в зависимости от обстоятельств. И тогда «безусловное надлежащее» просто оказывается непонятным. Его уже никак нельзя будет отличать от морального долга вообще. Правда, здесь у стоиков проводится тонкая категория, которую и сами-то они не всегда умели достаточно логично и понятно формулировать. А Диоген своими примерами просто запутывает все дело (VII 109).
Дальше следует то, что мы бы назвали питой частью изложения. Это, вообще говоря, учение о страстях (VII 110—116). Здесь употребляется такая масса терминов, что наша их критика потребовала бы от нас специального исследования и завела бы нас слишком далеко в сторону. Этого делать мы не будем. Укажем только на то, что страсти трактуются у стоиков, согласно изложению Диогена Лаэрция, большей частью интеллектуалистически, т. е. как проявление разума или неразумия, знания или незнания. Впрочем, этот интеллектуализм — явление общеантичное. Для исследования этики стоиков все эти терминологические и классификационные (часто псевдоклассифнка- ционные) наблюдения Диогена Лаэрция дают довольно богатый материал.
Наконец, шестая, по нашему счету, и последняя часть стоической этики посвящена у Диогена Лаэрция учению о мудреце (VII 117 — 131). То большое место, которое Диоген Лаэрций отводит этому учению, вполне соответствует тому, что мы знаем об этике античных стоиков. Стоический мудрец — это такой человеческий образ, который ввиду своей прямолинейности и несгибаемости вошел глубоко в историю не только античной культуры, но и всех дальнейших культур. И эту твердость, доходящую до бесчувственности и бездушия, эту пря- молинеііность, несгибаемость, твердокаменный характер стоического мудреца Диоген изображает достаточно подробно и даже систематически, давая вопреки своему обыкновению логически выдержанную концепцию. Как мы уже указывали выше, более мягкий характер древнего стоицизма, появившийся у Панэтия и Посидония (VII 128), тоже не укрылся от Диогена Лаэрция. Отметим также и то, что жесточайшую последовательность поведения стоического мудреца Диоген рисует с твердокаменной жесткостью, причем здесь формулируются, например, полная непогрешимость мудреца, неподверженность его никаким ошибкам, отсутствие у него всякой жалости к людям, полная бесстрастность и даже общность жен и детей для такого рода мудрецов.
В заключении своего анализа стоической этики Диоген Лаэрций (и почему-то уж чересчур кратко) говорит о политической доктрине стоиков, требовавшей смешанного государственного строя на основах монархии, аристократии и демократии (что именно это означает — непонятно). А также это заключение подчеркивает наличие еще многих других стоических учений, которые Диоген не стал излагать, и подчеркивается только основной и конспективный характер всего изложения (VII 131).
Что касается нашего собственного итога, то мы бы сказали, что у Диогена Лаэрция, насколько можно судить, какая-то последовательность изложения здесь все-таки соблюдается, пусть хотя бы иной раз и не без некоторой натяжки с нашей стороны. Начал Диоген свою стоическую этику с принципов самого общего характера, а именно с необходимости следовать природе и разуму, естественно перешел к учению о добродетели, сначала абсолютной, а потом относительной, и завершил анализом конкретного образа добродетели в виде стоического мудреца. Такую последовательность изложения, как мы уже много раз хорошо видели, вообще говоря, трудновато находить в обычных для Диогена Лаэрция историко-философских анализах. Обычная для Диогена сбивчивость и спутанность изложения тем не менее здесь часто остается налицо. Вопрос же о том, какая разница между стоической моральной строгостью и досократовской моралью, тоже чрезвычайно строгой, Диоген Лаэрций, конечно, и не думает ставить.
5. Натурфилософия. Перейдем к III разделу стоической философии, к так называемой физике, точнее, к натурфилософии (VII 132-160).
В начале этого раздела Диоген Лаэрций перечисляет основные натурфилософские проблемы стоиков, но, как это у него постоянно бывает, в своем конкретном изложении он или совсем не придерживается этого разделения проблем, или придерживается их приблизительно, так что и здесь читателю самому приходится устанавливать какой- нибудь план, чтобы не запутаться в понимании основного. По-видимому, план изложения стоической натурфилософии сводится к трем основным проблемам: мир, элементы и причины, как это гласит общее разделение у Диогена, которое он называет «родовым». С этим перепутывается еще и «видовое» разделение: начала, основы, боги, пределы, пространство, пустота (VII 132). Если исходить в основном из «родового» деления, то мы получаем следующее.
О мире в самом начале говорится кратко. Здесь имеются в виду пока еще астрономия в целом и судьбы мира во времени (VII 132 — 133). Дальше, минуя пока учение об элементах, Диоген переходит к учению о причине (VII 133), но это учение он излагает в данном месте чрезвычайно кратко и непонятно, сводя его то на медицинские, то на математические понятия. Что же касается третьего основного раздела, именно учения об элементах, то Диоген к нему переходит не сразу, а заговаривает раньше всего о началах (VII 134). По-видимому, заговорить ему здесь о началах нужно было для того, чтобы точнее определить понятие элемента. И действительно, начала у него — это, с одной стороны, деятельное (логос и бог), а с другой стороны, страдательное (вещество, или материя). Как мы увидим ниже, все состоит из слияния этих двух начал. Началам противоположны основы (VII 134 — 137): первые вечны и бестелесны, а вторые преходящи " обладают материальной формой, включая геометрические формы (VII 135).
Благодаря действию «бога, ума, судьбы и Зевса» в бесформенной материн возникают четыре основных элемента: земля, вода, воздух и огонь (эфир), из которых и состоит весь мир, начиная от земли и кончая небом (VII 136-137).
В дальнейшем Диоген опять возвращается к миру, но рассматривает его уже не в такой общей форме, как раньше, но с помощью достигнутых им категорий причины и элементов (VII 137 — 160).
В самом начале этого раздела даются как будто бы и те основные категории, которые подлежат здесь рассмотрению, а именно стоический космос, по Диогену, есть или бог, или мироустройство, 11ли соединение и того и другого (VII 137 — 138).
Но фактическое изложение проблемы мира едва ли подчиняется у Диогена этим трем категориям, а дается в спутанном виде. Из этого спутанного изложения видно, однако, что на первом плане у него не столько бог и не столько мироустройство, сколько именно соединение того и другого. Так, стоический бог определяется, по Диогену, как живое, разумное, мироопределяющее и бессмертное существо (VII 147). Но Диоген плохо себе представляет, что стоическое учение о боге очень далеко от какого-нибудь монотеизма. Ведь бог у него — это же и есть мир, а мир есть бог.
Как, например, определяется мир у стоиков? Вот слова самого же Диогена: «Мир — это живое существо, разумное, одушевленное и мыслящее» (VII 142). Чем же в таком случае отличается мир от бога у стоиков? Судя но изложению Диогена, понять это весьма затруднительно. Близко к этому также и определение природы у стоиков, хотя она есть у них истечение из бога его «семенных логосов» (VII 148). И хотя у Диогена несомненно имеется тенденция существенно отделять бога от мира, когда богу приписывается совершенно особая и внемировая качественность (VII 138), тем не менее эта качественность все же оказывается у него не чем иным, как качественностью именно мира. Божество разливается по всему миру теплым дыханием, являясь в основе своей каким-то «художественным первоогнем», так что «сущностью бога Зенон считает весь мир и небо», так же № Хрисипп, и Посидоний, а по Антипатру — это воздух и по Воэфу — круг неподвижных звезд (VII 147 — 148).
Поэтому пантеизм стоиков вполне несомненен; а если здесь проскальзывают черты теизма, то Диоген Лаэрций уж во всяком случае разобраться в этом не может, давая, например, определение судьбе почти то же самое, что и богу (VII 149).

У Диогена Лаэрция имеется намек также и на стоическое учение о материи, которая определяет собой существование всех конкретных вещей, но, взятая в самостоятельном виде, есть только бесконечная делимость вплоть до полной непрерывности (VII 150). Жаль, что стоическое учение о материи изложено у Диогена столь бегло и фрагментарно и вовсе не на том главнейшем месте, в котором эту материю и нужно было бы анализировать. При всем материализме стоиков (который, впрочем, у Диогена тоже намечается весьма неясно) тут промелькивает нечто вроде платоно-аристотелевского учения о материи. Но сравнить стоиков с Платоном и Аристотелем — сделать это Диогену Лаэрцию опять-таки совсем не но силам. Отметим большое внимание также и к проблемам стоической астрономии как в широком, так и в узком смысле слова (VII 140—146, особенно 144 — 146).
К этому общему учению стоиков о структуре мира-бога (VII 137 — 151) примыкают в дальнейшем метеорология (VII 151 — 154) и климатология (VII 155—156) и довольноярко выраженная материалистическая психология с физиологией (VII 156 — 159).
Изложение стоицизма в этой общей форме у Диогена Лаэрция заканчивается краткими сведениями о стоиках Аристоне (VII 160 — 164), Эрилле (VII 165-166), Дионисии Перебежчике (VII 166-167), Клеанфе (VII 168-176), Сфере (VII 177-178) и Хрисиппе (VII 179 — 201). В этом перечислении обращает на себя внимание то, что Клеанф и Хрисипп, бывшие основатели стоической школы, вместе с Зеноном Китайским помещены почему-то в самом конце всего рассуждения о стоиках. При этом сам же Диоген считает Клеанфа главой школы стоиков после Зенона (VII 174), а никакие учения его у Диогена не излагаются.
Что же касается Хрнсиппа, то опять-таки у Диогена Лаэрция говорится, что он был учеником Зенона Китийского и Клеанфа, но что потом от них как будто бы отделился (VII 179). Тем не менее и древность и современные нам ученые считают Хрисиппа одним из основателей стоицизма с приписыванием ему весьма тонких логико-математических учений. Да уж и один список трудов Хрисинна, приводимый у Диогена Лаэрция (VII 189 — 202), поражает нас еще и теперь глубиной, оригинальностью и разносторонним характером философии Хрисиппа, из которой Диоген Лаэрций умудрился сказать только одно то, что Хрисипп был великим диалектиком и что если бы боги рассуждали диалектически, то они рассуждали бы по Хрисипиу (VII 180). Но что это была за диалектика — об этом у Диогена Лаэрция ни одного слова.
А. Ф. Лосев
  1. См. выше, VI 93,- 248.
  2. Во II книге «Воспоминаний о Сократе» излагается длинная беседа Сократа с Аристиппом о наслаждении и умеренности.— 248.
  3. Игра слов: «Собачий хвост» (Киносура) — название мыса в Аттике. Смысл: «писано прихвостнем киника».— 249.
  4. Портик на афинской агоре, построенный в V в. до н. э. и расписанный лучшим тогдашним художником Полигнотом. По-видимому, при Тридцати тираинах это было место судебных заседаний и с тех пор избегалось.— 249.
  5. Притания — десятая часть афинского Совета пятисот (50 человек от одной из афинских фил), ведавшая делами в течение одной десятой части года,— род временного президиума афинского государственного совета.— 251.
  6. Последнее имя в главных рукописях пропущено. — 251.
  7. «Лекиф», в котором носили масло для притираний,— 251.
  8. Ср. Афиней. Пир Софистов XIII 563 е, 603 е, 607 е.- 251.
  9. По-видимому, «Аянт», 1142 — 1169,— две притчи об уважении к мертвым.— 253.

В подлиннике: «Даже слоги были бы короче» — слово pliilo- sophos состоит из одних кратких слогов.— 254.
    1. Евпирид. Умоляющие, 861--862. — 254.
    2. Ср. Аристотель. Никомахова этика, 1166 а 31.— 254.
    3. Насмешка над стоическим фатализмом,— 255.
    4. Намек на ославленное еще Гомером коварство финикийцев.—
    5. По Аммонию, софизм «Жнец» имел такой вид: «Если ты жнешь, то жнешь, а не «может быть, жнешь, может быть, нет»; если не жнешь, то не жнешь, а не «может быть, не жнешь, может быть, жнешь»; стало быть, никакого «может быть» вообще не существует, и все совершается только с необходимостью».— 255.
    6. «Труды и дни», 293—294. У Гесиода порядок стихов обратный.— 255.
    7. См. выше, VI, прим. 56,— 256.
    8. См. выше, II, 32,- 256.
    9. Преувеличение. Хронологические данные о жизни Зенона сбивчивы; наиболее вероятные из них см. в хронологической таблице,- 256.
    10. Несохранпвшееся песнопение поэта Тимофея. — 256.
    11. АПл. III 104,- 257.
    12. ПА VII 117. Кадм, брат Европы, основатель фиванскоп Кадмеи, считался изобретателем алфавита.— 257.
    13. ПА IX 496. Ср. выше, VI 14,- 257.
    14. ИА VII 118,- 257.
    15. Перевод по конъектуре Менагия, принятой Лонгом; возможна и конъектура «...а в своих распорядках...» (Апельт).— 258.
    16. См. ниже, IX 25- 29,- 258.
    17. См. ниже, VII 177-178,- 259.
    18. Нижеследующий компендий стоического учения, очень содержательный и толковый, составлен по какому-то учебнику приблизительно конца I в. до н. э.— 259.
    19. См. выше, И, прим. 101.— 261.
    20. В рукописях «в XII книге»; это чтение сохраняют Кобет и Апельт.— 262.
    21. Оговорка к предыдущему (см. VII 45).— 262.
    22. В рукописях «в XII книге»,— 263.
    23. Перевод по конъектуре Арнима hauton.— 263.
    24. Слово «море» в аттическом диалекте произносилось tbalatta, в ионийском — thalassa; слово «день» в аттическом — hemer, а в ионийском — Ьетегё,— 264.
    25. Посредством Антинатр называл наречие,— 264.
    26. Стих из неизвестной трагедии,— 265.
    27. Стихи — poiema,стихотворение — poiesis.—265.
    28. «Определение» — horos; «начертание» — hypographe. «Отдача собственного», т. е. формулировка собственного значения слова.— 265.
    29. В подлиннике — auletrispeptoke и auletrispeptoke («флейтистка упала», «дом трижды упал»).— 266.

4 Лакуна; по-видимому, следует читать: «иные — безличные, например «мне хочется»...».— 266.
      1. Т. е. возвратное действие, «средний залог».— 266.
      2. В отличие от «прямого падежа», именительного,— 266.
      3. Суждение — axioma, от глагола axioo — «сужу»,— 266.
      4. Стих из неизвестной трагедии,— 267.
      5. Лакуна в тексте,— 267.
      6. Гомер. Ил. II 434 и др.- 267.

Стих из неизвестной трагедии (речь идет о молодом Парисе- пастухе).— 267.
8 Стих из неизвестной комедии (Менандра?).— 267.
        1. В параграфе несколько лакун, восполняемых по смыслу; в конце параграфа возможна еще более обширная лакуна. О софизмах см. выше, II, прим. 101.— 271.
        2. Сомнительное чтение, перевод приблизительный,— 272.
        3. Тема знаменитого Клеанфова «Гимна Зевсу» (см. пер.

Г. Р. Державина,— «Сочинения», т. 2. СПб., 1865. с. 323).— 273.
        1. К своеобразному употреблению слова «величина» ср. Сенека, письмо 71: «Сократ говорил: истина и добродетель одно и то же. Как истина не может быть больше или меньше, так и добродетель. У нее есть собственная величина: полнота»,— 276.
        2. Может быть, вероятнее конъектура Арнима: «в полтора раза больше ячменя».— 278.
        3. Надлежащее — cathecon от catheco.— 278.
        4. Намек на миф об Эдипе, — 279.
        5. Несвязность текста позволяет предполагать здесь лакуну (Рен- ске).- 279.

67 Гомер. Ил. 1 81-82,- 280.
          1. Игра слов в подлиннике: terpsis (распущенность) — trepsis (разворот).— 280.
          2. Город близ Александрии — указание на то, что пересказываемый Диогеном Лаэртским стоический учебник был александрийского происхождения.— 282.
          3. Хароновыми пропастями назывались в Греции расселины в земле с ядовитыми испарениями.— 283.
          4. Интерполяция. — 285.
          5. Или «о мире и о пустом пространстве» (параллельное место в словаре Суды). — 285.
          6. Интерполяция в поздних рукописях,— 286.
          7. Перевод по чтению Арнима вместо рукописного «все это», сохраняемого Лонгом,— 288.
          8. Обычное античное представление об испарении как о «питании огня влагою».— 289.
          9. Таз с водой, отражающей небо, употреблялся греческими астрономами, чтобы наблюдать за движением солнца, не ослепляясь его блеском,— 289.
          10. Фантастические этимологизации и метафоризации, нередкие у стоиков.— 289.
          11. Лакуна, восполняемая Арнимом по параллельному месту из Аэтин.— 291.
          12. Лакуна, восполняемая по словарю Суды.— 291.
          13. Искуснический огонь — руг technikon; дыхание — pneuma.—

292.
          1. Стих из неизвестной поэмы (о Полифеме?).— 294.
          2. АПл. V 38.- 294.

lt;3 Пародия на «Илиаду» III 196 (об Одиссее).— 296.
            1. Ошибка: Еврипид. Орест (а не «Электра»), 140,— 297.
            2. Гомер. Од. IV 611,- 297.

,6 Стих из неизвестной трагедии (или комедии?).— 297.
              1. Интерполяция с ошибкой (возраст Зенона указан но VII 9, а не по VII 28).- 298.
              2. АПл. V 36,- 298.
              3. Легенда о том, что Клеанф был борцом, а Хрисипп — бегуном, по-видимому, сложилась из метафорического сравнения их философских манер,— 299.
              4. Парафраз стихов Кврипнда («Орест» 540—541): «...мне не везет на дочерей, я знаю» — слова Тиндара,— 300.
              5. Еврипид. Орест 253-254,- 300.
              6. Гомер. Од. X 495 (О Тиресии в подземном царстве).— 301.
              7. Пословица; ср. выше, IV 62,— 301.
              8. Здание для музыкальных состязаний к югу от афинского акрополя.— 301.
              9. ПА VII 706.- 301.

86 Все это — варианты софизмов «Никто» и «Рогатый» (см. также прим. 104 к кн. II).- 302.
8 Конец книги утрачен: не сохранилось окончание каталога сочинений Хрисиппа и биографии позднейших стоиков, перечень которых (достигающий I в. н. э.) сохранился в одной из рукописей: Зенона Тарсийского, Диогена Вавилонского, Аполлодора, Боэфа, Мне- сархида, Мнесагора, Нестора, Басилида, Дардана, Антипатра, Гераклида, Соснгена, Панэтия, Гекатона, Посидония, Афинодора I, Афинодора II, Антипатра, Ария и Корнута.— 306.
<< | >>
Источник: А.Ф. ЛОСЕВ. Диоген ЛАЭРТСКИЙ. О ЖИЗНИ, УЧЕНИЯХ И ИЗРЕЧЕНИЯХ ЗНАМЕНИТЫХ ФИЛОСОФОВ. Второе, исправленное, издание академия наук ссср. институт философии. издательство « мысль » москва —1986. 1986

Еще по теме книга седьмая:

  1.   12. И относительно книг «Никомаховой этики»  
  2.   9. К книгам «О душе»...  
  3.   КНИГА СЕДЬМАЯ
  4.   КНИГА СЕДЬМАЯ
  5.   КНИГА СЕДЬМАЯ
  6. КНИГА СЕДЬМАЯ
  7. КНИГА СЕДЬМАЯ
  8. КНИГА СЕДЬМАЯ
  9. КНИГА СЕДЬМАЯ
  10. КНИГА СЕДЬМАЯ
  11. книга седьмая
  12. КНИГА ПЕРВАЯ