<<
>>

ДЕЛО ИГУМЕНЬИ МИТРОФАНИИ

Ox эта гласность — ее превращают во зло.

Игуменья Митрофания

5—19 октября 1874 года в Московском окружном суде с участием присяжных заседателей слушалось дело по обвинению в подлогах, мошенничестве, в присвоении и растрате чужого имущества начальницы Московской епархиальной Владычне-Покровской общины сестер милосердия и Серпуховского Владычного монастыря игуменьи Митрофании и купцов П.

В. Макарова, А. П. Ma- халина, Я. Г. Красных, зубного врача Л. Д. Трахтенберга за соучастие в этих преступлениях.

Игуменья Митрофания (в миру баронесса Прасковья Григорьевна Розен) родилась в 1825 году в семье генерал-адъютанта Розена. B детстве играла с великими князьями. Затем ее отец был переведен командующим Кавказским корпусом, и несколько лет семья провела в Тифлисе. Возможно, представление о вседозволенности и пренебрежительное отношение к закону она приобрела в семье. Характерно, что ее отец был освобожден от должности командующего Николаем I во время его поездки на Кавказ за попытки прикрыть преступления своего зятя, мужа сестры П. Г. Розен князя Дадиани. Молодость Прасковьи Розен прошла так же, как у всех девушек большого света: основная часть времени отдавалась балам и приемам. Правда, еще она была хорошей наездницей и занималась живописью. По ее словам, она была одной из любимых учениц художника Айвазовского. Под влиянием некоторых случайных обстоятельств она постепенно стала вовлекаться в духовную и благотворительную деятельность церкви. B 1854 году постриглась в монахини, а в 1861-м посвящена в игуменьи Серпуховского монастыря. Она энергично руководит вверенной ей обителью, многое делает для

Игуменья Митрофания.

повышения материального благосостояния монастыря, организации школы и больницы, преступая при этом и закон Божий, и закон государственный.

Обвинение против игуменьи выдвинули трое потерпевших: Медынцева, Лебедев и Солодовников.

Медынцева состояла под опекой, которая была учреждена по требованию мужа из-за ее постоянного пьянства и расточительного образа жизни. Желая освободиться от опеки, Медынцева искала поддержки у игуменьи Митрофа- нии. Ho та, не сделав для Медынцевой фактически ничего, обманным путем получила с нее с помощью Макарова и Трахтенберга долговых обязательств на имя Трахтенберга, Махалина и Красных на общую сумму 300 тысяч рублей. Bo время следствия выяснился и факт подделки игуменьей векселей на несколько десятков тысяч рублей петербургского купца Лебедева, которого она знала по совместной деятельности в Петербургской общине сестер милосердия. И наконец, игуменья Митрофания была уличена в вымогательстве денег и подделке подписей на векселях и других документах купца Соло- довникова, который обратился к ней с просьбой защитить его от обвинения в скопчестве. После смерти Солодовникова она предъявила его наследникам иск на сумму 460 тысяч рублей, но гражданский суд этот иск отклонил, так как вызывали сомнения представленные истицей документы.

Дело слушалось под председательством П. А. Дрейера. Обвинение поддерживали прокурор Жуков и товарищ прокурора Смирнов. Поверенными гражданских истцов выступили А. В. Лохвицкий, Ф. H. Плевако, M. Ф. Громницкий и др. Игуменью Митрофанию защищали присяжные поверенные С. А. Щелкан и С. С. Шай- кевич, Махалина — присяжный поверенный В. M. Пржевальский.

Речь поверенного гражданского истца присяжного поверенного Ф. H. Плевако

Господа судьи, господа присяжные заседатели! Пришло время свести счеты игуменьи Митрофании по делам с Солодовниковым и Медынцевой, за которых я пришел ходатайствовать на суде. Пришло время решить: клевета врагов или темнота собственных поступков привели игуменью и весь этот штат на скамью подсудимых. Десятидневное, доказанное вашими запросами, внимание к делу обязывает меня щадить ваше время, и вы позволите мне прямо вступить в середину этого дела, прямо заняться решением существенного вопроса процесса.

Хороши ли документы, написанные от имени Медынцевой, не взяты ли они задними числами, когда она была под опекой, выманены путем обмана и пущены в свет с целью разорить ее?

Ha этот вопрос нет возражения.

Особенность процесса Медынцевой в то'м и состоит, что подсудимые не отвергают обмана, только стараются свалить зло с одной головы на другую. От хорошей вещи, от честного дела никто не отказывается; хорошую вещь не прочь иметь и тот, кому она не принадлежит. A здесь мы видим не то: всякий чуждается этих векселей. Спрашиваем Трахтенберга: «Ваши эти векселя?» — «Нет, нет, это матушка мне их дала». Спрашиваем Красных: «А на ваше имя писанные — ваши?» — «Нет, мне матушка велела написать, я написал и ей отдал». Макаров тоже отмахивается рукой в ее сторону, а игуменья, в свою очередь, валит вину на Макарова, Трахтенберга и Толбузина...

Есть векселя, писанные на подрядчиков общины и на монахинь, но и те в один голос отвечают, что с Медынцевой векселей не брали, дел не имели и что до опеки она была им неизвестна. Казалось бы, при таком порядке вещей следствие должно было остановиться на тех, на чьи имена писаны векселя. Ho, к чести правосудия, оно не оставалось на внешности, на орудиях преступления; оно проникло вглубь, отыскало действительных виновников, отыскало душу преступления и предложило труды свои вашему вниманию. Следствие доказало вам, что было время, когда Медынцева, отданная под опеку, жила у игуменьи Митрофании и подчинялась ее влиянию. Защита не оспаривает подобной черты характера Медынцевой и в течение этих дней очень часто обращала внимание на то, что и сейчас Медынцева подчиняется слепо влиянию тех, кто ее окружает и кому она верит. Медынцева была такой и тогда, и игуменья имела все средства взять с нее бланки. Ho когда они взяты? Обвинение предполагает, что это случилось в квартире Трахтенберга, когда взяты были с нее подписи на продолговатых белых бумажках. Я не стану поддерживать этого положения. Медынцева, с полной откровенностью показавшая о деле, что она помнит, рассказала, что всегда и везде бесконтрольно подписывала все, что ей приказывала игуменья; но, рассказывая, что она помнит, она сочла долгом не утверждать того, что эти белые бумажки были векселя.

He уловив момента, когда были взяты бланки, обвинение и потерпевшая сторона ничего от этого не теряют. B дальнейшей судьбе векселей, в их пользовании и способе обращения их выясняются люди, кому эти векселя были надобны, и средства, какими они пользовались при этом.

У нас факт, что текст векселей в большинстве написан измененной рукой игуменьи, в чем она здесь созналась, хотя и отрицала это на следствии, — факт, что они написаны на имя ее послушниц, на имя ее подрядчиков и ее спутников в делах — Махалина, Трахтенберга. Каким же образом могло случиться, что обманывали Медынцеву Трахтенберг и Толбузин с Макаровым, а на векселях появлялись не отвергаемые ее послушницами безоборотные бланки и собственноручные тексты игуменьи? Игуменья говорит, что тексты и бланки были заранее написаны для дел Смирновых, что эти тексты и бланки исчезли и ими злоупотребили ее бывшие друзья и ближние. Неправдоподобное объяснение! По делу Лебедева игуменья

Ф. Н. Плевако.

говорила другое, что она, напротив, любительница на случай нужды брать с купцов бланки без текста, а здесь уверяла, что у нее заранее заготовляются, на случай надобности, тексты без всяких подписей.

Затем, есть или нет правды в объяснениях игуменьи о похищении бланков, но написанные задним числом и выманенные у Медынцебой подписи на векселях в начале 1873 года все собираются в руках игуменьи. Это время сушкинской сделки. Она очень характерна. B ней мы увидим всех действующих лиц этой обирающей Медынцеву компании и единодушную работу для этой цели.

Из слов Ушакова вы знаете, что на 150 тысяч рублей векселей Медынцевой он свез к Сушкину. Сушкин не изу- млялся, не сомневался: от игуменьи он уже знал о товаре, ему предложенном. За векселя он заплатил полтину за рубль, заплатил товаром, который ценил втридорога; и свидетели обвинения, и свидетели защиты единогласно свидетельствуют о чудовищном барыше, о ростовщической жестокости Сушкина, который захотел попользоваться 150 тысячью рублями Медынцевой, заплатив за это много-много по 30 или 35 копеек за рубль. Куда же пошли вырученные деньги? B общину и к Макарову Из чего состояли векселя? Из векселей руки Митро- фании и прибавленного десятого векселя, писанного на имя Яненко, свояченицы Макарова. Эта Яненко признает, что она писала его по просьбе Макарова. Прежде она говорила, что подпись Медынцевой уже была, на суде она отступила от прежнего показания, она сказала, что, когда текст был написан, подписи не было. Мы не верим этому; это показание подделывается под объяснение Макарова, на суде утверждавшего, что этот вексель без подписи он вручил игуменье, а та уже добыла подпись Медынцевой. Мне кажется до очевидности ясным, что Макяров был владельцем этого векселя, что он просил Яненко, как она и показала на следствии, вписать текст. Зачем же он попал к нему? Да недаром же Макаров, опекун Медынцевой, помогал игуменье и Сушкину обобрать Медынцеву. Что за бескорыстное служение злу! И вот вексель на имя Яненко и часть денег, уплаченных Ушаковым Макарову и Порохонцеву, обличают Макарова. Нет сомнения, что бланк Медынцевой есть дар, предложенный Макарову за содействие при сбыте векселей опекаемой. И поработал Макаров! B опекунских бумагах мы читаем запрос Сушкина о достоинстве векселей Медынцевой; такой же запрос опекуна Медынцевой и ее покорное признание, что эти векселя действительны и писаны в 1869 и 1870 годах, до опеки. A ведь о том, что эти векселя дурны и эта подписка Медынцевой неверна, никто не спорит. K чему же было лгать себе во вред Медынцевой? Подписка эта могла быть взята или принуждением, или на заранее подписанном бланке, данном Макарову. Ho Медынцева не обвиняет Макарова в принуждении и взятии бланков; следовательно, этим материалом его ссудила та личность, которая владела такими бумагами, а личность эта — игуменья, по свидетельству ряда лиц, здесь допрошенных.

Этим работа не кончилась. Домашние подтверждения недостаточны для Сушкина, и Макаров задумал взять с Медынцевой подтверждение нотариальное, чтобы ни время, ни место взятия бумаги не подлежали сомнению. Является к Медынцевой нотариус Подковщиков и берет заявление. Макаров сидит уже у Медынцевой и дает ей совет подписать заявление, обнадеживая ее ничтожностью этой бумаги. Никого другого, кто бы, по- видимому, от игуменьи дожидался этой бумаги, нотариус не видел. Кто же, как не Макаров, брал эту бумагу?

A в это время не дремлет и игуменья. Обеспеченная первым завещанием Медынцевой, совершенным у нотариуса Рукавишникова, в пользу общины, игуменья заменяет это завещание другим. Медынцева едет в Серпухов и при участии священников Владычного монастыря в качестве свидетелей совершает завещание, где специально подтверждает свои до опеки данные долги, долги, которых, по общему сознанию всех, не существует. He Медынцевой нужна была эта ложь, а тем, кого это касалось. Что завещание есть дело игуменьи, это несомненно; оно у нее и хранилось до сих пор. Что этим завещанием- укреплялись интересы Сушкина — ясно; что с этой целью оно писалось — несомненно. Значит, в СерГіухове хлопотали о Сушкине и интересовались им.

Получив эти векселя, Сушкин хорошо понимал, что они низкой пробы. Как же поправить дело? Придумано недурно: Сушкин, старожил московский, хорошо знающий, что Медынцева живет в Москве, знающий это от ее опекунов, с которыми вел переговоры до покупки векселей, вдруг усылает векселя для взыскания в Курск, Орел и Тамбов. Переезжая из города в город, его услужливый поверенный заявляет, что Сушкину неизвестно местожительство Медынцевой, и вызывает ее через «Сенатские ведомости». Кто из граждан читает эту газету? Никто. Пройдет срок, и вот по закону суды постановят заочное решение, оно войдет в законную силу. Сушкину выдадут исполнительные листы, с которыми уже спорить нельзя, и деньги отдать придется. Ho, к счастью, в лице опекуна Гатцука и поверенного Иванова Медынцева встретила защиту. Было доведено до сведения властей о подковщиковской бумаге, и приняты законные меры к уничтожению вредных последствий. Тогда пошла другая работа, направленная к тому, чтобы устранить вредных людей, а вредные люди те, кто мешает обобрать Медынцеву. Вы знаете, что старались сместить Гатцука: именем Медынцевой, без ее воли, уничтожают в «Полицейских ведомостях» доверенность, данную Иванову. «За что же вы лишаете меня полномочия, не я ли спас вас от разорения, задуманного Макаровым?» — спрашивал он доверительницу. Она изумлена. Она этого не делала. Тогда делается в газетах новая публикация, и обнаруживается ложь первой. Что же делает Макаров? Он спешит заявить, что первая публикация была искажена, что типография ошиблась. Публикация эта делается от имени типографии, вроде извещения об опечатке. Ho кто не видывал, кто.не читывал «Полицейские ведомости»? Скажите мне, случалось ли вам встретить редакторские поправки в этой газете? He помню такого случая. Поэтому та особая щепетильность, с какой исправляется первая публикация Медынцевой, не есть ли дело Макарова, который увидел, что он нарвался в этом деле?

Я думаю, что дело Сушкина — общее дело игуменьи и Макарова.

Векселя на имя Красных носят тот же след работы игуменья и Макарова. Красных признался, что игуменья упросила его написать текст, указывая на благо общины; игуменья факта не отвергает. A по передаче этих векселей какой-то госпоже Тицнер, по словам того же чистосердечно признающегося Красных, ведь уже не игуменья, а Макаров потребовал расписки о продаже векселей и получении расчета.

Кроме Тицнер оказались векселя еще на имя несуществующего лица Карпова. От Карпова они переходят к какому-то Мейергейму. Где этот Мейергейм? Кто он? Этого, как и личности Тицнер, мы не могли узнать. Вообще, кроме Сушкина, характер которого и жадность к наживе мы достаточно изучили и которого смерть освободила от ответственности, прочие владельцы куда-то скрылись, куда-то бежали. Темные люди... Они охотно вступили в темное дело и скрылись от опасности, выдав одну игуменью, рассчитывая, не спасет ли ее сан и положение, не удастся ли ей каким-нибудь способом обмануть правосудие и выйти чистой. A если это свершится? О! Тогда выползут они из своих нор и, осмеивая слабость правосудия, начнут рвать в куски чужое добро и уже не спрячутся, а гласно будут заявлять свое местожительство, может быть, придадут ему блеск и роскошь на добытые средства.

Ho довольно об этом. Темное происхождение и ничтожность добытых обманом векселей явны, явно и участие подсудимых. Оно вызвало со стороны Сиротского суда преследование, к нему присоединилась Медынцева. Началась борьба. И какие же средства для этой борьбы затеяла игуменья?

Игуменья подрывает значение следствия тем, что поданная Медынцевой жалоба писана не ею, а мной, а ею подписана. Да, это так. Ho что же из этого? Разве просьбы, подаваемые суду, пишутся теми, кто подписывался? Разве вы, являясь к вашему поверенному или знающему законы человеку, заставляете его под ваш диктант писать нужные бумаги? Вы излагаете ваше желание, просьбу, обстоятельства, а знающий человек или ад- вокат даСт отделку или форму бумаге. И мне странно, что на это обращено внимание ваше не только подсудимыми, но и защитой игуменьи. Разве в вашем портфеле о вашей деятельности нет таких случаев, разве вы стесняете себя способом выражения неразвитых просителей, заявляющих свои справедливые, но неловко выраженные просьбы? Адвокат не писарь: он обязан согласовываться с желанием, а не развитием клиента.

Защита подрывает дело, указывает на нравственные недостатки таких свидетелей, каковы Толбузин и Ефимов, и ставит это в укор обвинению. Да разве они — основа дела, разве на них держится дело и наше требование? C доверием к Толбузину мы не относимся: два года приближенный игуменьи, два года — наперсник ее торгово-промышленных тайн, пособник ее в делах Медынцевой, мог ли он остаться добросовестной личностью? Он — улика, живое обличение игуменьи. Он страшен нам, и опека ни минуты не сомневается в его вредном влиянии на Медынцеву. Ho на суд нельзя тянуть человека нехорошего, пока не- уловят его в делах. A ведь Толбузин именно и стоит в таком положении. Говорят, что ему и Трахтенбергу дан был вексель на 6 тысяч рублей от имени Медынцевой. Ho ведь вексель этот нашелся не у него, а у игуменьи и написан он на имя одного Трахтенберга. Он сознает, что расписку в 6 тысяч рублей игуменья просила его написать на его имя, но мы ее не могли найти. Словом, пока Медынцева была в руках Макарова и игуменьи Митрофании, явилось на сотни тысяч векселей, а теперь, пока не оторваны еще от Медынцевой Ефимов и Толбузин, никаких обязательств не появляется.

A если эти люди, обойдя бдительность теперешней опеки, сумеют воспользоваться Медынцевой, то разве сегодня же закроется суд на Руси? Уйдете вы домой, на ваши места сядут другие; вот эта решетка и скамья подсудимых не уберется, мы не устанем просить тех, кто займет ваши судейские места, о законности и правосудии. Новая опека — опека энергичная. C передачей в руки ее дел Медынцевой судебная власть встретила поддержку и ни малейшего противодействия. Медынцева в первый раз спокойна и довольна ею. Начинать же с Толбузина и Ефимова было бы бестактно. Это маленькие и неопасные злодеи.- Преследуя маленьких, мы даем дерзость большим, а справившись с большими, до маленьких дойти всегда успеем. Когда, войдя в кладовую, хозяин выгоняет тайно забравшихся крыс, и мыши разбегутся по норкам...

Далее адвокат разобрал показания инокинь и показаниям монахинь Магдалины и Зинаиды противополагал показание монахини Феодосии.

...Она сперва дала благоприятное для игуменьи показание, но затем, мучимая совестью, показала следователю, что она боялась депутата от духовного ведомства, оттого и говорила, что вексель Медынцевой она писала по приказанию игуменьи. Ee слова: «Я в монастырь пошла не для того, чтобы лгать»; ее слова: «Я под присягой лгать не могу...» — какой укор игуменье, какое обличающее тайну ее обители слово!

От тех показаний, в которых есть все, кроме правды, как разнится свидетельское показание архимандрита Григория! Вот свидетель не из подвластных игуменье Митрофании, свидетель, носящий на себе высокий сан монашества и долг священства. Глядите, как он держит себя на суде. Одно его слово за игуменью могло бы поколебать обвинение, но он дорожит правдой и поэтому ничего полезного не может сказать для обвиняемой. Той же правдой дорожит и выше его стоящий архипастырь митрополит Иннокентий, письмо которого мы прочли вчера. Каждое слово, каждое выражение его знаменательно. Вы помните, что игуменья, по словам владыки, два раза привозила к нему Медынцеву. «Раз она была одета, — говорит митрополит, — неприлично, крайне бедно, а другой раз прилично». Слышите: не успела еще сшить ей приличного платья, а везет уже к владыке. Зачем такая торопливость? Ответ в том#же письме. «Игуменья,— продолжает архипастырь, — сказала, что Медынцева жертвует общине дома», что Медынцева подтвердила. Вот зачем ее возила игуменья Митрофания. He успела одеть, а уже берет с нее дом. Заметьте еще, что у владыки эта словоохотливая женщина, которая здесь говорила так много о себе, о своей опеке, молчит и только подтверждает чужую речь — речь игуменьи. Слышите ли вы в этом ту деятельность, которую мы и доказываем, что игуменья держала Медынцеву в руках и заставляла ее только подтверждать ее слова, запрещая всякую от себя исходящую беседу, всякое проявление своей личной воли?

Вот когда началось дело с Николаем Медынцевым, когда он ценой дома в 125 тысяч рублей и обязательств на 50 тысяч рублей купил право говорить с матерью, игуменья действует иначе: Николая Медынцева она с собой не везет к владыке, а, по словам письма, только доносит о нем архипастырю. Обвиняемая знала, что он скажет, почему он решился на вынужденную жертву, и что архипастырь не похвалит затей игуменьи.

Указав еще на несколько данных по делу против подсудимых, адвокат так заключил свою речь по делу Медынцевой.

Неприглядная картина рисуется пред вашими глазами, когда мы вспомним все, что проделывалось с этой женщиной и кем проделывалось! Игуменья — душа этого дела; темные личности вроде тех, кого она привела с собой на скамью, и тех, чьи имена так часто повторялись на суде — Фриденсоны, Сушкины, Тицнеры, Мейергей- мы, — ее друзья и сообщники сомнительных денежных сделок. Инокини — векселедержательницы и бланкоподписательницы и потом услужливые ее свидетельницы на суде, и какие, к стыду своему, свидетельницы! Верь после этого внешности! Путник, идущий мимо высоких стен Владычного монастыря, вверенного нравственному руководительству этой женщины, набожно крестится на золотые кресты храмов и думает, что идет мимо дома Божьего, а в этом доме утренний звон подымал настоятельницу и ее слуг не на молитву, а на темные дела! Вместо храма — биржа, вместо молящегося люда — аферисты и скупщики поддельных документов, вместо молитвы — упражнения в составлении вексельных текстов, вместо подвигов добра — приготовление к ложным показаниям, — вот что скрывалось за стенами. Стены монастырские в наших древних обителях скрывают от монаха мирские соблазны, а у игуменьи Митрофании не то. Выше, выше стройте стены вверенных вам общин, чтобы миру было не видно дел, которые вы творите под покровом рясы и обители!

Игуменья говорит: «Не для себя, для Бога я делала все это!» Я не знаю, для чего совершали это ограбление, но Богу таких жертв не надо. Каинова жертва не может быть Ему приятна; лепта добровольного приношения вдовицы Ему лучше золота фарисейского. Ей это известно лучше нас, так пусть же не прикрывается она этим, пусть кощунством не обморачивает умы. Пусть ее дела во всей наготе своей свидетельствуют на нее и на друзей ее!

Солодовниковское дело, этот венец дел игуменьи, по выражению обвинительной власти, имеет ту особенность, что подсудимой не на кого сбрасывать вины. Люди ме- дынцевского кружка давно оказались ненадежными, дерзость преступления могла смутить преданных ей инокинь; пришлось все совершить одной, доверив лишь часть тайны Махалину. Если же сбрасывать вины не на кого, то осталось одно средство — отрицать преступление, отрицать до крайности, с невозможной, раздражающей смелостью, отбиваться средствами отчаянной схватки, которые сами по себе обличают подсудимую в том, в чем ее обвиняет прокуратура и за что преследуем мы. Вы слышали, что чудовищная масса векселей на 460 тысяч рублей, ряд расписок на 35 тысяч рублей, на 50 тысяч рублей, на 200 тысяч рублей, две по 250 тысяч рублей и, наконец, расписка на 580 тысяч рублей — вот творение ее рук. Сумма, далеко превышающая все состояние Соло- довникова, — вот приписываемая ему жертва. Сотни писем и записок, будто бы им писанных, писанных, когда он еще был жив, и направленных на то, чтобы подорвать настоящее дело, — вот средства ее борьбы.

Мы усомнились в этой жертве и начали борьбу. Что же сказало следствие в нашу защиту?

Обзор документов, сделанный вами и экспертизой, показал, что мы имеем дело с подлогом. Вы слышали слово экспертов: никогда еще на суде не раздавалась такая энергичная, такая богато мотивированная речь сведущих людей по этого рода делу. Потратив несколько дней напролет на самое тщательное изучение рукописей настоящего дела, оказав своими ответами по делу Лебедева и по вопросу о сличении почерков игуменьи на разных векселях осторожность, они резко и решительно высказались о подлоге документов Солодовникова и его писем. Литограф Бекан взялся на суде публично изложить ход мысли экспертов и указать на материалы, которые дали основание их мнению. Он чертил вам буквы, как их пишет Солодовников и как они написаны в подложных бумагах, и вызывал защиту указать отступления или исключения. Она не нашла их. Он открыл вам, что под подражанием руке Солодовникова, старческой, дряблой, но весьма оригинальной, скрывается рука, пишущая прекрасно, владеющая почти искусством каллиграфа. To же сказали и другие эксперты. Они сказали и доказали вам, что, кроме неумения писать, Солодовников не знал и правописания, и привели рельефные примеры на словах «генварь», «дикабрь», которые написаны правильно лишь в документах игуменьи. Они указали вам, что Солодовников писал свое отчество всегда «Грасимович», сливая оригинально букву «е» и букву «р» в одну букву, а на подложных документах везде написано «Герасимович». Эти указания весьма важны. B самом деле, отчего Солодовников, всегда пишущий одним почерком, только для игуменьи переменил его, отчего, всегда пишущий не-

Прошение игуменьи Митрофании в Петербургский окружной суд.

правильно, только для игуменьи Солодовников пишет и отчество свое, и название месяцев безупречно в грамматическом отношении? Ответ один — оттого, что не Co- лодовникова, а чужая рука, умеющая писать как каллиграф, знающая грамматику, потрудилась за него.

Хорошо пишущий может еще иногда писать дурно, но чтобы Солодовников, до 70 лет писавший дурно, связно, так, что трудно читать, вдруг бы с 18 декабря 1870 года по 5 января 1871 года стал писать каллиграфически — это невозможно и прямо изобличает подделку. Точно так же вдруг появившаяся грамматическая правильность в названии месяцев, правильность, исключительно замеченная в документах игуменьи и не повторяющаяся в современных подделке бесспорных документах, может быть объяснена лишь преступным происхождением докумен- тов.А характерная манера писать «Грасимович» вместо «Герасимович» разве не улика? Правда, защита обращала ваше внимание на то, что подделыватель не станет настолько свободно отступать от оригинала. Ho защита забыла, что единственный бесспорный документ — расписка в 6 тысяч рублей, бывший в руках игуменьи и подписанный именем, отчеством и фамилией, был ею подан ко взысканию еще в 1871 году, при жизни Солодов- никова, когда о подделке она еще и мысли не имела, оттуда он, оплаченный тогда же, перешел к нам, и у игуменьи не было подписанного отчеством оригинала. У нее оставались письма Солодовникова, которые ей и служили оригиналами, а в письмах отчеством не подписываются; вот почему ей слово «Герасимович» пришлось воспроизводить по отдельным буквам и оно изобличило ее.

Ha экспертизу, конечно, будут нападки, будут говорить: что за наука чистописание! Ho, госпОда, не всегда научные сведения необходимы для суда; бывают предметы и вопросы, где спорный вопрос есть вопрос ремесленный, где хороший мастер — лучший эксперт дела. Едва ли портной не лучше всех решит вопрос о прочности шитья; едва ли мастер фабрики не лучше всех укажет достоинства и недостатки изделий, которые он производит. Чистописание — не наука, письмо — не премудрость, но все же никому, как лицам, занимающимся обучением письму, исправлением почерка, лицам, постоянно воспроизводящим в качестве граверов и литографов чужие письмена, так не знаком навык видеть малейшие особенности почерка и находить сходство и несходство в сравниваемых рукописях. Бекан — эксперт, вызванный самой защитой, сверх того доказал, что может сделать любовь к делу и добросовестное исполнение обязанности; он показал, что не сразу, не с первого впечатления, а по сличению и сравнению всех особенностей, давая заключение о деле, экспертиза письма может иметь убеждающее значение в процессе. Сама защита почувствовала силу этой экспертизы и прибегла к решительному испытанию ее: с разрешения суда она предлагала г. Бекану несколько действительных и фальшивых писем Солодовникова, с тем чтобы он различил их, и вы помните, с каким торжеством вышел из этой борьбы эксперт. Ha такую экспертизу можно положиться. C знанием она соединила и нравственное достоинство: энергичные, прекрасно мотивированные ответы ее говорили ясно, ЧТО МЫ ИМЄЄ' дело C ЛЮДЬМИ, убежденными B правоте своего мнения. От еДИт ногласной экспертизы отделился только один Михайлов. Один он твердил, что везде и во всем он видел полное сходство. Почему, невольно задавали мы вопрос, вы держитесь особого мнения? Ho ответа не получали. Его письменное мнение лишено было всякой попытки на определенность, его ответы вы сами помните. Когда же после Бекана предложили и ему объяснить ход его мыслей, то он для объяснения своего мнения Тіредставил предположения о том, что Солодовникову кто-то указывал, как писать отчество, когда он писал векселя игуменьи, что расписки он списывал с какого-то оригинала, словом, ряд таких выводов, которые не решалась поддерживать даже сама обвиняемая. Я не верю этому эксперту, да и вы не поверите. Экспертиза требует двух качеств: знания дела и добросовестности. Без знания невозможно ее производить, без нравственных качеств невозможно ручаться за соответствие ответа эксперта с тем, что он видел на самом деле. Обоими ли этими свойствами обладает Михайлов, вам то подскажет ваша совесть.

Ho довольно об экспертизе: и без нее, если бы ее вовсе не было подлог был бы очевиден. Припомните, что тексты на солодовниковских векселях, подобно тому как и на медынцевских документах, писаны Митрофанией. Это она признает. Ho было время, когда она отступалась от этого, так что понадобилась экспертиза, которая и узнала руку. Рука изменена, иначе бы отказываться было нельзя, изменена настолько, что даже Михайлов дал о сходстве ее нерешительный ответ. A зачем сделано это изменение почерка и затем отказ от своей руки? Цель очевидна: игуменья знала, что векселя эти нечисты, что они — плод преступления, вот почему она и заметала след и отказывалась от своей работы. Невинный человек, какое бы преступление ни совершилось в местности, в доме, где он провел время, так не делает, он не боится сказать правды, а лицо, которое знает за собой дурное, старается всеми силами уничтожить следы своей работы и своего пребывания в заподозренной местности. Так поступила и игуменья. Выдает ее и другой образ действий: вспомните сбыт векселей. B 1872 году наступают сроки векселям. Ей нужны деньги. He проще ли было бы дать знать наследникам, что у нее груды векселей, сотни тысяч пожертвований? Ho она скрывает от них и продает их тайно. He проще ли было бы в любом банке дисконтировать? Фирма Солодовникова прочна, вера в нее не поколеблена: банки из-за одной копейки в месяц учли бы векселя. Ho и этого не делается, а по 60, 50, даже по 40 копеек за рубль сбывают эти векселя темным личностям под строгим секретом. Хороший товар, господа присяжные, не так сбывают. Ha хороший товар есть и хороший покупатель, неси лишь на базар свое сокровище. Ho если товар краденый, воровской, низкопробный, тогда беда с ним показаться на бирже. Такой товар сбывают из-под полы, в темных закоулках, темным, промышляющим покупкой краденого людям. И не то ли мы видим? Кому сбыты векселя? Какие-то могилевские и минские евреи; какие-то Израильсоны, Фриденсоны, Моясы, Мейеры, Эпштейны, Россиянские выползли из своих нор, скупили и ждут минуты запустить свои жадные до чужого руки в чужое добро. Уж по одному этому видна доброкачественность векселей. Эти люди напоминают мне червей: их не видать на свежем куске мяса, на свежем, только что созрелом плоде. Ho они кишат на всем разлагающемся и гнилом. Как по чутью бегут они на нечистое дело; но их нет там, где идет честная и открытая сделка, а такой сделки не могло выйти из кельи игуменьи Митрофании.

Изобличает игуменью и сумма векселей, и вид их. Когда пошли поразившие своей неожиданностью слухи о векселях Солодовникова, мой веритель приобрел вексель в 2 тысячи рублей. Домашняя экспертиза утвердила нас в мысли о подлоге. Ho враг казался сильным, надо было собирать данные. Пока шла эта приготовительная работа, печать огласила слухи. Тогда игуменья печатно, совершенно ясно заявляет, что у нее векселей только на 200 тысяч рублей. Ни о каких других векселях, ни о каких обязательствах нет и помину. Между тем проходит месяц, и сумма векселей растет до 460 тысяч рублей, являются сверх того расписки. He ясно ли после той статьи, которую здесь читали, что все документы, кроме

200 тысяч рублей, сфабрикованы уже после? Ho если она была способна к подделке после статьи, то разве до статьи она была не способна на то же? Изучив векселя, вы заметили, что они делятся на две группы: векселя черные и векселя, писанные рыжими чернилами. Последние имеют ту особенность, что писаны все в фамилии Co- лодовникова с начала строки, а первые имеют особенность ту, что фамилия Солодовникова начинается и с начала, и с середины, и с конца строки. Вот эти-то черные векселя и суть векселя второй группы, позднейшие; они появились тогда, когда, по обозрению образчиков первой группы в моем доме, было сказано ее посланному (Толбу- зину), что форма подписи Солодовникова сомнительна и изобличает сколку с одного векселя. Цвет чернил текста совпадает с цветом чернил подписи. Игуменья здесь дала объяснение, странное до смешного: она рассказала, что Солодовников привозил ей пузырек чернил и такой же прислал с Досифеей. Я не стану оспаривать то, чему невозможно поверить, но лучше вам напомню, что весь этот рассказ и свидетельство Досифеи явились уже тогда, как экспертиза предварительного следствия изобличила руку игуменьи в тексте и сходство чернил текста и подписи. Сознавшись в писании текста, игуменья утверждала, что Солодовников привозил ей бланки, подписанные дома, а она у себя вписывала текст, но сходство чернил изобличило единовременность текста и подписи. Надо было выйти из затруднения, и игуменья придумала историю с пузырьками, а Досифея явилась поддержать игуменью. Насколько ловко и умно это объяснение и сколько в нем правды, на это мне не нужно обращать вашего внимания. Оно само себя обличает.

Когда завязалась борьба, игуменья начала обнародовать целый ряд подтвердительных документов, написанных покойным Солодовниковым. Особенность их состояла в том, что покойный необыкновенно предусмотрительно оспаривал те возражения, которые после него сделали наследники. Так родилось сомнение, денежные ли это документы. Солодовников из гроба отвечает, что документы его денежны и спору не подлежат. Усомнились, мог ли 18 декабря 1870 года он их выдать, — явилось письмо от 19 декабря, где он пишет: «Вчера ^ написал векселей на 79 тысяч рублей,, да вечером на 26 тысяч рублей на Махалина». Сомневались, что 18-го числа могли быть выданы векселя Серебряному, а позднее Трахтенбергу, — игуменья представила письмо, где Солодовников предупреждает наследников, что Серебряного и

Трахтенберга векселя особые от махалинских. Говорили, что в книгах векселя не записаны, — Митрофания вынула письмо Солодовникова, где он просит махалинские векселя не смешивать с фирмскими. (Между тем фирм- ских векселей у Солодовникова 30 лет никому не выдавалось, по свидетельству представителей фирм, с кем он вел дела, допрошенных на суде.) Поднялся решительнее спор о подлоге — она выдвинула ряд писем и подписок, где покойный утверждает, что его подпись действительна. Между тем игуменья сама созналась, что векселя на 200 тысяч рублей иривезены ей таким образом, что 27 декабря она получила 79 тысяч рублей, 28 декабря — 42 тысячи рублей, 29 декабря — 79 тысяч рублей, 3 января с До- сифеей 200 тысяч рублей и 5 января — 60 тысяч рублей. Она созналась, что ей привозили бланки, а не векселя. Если же так, то^письмо 19 декабря о том, что 18-го были написаны векселя на Махалина на 79 тысяч рублей и на 26 тысяч рублей, — ложно. Оно писано, очевидно, еще тогда, когда она думала поддерживать объяснение, что векселя были ей вручены готовыми на имя Махалина. A раз она созналась, что ей привезены бланки, то подобного письма Михаил Солодовников (покойный брат

В. Г. Солодовникова) ей писать не мог. Затем, если бы 18 декабря он ей написал на 79 тысяч и на 26 тысяч рублей, то отчего 27 декабря он привез ей лишь на 79 тысяч рублей, а 26 тысяч с добавлением еще 16 тысяч лишь на другой день? Ложными являются и все письма, где Солодовников ей пишет, что векселя на имя Ма^али- на он напис^л (их прочтено было несколько в виде писем и удостоверений). Если она сама созналась, что векселей он не писал, то отсюда ясно, что этот ряд писем составлен ею в тот период мысли, когда она думала доказывать, что векселя Солодовников привез ей готовыми.

Есть ряд удостоверений (адвокат изложил их вкратце), где Солодовников утверждает, что он по векселям получил деньги с Махалина сполна. Теперь игуменья и Махалин сознают, что Солодовников денег не получал. Очевидно, что этот ряд удостоверений относится к тому периоду мысли игуменьи, когда она предполагала, что спор ограничится гражданским процессом о безденежности.

Удостоверение, что векселя Махалина не фирмские и с ними не должны быть смешиваемы, не МОГЛО ВЫЙТИ OT Солодовникова. Ему, главе своего торгового дома, лучше всех было известно, что на фирму нет векселей. Ясно, что это удостоверение писал тот, кто боялся спора с этой стороны, но книг торгового дома не знал. Солодовников не мог написать подобного бессмысленного удостоверения. Наконец, количество удостоверений (на 640 тысяч рублей) не совпадало с цифрой векселей. Есть удостове- ренця (например, башилбвское), данные не только раньше составления векселей, но раньше выдачи бланков. Они помечены 30 декабря. Между тем векселя, кроме 200 тысяч рублей, на которые уже имеются удостоверения 27, 28 и 29 декабря, даны лишь, по словам игуменьи, 3 января следующего года.

Кроме удостоверений игуменья дала следствию груды писем по тем же предметам. Глядя на них, изумляешься: неужели у Солодовникова, заплатившего 250 тысяч рублей за хлопоты о своей свободе, боявшегося ареста, вдруг с 27 декабря по 6 января нет другого дела, кроме того, что возить к игуменье векселя да по два раза с ней о том в один и тот же день переписываться? Особенно интересно письмо от 5 января 1871 года. Оно надписано: «Секретно. 5 января рокового для меня 1871 года».

5 января — начало года. B это время Солодовников еще не был арестован. Он еще не знал, что если его арестует следователь, то удержит ли эту меру суд? Ему было еще неизвестно, предадут ли его суду, будет ли он жив или мертв. Поэтому вперед обзывать этот год роковым он не мог. Только тот, кто знал, когда писал это письмо, что 7 января Солодовникова арестовали, что этот арест продолжался до 3 октября, что в это время Солодовникова предали суду, что в этот год он помер, мог заклеймить этот год именем рокового. 5 января Солодовников, не будучи пророком, не мог всего этого знать; представившая это письмо к делу в 1873 году игуменья знала все события 1871 года в жизни Солодовникова и могла обозвать этот год роковым.

Смелость подлогов игуменьи — кажущаяся, внешняя. B самом же деле это грубый и далеко не умный подлог. C механической стороны он легко обнаружен экспертизой; с внутренней, с точки зрения содержания, он сам себя выдает с головой.

Вы видите, что женщина решилась на подлог в 200 тысяч рублей. O нем заговорили. Она огласила сумму векселей, но их подделка кидалась в глаза. Тогда она вздумала пустить новую серию векселей, высшего сорта, вразрез с собственным заявлением о 200 тысячах рублей. Ho векселя были слабы; и вот она начинает закреплять их удостоверениями. Пришла ей мысль, что будут оспаривать денежность, — она составила удостоверения по этому поводу. Могут возразить торговыми книгами, — она их противополагает фирмским документам. Ho червь сомнения ее душит, никакие удостоверения саму ее не могут убедить в подлинности ей известного подлога, и она, громоздя удостоверение на удостоверение, создала кучу противоречивых бумаг. Ho всего этого мало. Она пишет расписки, вписывает их между строками в старые монастырские книги, в чем здесь наивно сознается, заменяет одну расписку другой, заканчивает дело подлогом в 580 тысяч рублей распиской, о которой в начале 1872 года, когда она переговаривалась с наследниками Солодовникова, ле упомянула и с которой копии не прислала (потому что ее в это время еще и составлено не было). Запутавшись в подлогах, она забывает, что в 1871 году был эпизод, изобличающий ее в том, что у нее в этом году не было тех документов, которыми она теперь владеет. Расписка в 6 тысяч рублей, писанная в октябре 1870 года, бесспорна. Она ведь послужила и для экспертизы. Она была в руках игуменьи до июня 1871 года. B это время Солодовников сидел в тюрьме. Брать с него, как брала она вкупе с Серебряным, ей не приходилось; петербургская юстиция указала ей, что ее дело молиться, а не хлопотать по делам скопцов. Иссяк источник дохода, касса Солодовникова закрылась, и он потерял в ее глазах всякую цену. Хоть шерсти клок с дурной овцы, подумала она и стала взыскивать 6 тысяч рублец по расписке 1870 года. Вы слышали, как она искала: в суд подала, встревожила старика. Я вас спрашиваю теперь: если бы настоящие документы были действительны, то ведь в июне 1871 года они бы уже были у нее. B июне 1871 года Солодовников был для нее жертвователем почти миллиона! Имея миллион векселями и обязательствами от щедрого вкладчика, неужели решилась бы она его беспокоить из-за 6 тысяч рублей, сердить старика и портить дело? Конечно, нет. И я утверждаю, что вымогательством уплаты 6 тысяч рублей по расписке ясно доказывается, что в это время ей щадить его было незачем, что расписка в 6 тысяч рублей была единственная расписка Солодовникова, последний клок шерсти, и игуменья не поцеремонилась.

После разбора каждой расписки в отдельности г. Плевако перешел к фактам предварительного и судебного следствия.

Появление документов, оправдывающих игуменью каждый раз после обнаруживающейся при следствии улики, заявления и дополнительные показания монахинь, вспоминавших забытое только тогда, когда это было нужно для игуменьи, странная находка документов в столе у дьякона Сперанского, рассказ игуменьи о подкупе экспертов*, о подкупе Трахтенберга, о подкупе кучера, которого, однако, не побоялась прогнать с места, напоминают те же средства защиты, с какими вы, господа присяжные, ознакомились в деле Медынцевой.

Секретная переписка из Сущева, в которой игуменья Валерия доносит Митрофании о том, что делается по следствию, а Митрофания просит Торѳпова подтвердить ее показание, Зинаиде передает целую программу лживых фактов, Эпштейна просит не проговориться о времени получения векселя, о Блюменфельде беспокоится — благополучно ли у него обошелся обыск, — рисует нам характер подсудимой и ее друзей. Им ничего не стоит тормозить правосудие, они за добродетель считают скрывать след преступления, за подвиг — ложь на суде. Вся эта переписка указывает, что правды нет в поступках игуменьи и средства, свойственные защите невинности, ей не годятся. Искренность и правдивость показаний ей опасна, она прибегает к обману и подстрекательству на лжесвидетельство. Самым грандиозным образчиком средств защиты игуменьи служит знаменитое донесение в консисторию о пожертвовании. Известно, что оно перехвачено в декабре 1873 года, и из письма игуменьи Валерии видно, что писано накануне, между тем как оно помечено 2 апреля 1872 года, т. e. сделан подлог в рапорте по начальству. Цель его была очевидна: доказать, будто бы в 1872 году уже существовали все те документы, которые она приготовила в позднейшее время. Ha успех этого подлога игуменья рассчитывала вполне. Зинаиде было приказано солгать о времени вручения ей донесения, а на Розанова (секретаря консистории) возлагалась твердая надежда, что он знает свое дело. И весь этот подлог, эта тонкая работа, сопровождался самым циничным кощунством: Митрофания писала Валерии, что Ангел Хранитель и Св. Анастасия вразумили ее на это дело.

Когда донесение попало не туда, куда следовало, и игуменья созналась, что оно писано задним числом, она задумала поправить дело оглашением своего завещания. Это завещание носит следы времени и места своего происхождения. Оно не подписано свидетелями, а между тем заключает в себе распоряжения об имуществе. Игуменья, женщина деловая, не могла не знать, что завещание без свидетелей ничтожно. Если бы она действительно писала его в 1871 и 1872 годах, то, будучи на свободе, конечно, скрепила бы его свидетелями и дала бы ему силу. Ho ничего этого нет. Ясно, что она писала его там, где свидетелей достать было нельзя, т. e. в Сущевском частном доме, куда к ней никого не допускали. Это соображение подтверждается и содержанием завещания. Точно у нее вся жизнь была только рядом отношений к Солодовнико- ву, — ведь все завещание есть докладная, лучшая защитительная записка против данных предварительного следствия. O других важных событиях ни слова, о ме- дынцевской опеке тоже. Затем в завещании помещен рассказ о рытовских векселях — факт, опровергнутый судебным следствием. Таким образом, характер завещания определяется вполне, это — фабрикация позднейшего времени, написанная для того, чтобы доказать, что векселя и расписки Солодовникова действительно получены в те дни, как это утверждается ею на следствии. Затем конец завещания — восхваление своей личности, своих добродетелей и уверение в своей невинности прямо рассчитаны на то, что, будучи предъявлено следователю, за- вещание это прочтется на суде и увлечет слушателей и судей. Вот почему игуменья сама заявила, что она требует, чтобы завещание было прочитано.

Из приемов, которые употребляла игуменья на судебном следствии, заслуживает внимания сцена между игуменьей Валерией и подсудимой. Ha суде Валерия заявила, что она может подтвердить действительность векселей Солодовникова, но ее сдерживает честное слово, взятое Митрофанией. Ta ее торжественно на суде освобождает от честного слова. Тогда Валерия сказала, что при жизни Солодовникова она уже видела документы его, но Митрофанией взят был с нее обет молчать о жертве.

Показание, по-видимому, сильное, но отчего же игуменья Валерия не сказала этого судебному следователю, когда от него зависела честь ее подруги? Честное слово связывало уста? Ho ведь и тогда Митрофания могла ей разрешить. Мало того: если слово было взято в 1871 году, потому что жертва была тайная, то ведь в 1873 году тайна миновала, все документы были оглашены, — чего же было не сказать следователю о том, что знала Валерия? Из этой нелепости один вывод: Валерия говорит неправду; весь этот грустный эпизод сочинен недавно и сшит такими живыми нитками, что совестно даже и возражать на него.

Все, что я изложил вам, достаточно для признания подлога. Ho это не все, что можно сказать против подсудимой. Ha сотни речей, на целые годы бесед достанет материалов, приготовленных этой женщиной в свое обличение. Позвольте же надеяться, что вы признаете подлог и не дадите семейству, тридцать лет отличавшемуся образцовой коммерческой честностью, разориться, не дадите возможности сообщникам игуменьи, накупившим у нее ее изделия, разжиться неправедно на чужой счет.

Наружные знаки благочестия да не увлекут вас. Давно и искусно злоупотребляла ими эта женщина. Вы уже знаете, что, отыскивая темными и бесчеловечными средствами деньги на свое мнимое служение человечеству, она перед теми, чье имя и внимание ей было нужно, разыгрывала роль добродетельной и смиренной отшельницы. Тартюфы бывают и в женском платье. Ho, к счастью, ее скоро разгадали, и, когда-то принятая как гостья во дворце Ee Величества Александры Петровны, она скоро оказалась недостойной этого места. Свергнутая по заслугам, она продолжала своими поступками отвращать от себя людей, ей когда-то близких. Даже Трахтенберг просил ее освободить его от своего посещения, и где-то в гостинице она должна была приютиться во время своих петербургских афер. И после этого она смеет говорить, что жизн^ ее всецело посвящена Богу, что без нее погибнут сироты и бедные, находящиеся на руках ее. Неужели эти фальшиво звучащие фразы найдут отголосок в вашей душе, неужели вы решитесь из сострадания к мнимой добродетели не только признать ее невиновной, но и дозволительными средства ее? Этого благочестия, которое примиряет с людьми и многое прощает им, мы здесь не видели. Овечья шкура на волке не должна ослеплять вас. Я не верю, чтобы люди серьезно думали о Боге и добре, совершая грабительства и подлоги. He может дочь утешить свою мать, если ценой разврата она достанет ей какой-либо дар; не может Церковь одобрить благотворение верующего, милосердие на чужой счет путем грабежа и мошенничества; так пусть не прикрываются они под ее защитой и не зовут христианским милосердием ужасающего душу рядом преступлений! He увлечь еи вас и учением о снисходительности к средствам, когда благая цель достигается ими. Наша Церковь, наша восточная Церковь, гнушалась этого правила. He ошиблись послы Владимира предпочесть ее католичеству. Из этого последнего родилось и охватило мир иезуитство, все оправдывающее во имя цели, опозорившее и себя, и ту Церковь, из которой оно развилось. Человечество проклинает его, а она, игуменья, пересаживала это ядовитое дерево на нашу почву. He давайте пустить ему корни: вредное плодовито, вырвите его, чище вырвите на первых порах и спасите честь Церкви, в которой прививает она этот яд, и честь русского правосудия. He умиляйтесь судьбой сирот и храмов ее обители: на Руси благотворение не оскудело — и здесь и там у нас воздвигнуты сотни школ и заведений, равно как вся Русь переполнена храмами и христианскими общинами. Ho какие же из этих зданий воздвигну- гы на обманы, насилия и подлоги?!

Подсудимая скажет вам: «Да, я многого не знала, что оно противозаконно. Я — женщина». Верим вам, что многое, что написано в книгах закона, вам неведомо. За это я не решусь осудить вас. Ho ведь в этом же законе есть и такие правила, которые давным-давно приняты человечеством как основы нравственного и правового порядка. C вершины дымящегося Синая сказано: «Не укради» — вы не могли не знать этого, а что вы творите? Вы обираете до нищеты прибегнувших к вашей помощи. C вершины Синая сказано: «Не лжесвидетельствуй» — а вы посылаете вверивших вам свое спасение инокинь говорить неправду и губите их совесть и доброе имя. Оттуда же запрещено «всуе призывать имя Бога», а вы, призывая Его благословение на ваши подлоги и обманы, дерзаете обмануть правосудие и вместо себя свалить вину на неповинных. Нет, этого не удастся вам: правосудие молодо и сильно, и чутка совесть судей... Пусть строит защита оплот против нас; ей придется защищать полное противоречий и неправды показание подсудимых; ей придется его ставить в основание своего здания, придется пользоваться, как материалом, показаниями таких личностей, как Ироида, Магдалина, Валерия, Фриденсоны и т.п... жалкий материал. Хрупкое здание!.. От первого вопроса вашего испытующего ума оно пошатнется, от первого прикосновения судейской совести падет во прах; в вашей памяти ничего не останется от их усилий, и, если вы захотите разрешить дело по правде, вы правдой удовлетворите все наши требования...

За речью присяжного поверенного Плевако следовали речи поверенного малолетнего племянника Солодовни- кова присяжного поверенного г. Громницкого и поверенного г-жи Тицнер присяжного поверенного г. Алексеева, после чего слово было предоставлено первому защитнику подсудимой игуменьи присяжному поверенному г. Шайкевичу. Защитник громко протестовал против той страстности и той горячности, с которыми велись прения по этому делу, причем такое отношение к делу и к обвиняемой имело место, по его мнению, не только со стороны представителей гражданских истцов, но и со стороны прокурора. Затем он перешел к характеристике обвиняемой и ее деятельности. Вкратце содержание.его речи таково: игуменья Митрофания — общественный деятель, прошлое которого говорит за нее: она — дочь бывшего наместника Кавказского края, выросла в добром, благочестивом семействе. Будучи фрейлиной двора Ee Величества, она предпочла этому положению и светской жизни жизнь инокини и добровольно удалилась в монастырь. Она всегда отличалась глубокой страстью к благотворению: так, будучи еще неотделенной дочерью, она пожертвовала на добрые дела свои фрейлинские деньги и свой шифр. Полученные ею от матери 100 тысяч рублей и все то, что перешло к ней от тетки графини Зубовой, Митрофания употребила в разное время на дела благотворения. 12-летнее пребывание игуменьи Мит- рофании в Серпуховском монастыре было для этого последнего светлым временем: материальная и духовная жизнь монастыря воскресла. Когда в Петербурге возникла община сестер милосердия, игуменья Митрофания была вызвана туда для ее переустройства. Трудами игуменьи Митрофании возникает и Московская Владычне- Покровская община сестер милосердия. Учреждая общины, игуменья Митрофания разрабатывала и уставы для них и здесь впала в ошибку, включив в них пункты, в которых говорится, что начальница изыскивает средства к существованию общин. Эта ошибка и привела ее на скамью подсудимых. Выдаваемые игуменьей Митрофанией векселя не есть пожертвование в точном смысле слова, а лишь помощь, которую некоторые добровольно ей оказывали, давая на вексельной бумаге свои имена; игуменья Митрофания пользовалась такой помощью как орудием кредита. Многие купцы выдавали ей свои векселя, но ни один не заплатил по ним ни копейки. Игуменье ставят в вину то, что она торговала орденами и крестами, но такой порядок не ею установлен. Обвинение игуменьи Митрофании в подделке лебедевских векселей — клевета. Лебедев — человек, не заслуживающий большого доверия, так как его показания ма предварительном следствии оказываются неверными: раньше он говорил, что игуменье Митрофании он никогда никаких векселей или бланков не выдавал, между тем по дубро- винскому векселю, выданному Лебедевым Митрофании, он сам же учинил и платеж. Объяснения же Лебедева, что он сделал это из уважения к игуменье Митрофа- нии,— неправдоподобны: нельзя допустить предположения, чтобы купец, дорожащий своей подписью, молчал и не ббращал внимания на то, что по городу ходят фальшивые векселя его. Начиная дело о подложности векселей, Лебедев действует очень нерешительно; наоборот, игуменья Митрофания поступает с его векселями вполне открыто: она посылает Фриденсона дисконтировать, векселя Лебедева в постоянное его место жительства, чего не сделала бы, если бы векселя были фальшивыми. Должно предположить, что Лебедев возбудил извет O подлоге из страха, так как до него дошли слухи, что его векселей имеется на 150 тысяч рублей. Экспертиза по делу Лебедева — самая сбивчивая и нерешительная, да и вообще она — доказательство крайне шаткое. Что касается будто бы подделки подписи Макарова, то этого делать игуменье Митрофании не было цели, во-первых, потому, что и сам Макаров никогда не отказывал в своей подписи, а во-вторых, его имя в торговом мире ничего не значит, кредитом он не пользовался и не пользуется.

По делу Солодовникова многие доводы обвинения кажутся защитнику почти неопровержимыми, но, с другой стороны, пожертвование M. Г. Солодовниковым крупной суммы в пользу общины находит себе подтверждение B семейном положении M. Г. Солодовникова и в его личности вообще: с одной стороны — ненависть к невестке, ее детям и нелюбовь к больному брату, а с другой — склонность к благотворению и уважение к игуменье Митрофании, которая старалась выручить его из беды, делают факт пожертвования им солидной суммы в пользу общины весьма вероятным, особенно если принять BO внимание, что он роздал свыше 300 тысяч рублей разным поверенным на ходатайство по его делу. Несмотря на то что заподозренных в подлинности документов является очень много, действительное значение для настоящего дела имеют лишь векселя и одна расписка в 480 тысяч рублей, по которой начат был иск в окружном суде. Bce прочие расписки, по которым игуменья Митрофания еще раньше возникновения этого дела отказалась от всякого требования, равно как и письма, никакого значения иметь в этом деле не могут, ибо они представлены не как документы, на которых основывается какое-либо гражданское требование, а как судебное доказательство, но игуменья судится не за представление подложных доказательств по делу, она обвиняется в подделке документов денежных — расписки и векселей. За распиской гражданский суд никакого значения не признал и в иске по ней отказал. Хотя дело перешло в судебную палату, но и она может посмотреть на нее, как окружной суд. Да если бы палата и иначе взглянула на эту расписку, то уголовное преследование преждевременно, так как необходимо разрешить судом гражданским преюдициальный вопрос о значении расписки. Что же касается векселей M. Г. Co- лодовникова, то безвалютность их вполне доказана. Такова материальная сторона дела, и если в нем есть пострадавшие, то не гражданскиеистцы, а те, кто давал игуменье Митрофании деньги под эти векселя, и они знают, что игуменья Митрофания перед ними в долгу не останется.

B заключение здщитник обратил внимание на благотворительную, полезную деятельность подсудимой и просил оправдательного приговора.

После речи присяжного поверенного Шайкевича слово было дано второму защитнику игуменьи Митрофании присяжному поверенному г. Щелкану. Он занялся разбором дела Медынцевой. Указав на злоупотребления, каким подвергалась Медынцева со стороны учрежденного над ней опекунского управления, защитник обратился к отношениям игуменьи Митрофании к семейству Медын- цевой, причем доказывал, что Медынцева, над которой была учреждена опека за расточительность, была отдана наемной прислуге, жила очень плохо и не имела даже приличного платья. Игуменья Митрофания сближения с ней не искала, а Медынцева сама, через квартального надзирателя Ловягина, не бескорыстно принимавшего участие в ее делах, искала знакомства и защиты иГуменьи Митрофании, которая и приняла в ней участие из сострадания к ее ужасному положению. Духовное завещание Медынцевой, в котором она отказывает свое имущество не сыну, а общине, составлено без всякого воздействия игуменьи Митрофании: Медынцева была раздражена против своей семьи еще много раньше своего знакомства с игуменьей Митрофанией, и еще в то время составлено завещание, в котором все свое имение она отказывала Московскому университету. Ho университет — учреждение, цель и деятельность которого не доступны пониманию Медынцевой; поэтому вполне понятно, что, поселившись в общине и ознакомившись с ее благотворительной деятельностью, она изменила свои намерения и решила отдать свое имущество общине.

Перейдя затем к обвинению игуменьи Митрофании во взятии с Медынцевой вексельных бланков, защитник указал на то, что это обвинение построено исключительно на показаниях Толбузина и Трахтенберга; но как тот, так и другой предстали на суде в неаыгодном свете, почему показаниям их доверять нельзя, а можно основательно утверждать, что векселя с Медынцевой были взяты обманом Трахтенбергом при участии Толбузина. Игуменьей же Митрофанией взято с Медынцевой векселей лишь на 50 тысяч рублей, с тем чтобы достать под них денег для отсылки в Петербург Трахтенбергу, хлопотавшему по делу Медынцевой, что и было сделано. Эти векселя взяты без всякого обмана со стороны игуменьи Митрофании. B сделке с Сушкиным защитник видит вину Сушкина, а склонял Медынцеву признать подложные векселя своими опекун ее Макаров, который составил и два счета на несуществовавшие расходы для получения по ним денег из опекунского управления. Опровергая затем обвинение игуменьи Митрофании в присвоении шубы и муфты Медынцевой, защитник доказывал, что вещи эти проданы по требованию самой Медынцевой за 380 рублей, когда нужно было уплатить Толбузину за поездку его в Рязань по делу Ефимова.

B заключение защитник выразил уверенность в том, что присяжные заседатели не припишут игуменье Митрофании тех действий в отношении Медынцевой, которые были совершены другими лицами, и притом такими, которые стояли во главе^учрежденного над ней опекунского управления.

Речь присяжного поверенного & M. Пржевальского в защиту Махалина

Господа присяжные заседатели! Вместе с игуменьей Владычного Серпуховского монастыря Митрофанией, в мире баронессой Розен, по настоящему делу предан суду временно-серпуховский 2-й гильдии купец Алексей Платонович Махалин, защиту которого я принял на себя. Эти два лица, столь различные между собой по происхождению, общественному положению и деятельности, в настоящее время одинаково ждут вашего приговора. Несмотря на такую разницу между ними, по мнению представителей обвинения, их соединила вместе одна и та же злая цель, во имя которой они совершают ряд преступлений. Если верить словам обвинения, то по настоящему делу мы видим пред собой такую массу подлогов и обманов, что самое смелое воображение отказывается верить подобной дерзости преступления: нам считают подложные документы десятками, нам говорят о сотнях тысяч рублей, приобретенных путем обмана и подлогов. И среди такой обстановки нам указывают на робкую, лишенную всякой энергии и самостоятельности личность купца Махалина, которого называют соучастником игуменьи Митрофании в том длинном ряде преступлений, которые ей приписываются. Происходившее пред вами, господа присяжные, следствие дало достаточный материал для определения значения и деятельности каждого из лиц, участвующих в настоящем процессе. Вы помните, что имя подсудимого Махалина упоминается по двум делам: Медынцевой и Солодовникова; но вы, вероятно, не забыли также и те обстоятельства, при которых имя это упоминается: Махалин провожает Медынцеву, Maxa- лин берет билеты на железной дороге, Махалин отвозит приглашения, Махалин по приказу пишет векселя, Махалин по приказу ставит бланки на векселях и т. n.,— одним словом, если брать мерилом для оценки человеческой деятельности не одно только безмолвное, покорное исполнение чужих приказаний, то, как видите, Махалину, вместе с другим подсудимым Красных, в настоящем процессе должен быть отведен едва ли не самый скромный уголок. Начало знакомства Махалина с игуменьей Мит- рофанией было чисто случайное. B 1869 году он берет в аренду у Серпуховского монастыря принадлежащий монастырю мыловаренный завод, и с этих-то пор начинаются отношения его к игуменье Митрофании, которая вовлекла его незаметно в тот род деятельности, в каком является он в настоящем процессе. Он попал к игуменье Митрофании в самый разгар ее деятельности: оканчивались работы по Серпуховскому монастырю, начиналось устройство общин сестер милосердия, Петербургской и Псковской, полагалось основание общине Московской. Здесь и позволю себе, господа присяжные, обратиться к этой стороне деятельности игуменьи Митрофании, в которой принял участие и подсудимый Махалин. Что бы ни говорили противники наши, как бы ни старалось обвинение чернить имя игуменьи Митрофании, но к этой стороне ее деятельности нельзя не отнестись с глубоким уважением; здесь она стоит выше всякого упрека, вне всякого порицания. Явившись игуменьей в Серпуховской монастырь, она тотчас же начинает его переделку и перестройку, заводит в нем мастерские, учреждает школу, больницу. Ta почтенная монахиня, которая 43 года провела в этом монастыре и истину слов которой едва ли кто-либо может заподозрить, говорила здесь на суде, что с поступлением Митрофании игуменьей в Серпуховской монастырь он стал неузнаваем в сравнении с тем, что был прежде. Если русский человек, проходя мимо этого монастыря, осеняет себя крестом, как говорил нам один из представителей интересов гражданского истца, он осеняет себя неДаром: не биржа в этом монастыре, как говорили нам, в нем — дом Божий; в нем — школа, где учатся дети; в нем — больница, в которой бедный люд получает бесплатно медицинскую помощь. Останутся ли те же стены общины, или придется их строить выше, как указывал тот же поверенный гражданского истца,— но за этими стенами жили и живут собранные игуменьей Митрофанией бедные дети, бесприютные сироты; там подается и готовится к подаянию помощь страждущему человечеству. И все это дело рук игуменьи Митрофании, над всем этим работает неутомимая труженица — игуменья Митрофания. Ho не одно только суровое чувство долга связывает ее в этой работе с ее подчиненными; нет, ее деятельность проникнута любовью, и, в свою очередь, она пользуется неподдельной любовью тех, которые ее окружают. Припомните, например, рассказ священника Скороходова о том, как прощались с игуменьей Митрофанией в Петербургской общине, когда, по словам этого свидетеля, «проливались потоки слез». Нам говорили здесь о том, что деятельность игуменьи носит светский характер, что деятельность эта не соответствует строгому уставу монашеской жизни, но при этом забывали об одном: монастырь XIX столетия — не тот монастырь, что был прежде. Было такое время, когда люди, проникнутые сознанием ничтожества всего земного, бросали семьи, общество, бежали в пустыни и там, в подвигах умерщвления плоти, искали спасения своей души. Наше время совсем иное: теперь монах, чтобы не быть тунеядцем, должен идти в мир; монастырь, чтобы не стать бесплодным учреждением, должен принимать участие в общественной деятельности. И игуменья Митрофания поняла это: она заводит монастырскую школу, мастерские, больницу, под сенью монастырского покрова устраивает общины сестер милосердия; в этом велика ее заслуга! Недаром великий иерарх русский митрополит Филарет ценил такую ее деятельность, недаром же он почтил ее особенным своим вниманием!.. Здесь, господа присяжные, поверенный гражданского истца говорил вам, что игуменья преступила те заповеди, которые Господь даровал своему народу с вершин дымящегося Синая; но не забудьте, что тот же Господь простил даже разбойника и даровал ему Царство небесное. Пусть же те дела добра, которые совершила игуменья Митрофания, будут пред вами лучшими ходатаями за нее, и за них многое должно быть прощено... Я сказал вам, господа присяжные, что подсудимый Махалин очутился именно среди этой деятельности игуменьи Мит- рофании, на которую я вам только что указывал. Невольно вовлеченный в такого рода деятельность, он доверился игуменье вполне и безусловно. Да и как было не верить? Уже с одной внешней стороны высокий сан игуменьи, знатность происхождения, близость ко Двору — все это не могло не влиять обаятельно на такого простого человека, каков Махалин; с другой стороны, сам род деятельности, для которой требовали его услуг, не мог также, конечно, не оставаться без влияния на него. Ему указывали на женщину, говоря, что она лишена своего состояния, поругана своим мужем, изгнана из своего дома, и просили помочь этой несчастной женщине; он видел пред собой общины для призрения сирот, попечения для больных и раненых — и для таких благих целей просили его ничтожных услуг, в которых он не видел ничего противозаконного. Если другие жертвовали на такое дело капиталы, десятки тысяч рублей, то Махалин считал себя в нравственном смысле не вправе отказать в такой незначительной услуге, как, например, написание векселя на его имя или выставление им своего бланка. Ослепленный величием сана и общественного положения, подавленный энергией и массой деятельности игуменьи, Махалин видел во всех своих услугах только одну благую цель и доверился игуменье Митрофании безусловно. Рассматривая обстоятельства настоящего дела, невольно поражаешься этой безусловной его верой, доходящей иногда почти до самоотвержения, его преданностью, которая не знала границ. Никогда никакие планы не выходили из головы Махалина; вся деятельность его состояла в исполнении только того, что ему приказывали, но никогда не возникало у него даже малейшей тени подозрения в том, чтоб игуменья могла требовать от него чего-либо противозаконного. Представляя в таких чертах личность Махалина и его деятельность, я далек от преувеличения: за меня говорят факты, имеющиеся в деле. Каково же было разочарование Махалина, когда ему вдруг объявили, что все им сделанное по просьбе игуменьи есть ряд обманов и подлогов, что оказанные им услуги суть преступления; когда те лица, по просьбе которых и для которых он думал делать добро, явились его же обвинителями! Началось следствие. Ma- халин был призван к допросу, взят под стражу, предан суду, и вот теперь, убитый горем, измученный физически и нравственно, он ждет вашего приговора. Как-то странно даже видеть, господа присяжные, на скамье подсудимых человека, обвиняемого в участии в целом ряде тяжелых преступлений, о котором в течение всего процесса на суде никто не сказал ни одного дурного слова! A между тем обвинительная власть приписывает ему преступное участие в деле Медынцевой и в деле Солодовникова. По первому из этих дел его обвиняют в написании текстов на двух векселях и в выставлении своих бланков на некоторых векселях, взятых обманным будто бы образом у Медынцевой; сверх того, он обвиняется также в получении денег по вымышленному обязательству Медынцевой на имя доктора Трахтенберга и по счету портнихи Игнатовой. Приступая ^разбору этих объяснений, я прежде всего остановлю ваше внимание, господа присяжные, на показании, данном по этому делу самим лицом потерпевшим — Медынцевой. Когда идет речь о причинении кому-либо имущественного вреда путем обмана, то здесь, конечно, нельзя не придавать большого значения показанию лица потерпевшего о том, кого считает оно виновником нанесенного ему ущерба. Вот почему, в качестве защитника Махалина, я на суде обратился к Медынцевой с вопросом, считает ли она, чтобы подсудимый Махалин хотел себе когда-либо присвоить ее состояние, на что получил с ее стороны отрицательный ответ. Продолжая затем далее свои показания, Медынцева на мой вопрос о том, имеет ли она какую-либо претензию по настоящему делу к Махалину, отвечала категорически на своем оригинальном языке: «Никакой безысключительно». Уже одно такое заявление могло бы избавить, конечно, защиту от представления дальнейших доказательств в пользу подсудимого; но, желая убедить вас еще более в его невиновности, я считаю своим долгом в кратких чертах рассмотреть те данные, на которые указал вам обвинитель как* на доказательства к обвинению Махалина. По первому из обвинений вы вспомните, что сама Медынцева утверждает, что в мае 1871 года в квартире доктора Трахтенберга, где, по ее словам, она подписала те «экземпляры», в которых обвинительная власть видит вексельные бланки и бланки для других документов, Махалина не было, что подтверждают и другие свидетели; сама Медынцева об этих подписях в то время, по ее словам, ни Махалину, ни кому-либо другому не говорила. Махалин, со своей стороны, объясняет, что тексты векселей, под которыми оказались подписи Медынцевой, были им написаны ранее, именно в декабре 1869 года, по просьбе игуменьи для ее родственниц Смирновых и по случаю оказавшейся ненадобности остались у игуменьи Митрофании. Она сама подтверждает этот факт, и в деле нет никаких дальнейших доказательств, которые опровергали бы показания Махалина. Таким образом, в этом факте не видно положительно никакого преступления. Равно так же бланки Махалина на векселях, написанных на имя других лиц, где значатся бланки Медынцевой, поставлены им после бланковых надписей тех лйц, на имя коих векселя были писаны, и нет никакого основания предполагать, что Махалин знал об обманном взятии этих векселей, тем более что даже та Харламова, на имя которой написаны два векселя, суду не предана. Если обвинение не представляет вам никаких доказательств виновности, то, конечно, вы не можете обвинять человека, потому что всегда всякий предполагается невиновным, пока противное не будет доказано. Что касается затем до расписки в сумме 5 тысяч рублей за купленные будто бы у доктора Трахтенберга драгоценности, то вы, конечно, не забыли, что на расписке этой имеется дважды подпись Медынцевой: под самым текстом расписки и еще внизу страницы, где Медынцева признает долг ее подлежащим уплате. Сверх того, Медынцева подписывает удостоверение опекунам также с признанием этого долга; Трахтенберг дает Махалину доверенность, в которой просит его получить с Медынцевой деньги по расписке. При таких условиях действует Махалин, притом же ему весьма легко могло быть известно, что у Медынцевой было описано много бриллиантов, и- ничего не было странного, если у Трахтенберга оказались расписки ее о покупке драгоценностей. Махалин видел пред собой тот несомненный факт, что Медынцева признает долг. Хотя Медынцева здесь на суде и отвергла существование этой покупки и долга, но я имею сильное основание сомневаться в том чистосердечии показания Медынцевой, о котором вам уже говорили много. Медынцева, как признает сам ее поверенный, женщина такого свойства, что постоянно находится под чьим-либо влиянием,— да это мы видим и из всего дела. И вот, благодаря именно тому или другому влиянию, она действует так или иначе. Ей сказали, чтоб она говорила, что не подписывала ни одной бумаги иначе как по приказанию игуменьи Митрофании,— она так и говорит; ей сказали, чтоб она не признавала никаких денежных обязательств,— она так и делает. Доказательством несправедливости ее показаний в этом отношении служат факты, относящиеся к счету портнихи Анастасии Игнатовой, о котором речь будет впереди. Bo всяком случае, Махалин утверждает, что он, расписавшись три раза в получении денег по^асписке Трахтенберга, ни разу ни единой копейки не получал. Зная, каково участие Махалина в деле Медынцевой и каково его положение было вообще, едва ли мы можем сомневаться в справедливости его показания в этом случае; тем более что даже свидетель Толбузин, менее всего расположенный показывать в пользу защиты, и тот говорит, что о получении Махалиным таких сумм, как 5 тысяч рублей из опекунского управления Медынцевой, он никогда не слыхивал. Сказанное мной по поводу расписки доктора Трахтенберга еще с большей силой может быть отнесено к счету портнихи Игнатовой. И здесь-то, господа присяжные, видна та неправдивость показаний Медынцевой, о которой я упомянул выше. Это единственный случай по делу, когда при подписании Медынцевой документа присутствует лицо, расположенное в пользу Медынцевой, так как Игнатова племянница того Михаила Ефимова, с которым Медынцева находится в самых близких отношениях, и ее, конечно, никак нельзя заподозрить в желании дать показание не в пользу Медынцевой. Между тем свидетельница эта положительно утверждает в прочтенном за неявкой по болезни на суд показании ее, что сама Медынцева при ней подписала счет на сумму 1500 рублей и просила подписать ее, Игнатову, указывая на свое бедное положение. Если бы при этом было какое-либо выманивание или принуждение Медынцевой с чьей-либо стороны, то, конечно, Игнатова не преминула бы рассказать об этом. Нельзя не обратить при этом внимания также и на то, что счет Игнатовой подписан дважды Медынцевой и ее собственной рукой написано несколько строк о признании этого счета вполне верным; а между тем в настоящее время Медынцева отвергает его. Вот почему, господа присяжные, при обсуждении вопроса об обмане или при обсуждении такой личности, как Медынцева, вы должны провести строгую границу между советом и принуждением. Личность эта, как вы видите, легко подчиняется совету каждого, имеющего над ней влияние; но между советом и принуждением или обманом огромная разница, и немыслимо обвинять кого-либо за дачу совета, которому по собственному согласию последовало известное лицо, быть может иногда даже и не в свою пользу. Махалин, по словам той же Игнатовой, по просьбе Медынцевой расписывается в получении денег по счету, и мне кажется, что в этом случае скорее следовало бы если обвинять, то Игнатову, удостоверившую правильность счета, а не Махалина, подписавшего получение по нему денег и не получившего на самом деле, так же как и по расписке Трахтенберга, ни копейки. Таким образом, беспристрастное рассмотрение фактов, относящихся по делу Медынцевой к подсудимому Махалину, мне кажется, должно привести нас к тому убеждению, что в этом деле со стороны Махалина не совершено никаких преступных деяний, за которые он мог бы подлежать наказанию. B заключение, господа присяжные, я считаю нужным еще раз вспомнить заявление самой Медынцевой на суде, что к Махалину она никакой претензии по настоящему делу не имеет, и полагаю, что заявление это служит еще лучшим доказательством его невиновности. He менее шаткие и недостаточные улики против Махалина приводятся обвинительной властью и по делу Солодовни- кова. Если из свидетельских показаний на суде не выяснились личные отношения покойного Солодовникова к подсудимому, так как из приказчиков Солодовникова один только Простаков показал, что видел Махалина раза два у Михаила Герасимовича Солодовникова, а остальные отказались даже от простого знакомства с ним, то мы, с другой стороны, в деле имеем несомненные доказательства того, что Махалин находился в самых лучших отношениях к покойному Солодовникову и пользовался его доверием. Так, мы знаем, что Солодовников открыл Махалину кредит у своего мясника Лощенова по покупке сала для Серпуховского мыловаренного завода, который был на аренде у Махалина. Мы видим также самое убедительное доказательство доверия Солодовникова к подсудимому Махалину в таком факте, как вручение ему на 75 тысяч рублей облигаций, чтоб отвезти их в Петербург адвокату Серебряному за ходатайство по скопческому делу. Согласитесь сами, что нужно считать человека очень честным и иметь к нему большое доверие, чтобы поручить ему такую сумму, и притом еще без всякой расписки. Само собой разумеется, что Махалину, как человеку, бывшему при постройке общины и знавшему, насколько Солодовников был заинтересован этим учреждением, слышавшему от игуменьи и от самого Солодовникова о значительных пожертвованиях последнего, не показалось ничего странного, когда он был позван игуменьей для того, чтобы поставить бланки на данных Co- лодовниковым на его имя, Махалина, векселях. B самом деле, если Солодовников дает Серебряному с лишком 200 тысяч рублей, то почему же было, ввиду преклонной старости, не сделать ему пожертвования для общины, в судьбе которой он принимал живейшее участие, когда больше некому было оставлять состояние, так как брат больной и богатый человек, а невестку он, как известно, не любил? Последнее Махалину было, конечно, известно, и сделанное пожертвование нисколько не могло казаться ему удивительным, тем более что Махалин даже и не знал в то время всей цифрыпожертвования. Внешний вид векселей равным образом не мог возбуждать в нем подозрения. B обвинительном акте ставилось Махалину в вину то обстоятельство, что при следствии он показал, что почерк руки, которым написаны тексты векселей, ему неизвестен, тогда как они писаны, по собственному ее признанию, игуменьей Митрофанией; Ho вы, господа присяжные, слышали, что почерк, которым написаны тексты векселей Соло- довникова, *настолько не похож на обыкновенный почерк письма игуменьи Митрофании, что даже часть экспертов показали, что они не могут положительно сказать, чтобы тексты были писаны рукой игуменьи, и сам обвинитель признал на суде подобное несходство. Можно ли после этого ставить в вину Махалину, что он, знавший, конечно, только обыкновенный почерк игуменьи, не признал в текстах векселей Солодовникова ее руки? Точно так же и относительно подписей Солодовникова на векселях эксперты, выразившие мнение, что подписи эти сделаны не Солодовниковым, высказали, что подделка весьма искусна, сделана рукой опытной, и только внимательное рассмотрение привело их к убеждению в подложности подписей. Ho Махалин не каллиграф, он не мог исследовать ни почерка, ни букву за буквой, и в его глазах подписи Солодовникова не представляли никаких сомнений в подлинности. Насколько сказанное мной справедливо, вы, господа присяжные, можете судить сами, так как вы лично обозревали векселя. Кроме того, отсутствие какой-либо корыстной цели не возбуждало, конечно, в Махалине чувства более строгого, критического отношения к векселям. Если бы ему предстояло что-нибудь получать по ним или ответствовать каким-либо образом самому, то, естественно, он отнесся бы к ним внимательнее. Ho игуменья просила его только сделать безоборотные бланковые надписи на векселях, которые его ставили по вексельному праву вне всякой ответственности в платеже,— и более ничего. Прибавьте к этому то доверие, которое Махалин питал к игуменье Митрофании, господа присяжные, и вы поймете всю правдоподобность его рассказа о том, что у него не явилось ни малейшего сомнения в подлинности векселей, что он посмотрел два-три векселя, а затем на остальных делал бланковые надписи, не читая даже самого текста векселей. Затем, по делу является вполне доказанным, что Махалин из этих векселей лично для себя не извлек никакой пользы. Единственный эпизод, где при продаже векселей Солодовникова упоминается имя Махалина, есть сделка с Башиловым, на которую обвинительный акт указывает как на преступное получение Махалиным денег по подложным векселям. Башилов был спрошен на суде, и здесь он объяснил, что, покупая векселя, он был убежден, что продажа их совершается для игуменьи. Махалин утверждает даже, что все его участие в этой сделке ограничилось лишь написанием расписок Башилову по просьбе игуменьи. Как бы то ни было, верить ли показанию Махалина, что он не брал вовсе денег от Башилова, или показанию Башилова, что он передал игуменье деньги через Махалина, во всяком случае, мы имеем пред собой тот несомненный факт, что вся сумма, полученная с Башилова, поступила к игуменье Митрофании, а у Махалина не осталось ничего. Я говорю о расписках, представленных к делу Башиловым, на которых имеются собственноручные надписи игуменьи Митрофании с приложением печати в том, что всю сумму, за которую проданы были векселя, она, игуменья, от Махалина получила сполна. Никто, конечно, господа присяжные, не станет делать подлог для того только, чтобы сделать его, никто не совершает подобного преступления из одного удовольствия совершить его. Тот, кто сознательно делает подлог, бесспорно имеет в виду воспользоваться плодами своего преступления. A между тем мы видим, что Махалин по векселям Солодовникова никогда ничего для себя не получал, и это-то отсутствие всякой корыстной цели служит неопровержимым доказательством его невиновности по делу Солодовникова. Смешно даже сказать, что человек, ставящий бланки на векселях на 480тысяч рублей, участвующий в обманах Медынцевой, по словам обвинения, на десятки тысяч рублей, по собственному его показанию получает по обоим делам всего 40 руб. от Солодовникова на дорогу, так что если бы он, везя 75 тысяч рублей, захотел дозволить себе роскошь проехать в первом классе курьерского поезда из Москвы в Петербург и обратно, то ему пришлось бы приплатить еще за проезд свои деньги. Таковы все доказанные обвинением выгоды, которые Махалин получил для себя от дел Медынцевой и Солодовникова! Что же, спрашивается, привело его на скамью подсудимых? Я полагаю, господа присяжные, что привлечение Махалина к суду объясняется прежде всего свойством настоящего процесса, обусловленного положением и деятельностью лица, стоящего во главе подсудимых по делу игуменьи Митрофании. Подобно тому, как падение какого-либо огромного здания влечет за собой обыкновенно массу мелких обломков, так и падение какой-либо высоко стоящей выдающейся личности увлекает за собой всегда других незначительных лиц, стоявших близь нее. Обширная и разнообразная деятельность не может не затрагивать массы мелких интересов лиц второстепенных, и здесь уже не всегда бывает возможно строго разобрать и отделить деятельность каждого из них. Вот почему эти лица обыкновенно остаются не одними только простыми зрителями падения. He существует ни одного большого уголовного процесса, где бы не было такого рода подсудимых, которые по большей части выходят из суда оправданными, потому что они и попадают на скамью подсудимых именно благодаря лишь близости к другим лицам, более высоко стоящим. Так было и в настоящем деле. За преданием суду игуменьи Митрофании последовало предание суду Махалина, и этот маленький человек должен был разделить участь той, подле которой его поставила несчастная судьба. K этому еще присоединилось, господа присяжные, и личное качество Махалина, которое я назову благородством и которое, быть может, иные назовут недогадливостью. Когда разнесся слух, что игуменья Митрофа- ния арестована и против нее возбуждено уголовное преследование, тотчас же явился ряд личностей, которые поспешили забежать вперед и предложить свои услуги против нее. История падения игуменьи Митрофании, признаюсь, во многом напоминает мне известный рассказ об умирающем льве, которого все звери боялись при его жизни, но, прослышав о приближающейся кончине его, даже осел и тот счел себя вправе явиться, чтобы лягнуть уже бессильного в то время льва. Тут, господа присяжные, было широкое поле для такого род*а деятельности! K тому же многим приходилось спасать самих себя, и в этом случае вопрос о разборчивости в средствах казался для них излишним. И эти лица достигли своей цели: они получили свою награду, они купили себе свободу ценой предательства или клеветы. Ho не таков был Махалин. Он так честен, что не захотел быть доносчиком,и достаточно уважал себя для того, чтобы не унизиться клеветой. Он не хотел освобождать себя, явясь в роли, в какой явился здесь пред на- ми на суде один из свидетелей, вызванных со стороны обвинения. Этот свидетель,-господа присяжные, который, как вы помните, для вида писал себе задним числом расписку от имени Медынцевой в 6 тысяч рублей, для вида ставил бланк на векселе Медынцевой, для вида сам себе определил вознаграждение в 15 тысяч рублей по делу Медынцевой, для вида ездил устраивать ссылку лакея Медынцевой в Сибирь на поселение и для вида же в одно и то же время являлся с советами к игуменье Митрофании против Медынцевой и к Медынцевой против игуменьи. Это TOT свидетель, который, как вы слышали, пришел в одной изношенной одежке к игуменье Митрофании, приютившей его и давшей ему средства в жизни, и который не имел настолько чувства, не скажу благодарности, но даже простого приличия, что имел дерзость явиться здесь на суде и публично свидетельствовать против своей благодетельницы! Это тот, наконец, свидетель, слыша показания которого вам, вероятно, самим уже приходил в голову вопрос: почему же не он сидит на скамье подсудимых, а Махалин?.. Я уверен, господа присяжные, что вы отметили уже деятельность Махалина по настоящему делу и дали надлежащую оценку его нравственной личности. Неужели в самом деле можно ставить в вину человеку то, что человек этот, не одаренный ни силой воли, ни особенной силой ума, подчинился влиянию другого энергичного и сильного умом человека и, преклоняясь пред ним, доверился ему вполне и безусловно? Неужели можно карать человека за то, что он слишком много верил и слишком мало думал? Какова бы ни была судьба игуменьи Митрофании, но я полагаю, что едва ли у кого-либо найдется слово осуждения против Махалина. Такого рода люди не несут с собой смелых замыслов ума, но то глубокое чувство, которым обыкновенно бывает отмечена их жизнь, невольно ставит все наши симпатии на их сторону. Обращаясь к вам, господа присяжные, с просьбой о признании Махалина невиновным, я пользуюсь не одним только формальным правом защиты: просить об оправдании подсудимого; нет, эта просьба моя исходит из убеждения в полнейшей невиновности Махалина в тех преступлениях, в которых его обвиняют по настоящему делу. И если, господа присяжные, ваша совесть, та совесть, во имя которой вы призваны произнести ваш приговор по настоящему делу, помимо внешних признаков невиновности, даст хотя какую-нибудь цену чувству глубокой преданности и тому высокому благородству, о которых я говорил вам,, то я остаюсь в твердой уверенности, что просьба моя не останется напрасной и что ваш приговор о Махалине будет его полное оправдание.

Присяжным было поставлено 270 вопросов. После четырехчасового совещания присяжные вынесли вердикт, которым признали игуменью Митрофанию виновной в составлении подложных документов от имени Лебедева и подложных документов Солодовникова, а также в том, что она обманным образом выманила у Медынцевой ее бланки на вексельной бумаге, и в присвоении денег, вырученных незаконным путем. Присяжные признали, что подсудимая заслуживает снисхождения по всем пунктам. Остальные подсудимые были признаны невиновными. Ha основании вердикта присяжных суд приговорил Митрофанию к лишению всех прав состояния и ссылке в Енисейскую губернию на три года и в другие губернии еще на одиннадцать лет.

Ho ссылка в Сибирь была заменена на Ставрополь. И там, по ее же словам, в райском месте, она провела в монастыре два года. Затем она жила в монастырях в Одессе, Полтавской, Нижегородской и Тамбовской губерниях. A в 1893 году за казенный счет отправилась в Иерусалим, где жила три года.

<< | >>
Источник: С. M. Казанцев. Суд присяжных в России: Громкие уголовные процессы 1864—1917 гг./Сост. С. M. Казанцев.— Лениздат,1991.—512 c., ил.. 1991

Еще по теме ДЕЛО ИГУМЕНЬИ МИТРОФАНИИ:

  1. ПУШКИН И РУССКИЙ ЯЗЫК*
  2. «СУДЕБНАЯ РЕСПУБЛИКА» ЦАРСКОЙ РОССИИ
  3. ДЕЛО ИГУМЕНЬИ МИТРОФАНИИ
  4. СОДЕРЖАНИЕ
  5. Церковно-политическая деятельность новгородских владык в первой половине XIV века
  6. Примечания
  7. Список источников и литературы
  8. БЛАГО
- Авторское право России - Аграрное право России - Адвокатура - Административное право России - Административный процесс России - Арбитражный процесс России - Банковское право России - Вещное право России - Гражданский процесс России - Гражданское право России - Договорное право России - Европейское право - Жилищное право России - Земельное право России - Избирательное право России - Инвестиционное право России - Информационное право России - Исполнительное производство России - История государства и права России - Конкурсное право России - Конституционное право России - Корпоративное право России - Медицинское право России - Международное право - Муниципальное право России - Нотариат РФ - Парламентское право России - Право собственности России - Право социального обеспечения России - Правоведение, основы права - Правоохранительные органы - Предпринимательское право - Прокурорский надзор России - Семейное право России - Социальное право России - Страховое право России - Судебная экспертиза - Таможенное право России - Трудовое право России - Уголовно-исполнительное право России - Уголовное право России - Уголовный процесс России - Финансовое право России - Экологическое право России - Ювенальное право России -