<<
>>

вспомню юность И ЛАГЕРНЫЙ САД...

А.В. Сермягин

О себе и о корнях

Я родился 29 января 1949 года в цитадели ГУЛАГа - на Колыме, в поселке Усть-Омчуг Магаданской области. Семья отца моей мамы в начале 30-х подверглась раскулачиванию, высылке из места проживания в с.

Горбица Читинской области и репрессиям. Мой дед, Петр Григорьевич Сермягин, был расстрелян по приговору тройки НКВД, а дядя, Евгений Петрович Сермягин, умер в лагере на Колыме за 9 лет до моего рождения. В детстве об этом я ничего не знал, какие-то подробности стали доступны много позднее; к 2008 г. появилась возможность ознакомления с делами наших родственников, хранящихся в архивах ФСБ-УКГБ по Читинской области.

Мой отец, Владимир Ильич Антипьев, работал начальником геологоразведочной партии. Нас у мамы, Антонины Петровны, было четверо: двое старших детей, сестра Люда и брат Валерий, которые родились перед войной, и двое родившихся после войны - брат Ієна, который старше меня на два года, и я, самый младший. Со стороны отцау нас польские корни - его мама - моя бабушка Софья Казимировна Кохановская, была дочерью участника Польского восстания 1863 года, сосланного в Сибирь. В начале XX века сестра моего деда со стороны отца последовала вслед за мужем, бежавшим от преследований со стороны российских властей, в Новую Зеландию. C их многочисленными потомками, нашим троюродным братом Робертом и его семьей, которые уже не знают русского языка, мы установили связь лет семь назад и поддерживаем ее посредством электронной почты; обменялись визитами.

У отца, как геолога, была бронь, поэтому во время войны его не призывали в армию. C наступлением весны отец уходил «в поле» до поздней осени, в экспедицию на разведку месторождений золота, затем проводилась обработка собранного материала. Условия экспедиций способствовали возникновению у отца пристрастия к спиртному; я был впечатлительным ребенком, и, после отпуска, проведенного «на материке», родители оставили меня, еще совсем маленького, у маминой незамужней старшей сестры Веры Петровны Сермягиной, которую я стал называть мамой и которая усыновила меня.

Я ей очень многим обязан; однако то, что у меня было две мамы, неосознанно воспринималось мною в детстве и юности как фактор моей неполноценности.

Моё детство прошло на Транссибирской железнодорожной магистрали, в небольшом городке Иланский, где Вера Петровна работала учительницей русского языка и литературы, затем завучем и, ко времени моей учебы в Томске, - директором школы- интерната. Ребёнком я любил слушать стихи Пушкина, которые часто читала мне бабушка Надежда Сергеевна Сермягина, особенно поэму «Руслан и Людмила».

Я рано научился читать, задолго до школы, листал журналы «Техника - молодёжи», словари, разглядывал картинки в учебниках физики и биологии, по которым учился мой старший брат Валерий. Однажды мне попалась в руки книжка о ракетах и будущих космических полётах. Пролистав ее, я узнал, что ракеты придуманы давно, но космических полётов всё еще нет. Я спросил маму: «А кто делает ракеты?» Она ответила, что ученые. Я тогда решил, что буду ученым, потому что у ученых интересная работа, а с результатами этой работы их, похоже, никто не торопит.

Каждое лето мама брала меня с собой в отпуск. Мы бывали в Крыму, на Черноморском побережье Кавказа, с обязательным посещением подмосковного Монино, где останавливались в гостеприимном доме маминого младшего брата Геннадия Петровича и его жены Александры Ивановны. Дядя Гена служил в Военно-воздушной академии, которой позднее присвоили имя первого космонавта Ю.А. Гагарина. После седьмого класса дядя сильно помог мне по математике, доходчиво объяснив, как надо решать примеры. Бывали мы с мамой и в Ленинграде, у маминой младшей незамужней сестры Леониллы Петровны, учительницы русского языка и литературы.

В школе мне легко давались география, химия и биология, нравились физические приборы - электрофорная машина, осциллограф, счетчик Гейгера; я хорошо рисовал, унаследовав способности от отца, занимался фотографией. В моем архиве хранятся фотоснимки, которые я напечатал в семилетием возрасте. Мне нравилось работать на токарном станке по дереву в школьной мастерской, где я освоил и усовершенствовал метод изготовления деревянных винтов для верстака.

Руководствуясь статьей из журнала «Юный техник», в 6 классе я самостоятельно сделал микроскоп, в котором в качестве линзы была капелька глицерина, зафиксированная в отверстии, сделанном с помощью иголки в жестяной пластинке. Увеличение линзы было достаточным, чтобы наблюдать растительные клетки кожицы лука, препараты которой я готовил самостоятельно. Микроскоп я передал в кабинет биологии. В однокомнатной квартире, в которой мы жили вдвоем с мамой, в совмещенном санузле я хранил под ванной химические реактивы, в том числе и концентрированные кислоты, с которыми экспериментировал, пытаясь получить нитроклетчатку, проводил опыты со взрывчатыми смесями и веществами. Мне хотелось раскрыть секрет способа передачи энергии взрыва на расстояние, об изобретении которого русским ученым М.М. Филипповым я прочитал в книге о К.Э. Циолковском.

Подражая брату Гене, я увлекся радиолюбительством, выписывал радиодетали по почте. В 7 классе я сделал трехкаскадный усилитель низкой частоты на транзисторах, а в 9 классе - «карманный» супергетеродинный радиоприемник, по описанию из журнала «Радио», который выписывал и читал от корки до корки. Я зачитывался произведениями научной фантастики, моя любимая книга в то время - «Шесть гениев» Севера Гансовско- го. Образ учёного-одиночки, гениального создателя абсолютно черного состояния пространства, долгое время был для меня идеалом, предметом подражания. Среди моих школьных друзей того периода - Вадим Ермаков, Володя Пучков, Виктор Кориц-

кий. В 9-10 классах я сдружился со своими одноклассниками Юрием Колпаковым и Валерием Хмелёвым, с которым мы жили в соседних домах, рядом с нашей школой № 41; эти дома хорошо видны на спутниковых снимках из Интернета.

Друг детства

Мой друг детства, Шура Moor· >вской, был на год моложе меня.

Его отец, Павел Михайлович, был иланской знаменитостью, т.к.

кроме того, что он работал учителем русского языка и литературы в вечерней школе, он был еще и писателем, публиковал повести и романы в толстых сибирских литературных журналах «Сибирские огни» и «Енисей». В середине 50-х он написал, под литературным псевдонимом «Павел Мостовский», детскую повесть На каникулах», вышедшую в Москве отдельной книжкой, в которой главным героем был Шура, а я был изображен в качестве друга главного героя. C Шурой в детстве мы мастерили луки, арбалеты, самопалы, бомбы, радиопередатчики, запускали воздушных змеев и пороховые ракеты, в которых он преуспел, осознав раньше меня роль сопла, катались на велосипедах. В старших классах нашими излюбленными совместными занятиями стали шахматы, разбор олимпиадных задач. Шура хорошо ориентировался в зарубежной художественной литературе, много читал, и его оценки прочитанных книг способствовали формированию моих литературных симпатий. Однако в большей степени его влияние позднее сказалось на моем математическом круг·)3рс. Он окончил мехмат ТГУ по специальности «Дифференциальная геометрия», А. Мостовской. затем аспирантуру в Ленинграде, защитил Рис. А. Сермягина

диссертацию, преподавал в Томске, был заведующим кафедрой в пединституте в Мурманске.

Полярный день затеплится едва, и ты увидишь ясно так, воочию - немного лет, всего лишь тридцать два, но в прошлом Томск, и Ленинград, и прочее...

Абитуриенты

Моё решение поступать на ФТФ ТПИ сформировалось под влиянием брата Валерия, выпускника ФТФ 1962 года, работавшего в закрытом городе Красноярск-26. Он рекомендовал мне прочитать книгу «Эволюция физики» Эйнштейна и Инфельда, говорил, что на ФТФ преподают много математики и физики; это обнадеживало, но в чем заключается работа по специальности, он не рассказывал. Более определенные сведения я получил от сестры Люды, которая не была связана подпиской «о неразглашении секретных сведений, составляющих государственную тайну», поскольку окончила Тимирязевскую академию и работала агрономом в Архангельской области.

Она по секрету сообщила мне, что у Валерия работа такая же, как и у героев фильма «Девять дней одного года».

Я приехал в Томск, где все увиденное вызывало восхищение - огромное количество молодежи, студентов и абитуриентов, множество учебных корпусов ТПИ, классическая архитектура его Главного корпуса, Университетская роща, завораживающий вид с обрыва Лагерного сада, студенческие столовые, обилие продуктов питания в гастрономах.

Вспомню юность, и Лагерный сад, перекаты сибирской реки, тихий голос, задумчивый взгляд, - как они от меня далеки!

Меня поселили в комнату общежития на Кирова, 2, где проживало еще четыре абитуриента - мой одноклассник Виктор Прилепский, с которым мы вместе приехали в Томск, Борис Перевалов, Виктор Кобозев, Коля Покатилов. Неопределенность, связанная с выбором специальности на ФТФ, заставляла нас переживать. На собрании кто-то из абитуриентов прямо спросил декана Лапина П.В.: «Это правда, что нас будут учить делать атомные бомбы?» Смысл ответа был таков, что «...поступив на наш факультет, вы не пожалеете».

У меня была серебряная медаль, и для поступления было достаточно сдать профилирующий экзамен по физике на 5. Я сдал на 4, поэтому пришлось сдавать все остальные экзамены. В результате я набрал проходной балл 13, дававший право на общежитие и стипендию, которая на ФТФ была выше, чем на других факультетах. Студенты говорили, что добавка к стипендии идет от военного ведомства. Из нашей комнаты еще двое успешно прошли через вступительные экзамены - Борис Перевалов, выбравший химическую специальность - «четверку», и Виктор Кобозев, с которым мы выбрали специальность «единица», имевшую условное наименование «теория физических устройств и их обслуживание». Прилепский поступил на «единицу» на следующий год. Позже в одной группе с Переваловым учился мой одноклассник и школьный товарищ Валерий Хмелёв.

У Кобозева был сверкавший перламутром немецкий аккордеон, на котором он проникновенно играл по вечерам в комнате общежития, иногда выходил с ним в коридор, растягивая меха.

Когда взгрустнётся мне, глаза прикрою, вижу - Витёк играет вальс «Под крышами Парижа».

Он голову склонил,поёт аккордеон

про Сену и Монмартр - мой юношеский сон.

Отец Кобозева принадлежал к партийной номенклатуре; чувствовалось, что Виктор получил хорошее воспитание. Он был высок и элегантен, с аккуратной прической прямых волос соломенного цвета. После поступления в институт Кобозев хорошо учился, не пропуская занятий, и составлял ядро, основу нашей группы, вместе с Сергеем Поповым, Валерием Варлачёвым, Николаем Габриэлем, Юрием Копьевым, Сергеем Шелудько, Сашей Любченко, Сашей Цыденовым и двумя нашими девушками - Валей Киргизовой и Таней Жаровой. Кобозев много читал художественной литературы, но это были произведения советских писателей далеко не первого ряда. Однажды я спросил у него о причинах его литературных предпочтений. Смысл его ответа сводился к тому, что эти книжки дают возможность, без особых усилий, получить представление о многих жизненных ситуациях, людских характерах и судьбах.

На практике в колхозе

После поступления нас, уже студентов-первокурсников, направили на север Томской области, в колхозы. Плыли на большом речном теплоходе венгерского производства, заполненном студентами, вниз по течению Томи, а затем по Оби, почти тысячу километров.

Нашей группе 016-1 выпало работать в п. Лукашкин Яр. Население поселка было многонациональным, включая местных остяков и немцев Поволжья, сосланных в эти края в 40-е годы.

Небольшую часть группы оставили в рыболовецкой бригаде, на центральной усадьбе колхоза, а остальных отправили на сенокос, который располагался километрах в десяти от поселка. Сенокосилки, конные грабли приводились в движение лошадьми. Скошенную подсушенную траву сгребали в валки, из валков формировали копны. Работник верхом на лошади, обвязав копну веревкой, прикрепленной к седлу, волочил ее к месту скирдования. Жили в большом овине, спали на нарах. Кормили нас хорошо, ежедневно варили густой суп со свининой, привозили хлеб, большой бидон молока и малый бидон свежих сливок, сразу после сепаратора, которых едва хватало на сутки.

Коля Колосов, приехавший в Томск из подмосковного Павловского Посада, считался москвичом, у него был характерный московский диалект. Он хорошо играл на гитаре и пел под собственный аккомпанемент, устраивая импровизированные концерты каждый вечер. После ужина скучать не приходилось - играли в карты, рассказывали анекдоты и разные истории. Некоторые ребята были из Усть-Каменогорска - Саша Валяев, Юра Копьев в высоких американских ботинках песочного цвета, доставшихся ему по наследству от деда, и Виктор Дружинин. Они обращались друг с другом как старые приятели, вы

страивая стандарт взаимоотношений. Саша Валяев иногда что- то писал в тетрадке аккуратным мелким почерком. «Что ты там пишешь?» - спросил я его. - «Решаю задачи», - отвечал он.

В конце срока пребывания на сенокосе, у нас возник конфликт с бригадиром. Мы ушли в Лукашкин Яр пешком по берегу Оби, с рюкзаками, растянувшись цепочкой, впереди шел Коля Колосов с гитарой: «...нам навстречу пальма пыльная плыла издалека...··. Наутро в правлении колхоза нам выдали деньги; хорошую зарплату получили наши ребята, работавшие в рыболовецкой бригаде. Запомнилось, как Олег Перелетов, с непроницаемым выражением лица, демонстративно развернул веером, пересчитывая, пачку червонцев. Те, кто работал па сенокосе, получили меньше в разы.

Начало учёбы

После возвращения в Томск мы поселились в общежитии по адресу ул.Кирова, 4. Я жил на первом этаже, вместе с Виктором Пономарёвым, Сашей Цыденовым, Сашей Валяевым, Виктором Дружининым, Валерием Ушаковым.

C Сашей Цыденовым, приехавшим из Бурятии, из Мухорши- бири, мы дружили все годы учебы в Томске, вместе проводили много времени. Он был кандидатом в мастера спорта по лыжам, регулярно тренировался, и его экспертные оценки служили для меня ориентиром в спорте. Два раза он спасал меня, проявляя непоколебимую решимость в критических ситуациях. Первый раз это было перед очередным Новым годом, в трескучий мороз, когда Саша сопровождал меня в походе за ёлкой, достать которую я опрометчиво пообещал знакомым девушкам. Вторично - при открытии нами купального сезона в начале лета, во время неудавшегося заплыва в В.Друж ...................... ветреный день через Томь, А. Цыденов.

Рис. А. Сермягина когда его СПОКОЙНЫЙ рас- Рис. А. Сермягина

судительный голос помог мне вернуть самообладание, вместе с силами покидавшее меня под влиянием захлестывавших волн.

Я дружил с Пономаревым; он приехал в Томск из Курганин- ска Краснодарского края. Пономарев мечтал о литературном поприще, сочинял во время лекций стихи и повести, с нарочитым презрением произносил слово «коммунисты». Он стал инициатором и главным редактором первого (и единственного) выпуска литературного журнала нашей группы, для которого он написал предисловие и литературный текст в духе повести Эрнеста Хемингуэя «Старик и море». По предложению Пономарева, я нарисовал для этого текста иллюстрацию.

В школе я никогда не пользовался шпаргалками, считал их составление постыдным, никчемным занятием; школьные предметы давались мне сравнительно легко, для достижения уровня отличника мне не приходилось слишком напрягаться. Как следствие, я не имел привычки к систематическому умственному труду, необходимого опыта поэтапного формирования в сознании динамических стереотипов, проще говоря - навыков, которые превращают знания в реальную силу. Под влиянием рассказов старших у меня сложилось представление об учебе в вузе, как о формальном процессе передачи от преподавателей к студентам потока разнородной избыточной информации, освоение которой в целом не представляется возможным, да и не нужно, поскольку, придя на производство, молодой специалист нередко получал инструктаж типа «забудьте все, чему вас учили».

Вначале было трудно организовать свой быт таким образом, чтобы он всецело содействовал учебе. Считалось шиком, не посещая занятий, успешно сдавать сессию. К негативным последствиям приводило чрезмерное увлечение внешними сторонами студенческой жизни - «от сессии до сессии живут студенты весело».

Не все смогли благополучно пройти сквозь эти жернова...

О преподавателях

Особую симпатию вызывали преподаватели, которые не пользовались записями для своих лекций. Запомнились такие

лекторы, как профессор Кузнецов

С.П., читавший нам высшую математику на первом курсе; доцент Монарх Мусия Израилевна читала нам спецгла- вы высшей математики, доцент Фукс Александр Григорьевич читал курс термодинамики. Яркое впечатление произвёл Николай Васильевич Кислицын, о котором мы много слышали еще до того, как он стал читать нам теоретическую физику в пятом семестре. Помню, как он выговаривал нам, нерадивым студентам, за неуважение к старшим, за то, что мы растрачиваем попусту драгоценное время, не развиваем свои способности, когда столько интересных проблем, с досадой восклицал: «В ваших мозгах нейроны кип-я-я-я-т, а вы бьете баклуши!». Он предлагал обращаться к нему без церемоний, если появится интересная идея.

На своих лекциях он, опытный оратор, видя, что внимание слушателей рассеивается, пускался в рассуждения о смысле жизни, давал характеристики известным ученым, не всегда лестные; о Ландау- что тот решал задачи, валявшиеся па обочине, делился воспоминаниями о своем студенчестве, провоцировал: «Предположим, что вы стоите над обрывом в Лагерном саду. Чего вам больше хочется, плюнуть вниз, или взлететь?» Он был среднего роста, па вид лет пятидесяти, у него был высокий лоб с залысинами, с шапкой кудрявых черных волос. Саша Любченко утверждал, что Кислицын красится. Выглядел Николай Васильевич всегда подтянутым, в наглаженном костюме с галстуком. В перерыве он иногда курил вместе с нами, студентами, на лестнице. Он почти не видел на один глаз, вследствие отслоения сетчатки после того, как он однажды поднял па руки свою жену. IIa его лекциях я получил начальные представления о соперничестве в науке, о существовании альтернативных теорий. Он не был «кровожадным» и «заваливал» не так уж много студентов, но экзамены по теоретической физике обычно превращались в спектакли, заставлявшие нас трепетать. Николай Васильевич собирал зачётки, раздавал билеты и прохаживался по рядам, наблю-

дая за процессом подготовки ответов и громогласно разражаясь нравоучительными комментариями. Через некоторое время он, удостоверившись в недееспособности «контингента», отпускал «с миром» тех, кто был согласен на «удовлетворительно». Более уверенным в своих силах студентам предлагалось остаться для выяснения отношений. Как-то, на проспекте Кирова, недалеко от Электролампового завода, я увидел его, идущего навстречу, и поздоровался. Он взглянул на меня с удивлением, и проследовал мимо, оглядываясь.

Комплекс неполноценности

Однажды я узнал, что первокурсники, желающие заняться углубленным изучением физики, приглашаются на занятия кружка, организованного кафедрой общей физики. Придя вечером после занятий в Физический корпус, где уже шел семинар, на котором присутствовало несколько человек, я был разочарован - у доски, заикаясь, выступал студент нашего потока с сообщением о процессе стимулированного излучения фотонов. В то время я довольно сильно заикался, и мне представилось, что для одного семинара два заики - это перебор.

Связанный с заиканием комплекс неполноценности в течение длительного периода являлся для меня причиной стрессов, сильно мешал мне в самореализации, в осуществлении моих амбиций, приводил к пассивности и ступору. В особенности это проявилось на третьем курсе, на занятиях по военной подготовке , а затем на экзамене, когда надо было отдать рапорт «товарищу майору». Уж не знаю, что испытывали мои друзья-однокашники, слушая в напряженной тишине мое натужное мычание.

Ментальный оргазм

C первым курсом связан момент моей самоидентификации, определения вектора внутреннего развития. На почве радиолюбительства я подружился с Иваном Скуратовым, нашим профсоюзным лидером. Мы с ним обсуждали конструкцию бес- трансформаторного транзисторного усилителя мощности НЧ,

я был в то время энтузиастом печатного монтажа. В нашей комнате, на электроплитке, мы затеяли травление монтажной платы из фольгиро- ванного стеклотекстолита в растворе хлорного железа, которое мы с Иваном выпросили в лаборатории Химического корпуса. Бурое облако ядовитых испарений, сопровождавших процесс травления платы, вызвало неудовольствие и протест моих сожителей. Иван предложил мне вместе обратиться в лабораторию радиоэлектроники НИИ интроскопии, чтобы начать заниматься научно-исследовательской работой студентов. В тот период времени в моем воображении, без каких-либо волевыхусилий с моей стороны, вертелись и складывались в различные

комбинац........ электронные схемы, что меня развлекало

до известной степени, а потом стало досаждать мне. II как-то раз, в солнечный весенний день, проходя по проспекту Кирова, я задал себе вопрос: кем, собственно, я хочу быть? Мне хотелось видеть себя ученым, сделавшим фундаментальные открытия в теоретической физике, решить, совершенно по-новому, проблемы, которые не поддавались предыдущим исследователям. Быть радиоинженером-конструктором мне совершенно не хотелось, несмотря па все достоинства этой уважаемой профессии и мои очевидные способности к ней.

И я решил прекратить занятия радиолюбительством. Постепенно моё воображение освободилось от навязчивой привычки манипулировать транзисторами и RC-цеиочками. Я стал размышлять о природе гравитации, пытаясь придать математическую форму придуманной мной еще в школе умозрительной модели, опиравшейся на представления об эфире и казавшейся мне вполне новаторской. Довольно быстро я пришел к заключению, что хотя моя модель гравитации и объясняет вроде бы возникновение притяжения, но задача даже двух тел в ее контексте

выглядит неоправданно сложно, что в то время представлялось мне существенным недостатком моей теории. Я стал размышлять о проблеме многих тел, и мне в голову пришла ошеломившая меня идея, появление которой сопровождалось мощным всплеском умственного наслаждения, эйфории, ментального оргазма, испытывать который в такой степени мне еще не приходилось. Это произошло на проспекте Ленина, возле СФТИ. C тех пор я многие годы находился в почти непрерывном поиске и исследовании проблемных ситуаций, мысленное разрешение которых награждало мой мозг выбросом эндорфинов, что безошибочно свидетельствовало о новизне найденного решения.

Однокашники

Пономарев и Колосов составили творческий дуэт авторской песни: Пономарёв писал тексты, Колосов пел и аккомпанировал на гитаре. Они выступали на концерте художественной самодеятельности в ДКТПИ:

«...волны лениво играют баркасами, кружатся чайки у самой воды.

Где моя милая, где моя нежная? - Тихо зовёт парохода гудок, а за кормою дорожка стелется снежная и почему-то зовет на Восток...».

Мне нравилось их творчество, поэтому у меня вызвал недоумение комментарий на их выступление нашего преподавателя по марксистско-ленинской философии А. Б. Зельманова, что эти песни - довольно низкого качества.

Большое влияние на меня оказал Саша Валяев. В комнате общежития наши кровати стояли, разделенные столом, у двери. Хотя мы не были дружны - Саша представлялся мне высокомерным из-за категоричности его высказываний, но я отдавал должное его способностям - лекции он редко посещал, но учился очень хорошо, постоянно решал задачи по физике и математике. Узнав, что он занимался самбо и имеет высокий разряд, мне стало любопытно, поскольку мне еще не приходилось бороться с самбистом, и я по-мальчишески стал приставать к нему, чтобы померяться силой, но он применил не силу, а прием, который произвел на меня сильное впечатление.

Уже после того, как Валяев перешел на другой факультет, мы с ним встретились на танцевальном вечере в вестибюле одного из общежитий. Саша сообщил мне, что решает задачу об электрическом потенциале заряженного острия, сотрудничает в научном плане с Д.И. Вайсбурдом, с которым они написали статью. Этот разговор заронил во мне интерес к проблемам электростатики и классической электродинамики. Восемь лет спустя мне посчастливилось сказать в ней свое слово, которое еще через двадцать семь лет было воспринято - я обнаружил свою фамилию в сборнике докладов на юбилейной международной конференции по физике элементарных частиц, приуроченной к Всемирному году физики; там мой первый препринт цитировался в одном ряду с работами семи лауреатов Нобелевской премии.

Теперь, спустя много лет, я вновь ощутил влияние Саши - Александра Никифоровича Валяева, который давно уже доктор физико-математических наук и профессор - эти воспоминания возникли благодаря его предложению. Ему же я посвятил следующие строки:

Саше Валяеву в его юбилей

Шестьдесят бывает почему?

Шестьдесят бывает потому, что тогда, в далёкую весну, крик ребёнка взрезал тишину....

Почему бывает шестьдесят? - Потому что много лет назад мы с тобою жили в этом мире, с регистрацией по Кирова, 4.

Шестьдесят бывает почему?

То известно Богу одному:

что предрешено, так то и будет,

как в Скрижалях, или в Книге судеб....

Мне не перечислить твоих дел - ты достиг всего, чего хотел, и теперь, в кругу своих друзей отмечаешь этот Юбилей.

Ты вполне достаточен собой.

Я ж тебе желаю, дорогой, членства РАН, возможно, АН Греции и, конечно, Премии - из Швеции!

На втором курсе я подружился с Саней Любченко, который в ту пору был старостой нашей группы. Саня приехал в Томск из Приморского края, из Артёма. Он был очень общительным и «заводным» парнем, выполнял чертёжные работы и курсовые проекты с изумлявшей меня быстротой. Нас объединял интерес к философии, к диалектическому материализму, который нам читал А.Б. Зельманов в третьем семестре. Саня был инициатором досрочной сдачи диамата, к которой готовилось несколько человек, но преподаватель допустил только меня, поскольку я не пропускал занятий по этому предмету. После окончания второго курса Любченко и Копьев организовали строительную бригаду, членами которой были ещё Олег Пустоваров, Виктор Поповцев, Гена Ивлев и я.

В тот период стали проявляться инициативность и организаторские способности Юры Копьева; чтобы избежать избыточного налогообложения, он зарегистрировал нашу бригаду в обкоме ВЛКСМ в качестве комсомольского строительного отряда, затем съездил на автобусе в Бакчарский район, где нам предстояло возводить бревенчатую пристройку к зданию школы, и договорился об условиях работы.

Время, проведенное в строительной бригаде, оставило яркие впечатления на долгие годы. Мы жили на краю деревни Воробьёвка, в пустующей избе. Однажды Виктор Поповцев, умевший делать искусственное дыхание «рот в рот» и внешний массаж сердца, спас от смерти хозяина дома, у которого мы в тот момент обедали. Хозяина ударило током от неисправного электроинструмента, и если бы не Виктор и другие наши ребята, то дело могло кончиться трагедией.

На 4-м курсе я жил в одной комнате с Сашей Любченко, Сашей Цыденовым, Сергеем Поповым, Сергеем Шелудько. Любченко привез из дома баян и с блеском играл на нем несколько вещей, одним из хитов был «Турецкий марш» Моцарта. Любимой книгой Любченко был роман «Финансист» Теодора Драйзера. Под влиянием этой книги, вероятно, он стал подумывать о смене специальности. Этими планами он делился со мной, но я их не разделял. Его мечты стать финансистом осуществились много лет спустя, уже в новой России.

hspace=12>Олег Перелётов был в нашей группе, пожалуй, самым остроумным студентом, мастером шуток и ироничных реплик. Как-то он преподал мне и Саше Цыденову урок юмора, предложив решить, можно ли садиться голым задом на блок из чистого урана. Выслушав наши рассуждения о том, что уран - радиоактивное вещество, и садиться на него поэтому никак нельзя.

вредно, он назидательно произнёс: «Это не юмор. Садиться на уран нельзя потому, что это очень чистое вещество, и его нежелательно пачкать, поскольку голый зад, скажем так, место не совсем чистое».

Александр Лаппа

На втором курсе, спустя некоторое время после начала занятий, в нашей группе появился новый студент, который перевелся в ТПП из какого-то челябинского вуза. Это был Александр Лаппа. Он уже успел окончить с отличием техникум, обладал чувством юмора, играл в оркестре народных инструментов на домре-приме. Мы в нашей группе обсуждали между собой, кто способнее - Валяев или Лаппа.

Осенью 1969 года, когда мы учились на 4 курсе, в Томске были зарегистрированы случаи заболевания дизентерией. Лаппа и я попали под карантин в профилактории ТПИ на улице Усова, оборудованном под изолятор. В палате я читал книгу Мостовского и Куратовского по теории множеств; Лаппа посоветовал мне изучать функциональный анализ, как более перспективный инструмент с точки зрения приложения к теории обобщенных функций, рассуждал о достоинствах интеграла Лебега-Стильтьеса, по сравнению с интегралом Римана. Со своей стороны, я предложил ему любопытную головоломку, которую мне задал однажды Кобозев в перерыве между лекциями, и привел пример математического оператора, не обладающего свойством ассоциативности. Позднее Лаппа привлек меня к участию в оркестре народных инструментов ТПИ. У меня не было хорошего музыкального слуха, но я умел делать тремоло медиатором, что оказалось достаточным для поступления оркестр, поскольку музыкантов не хватало. Руководил оркестром Павел Константинович Данилов, пожилой большеголовый мужчина благородного вида, с совершенно седой шевелюрой, работавший инженером в проектном институте.

На концертах Лаппа исполнял сольные партии для домры- примы, я играл некоторое время на второй домре-альт. Затем Лаппа настоял, чтобы я перешел на первую домру-альт. В качестве курьёза вспоминаю, что иногда я отставал на несколько тактов, и мой альт звучал в полном одиночестве, доигрывая партию уже после финального жеста дирижера. Между нами Лаппа выражал недовольство тем, что в нашем репертуаре избыток сочинений руководителя оркестра, а классики мало.

Мы посещали лекции для аспирантов и молодых специалистов Томска, проходившие по вечерам в 204 аудитории Главного корпуса ТПИ. Лекции читались ведущими преподавателями Томска. Математический анализ читал Г.Г. Пестов, курс алгебры - И.Х. Беккер. Курс геометрии блестяще читал профессор ТГУ Щербаков Роман Николаевич, о котором мне с восхищением рассказывал мой друг Шура Мостовской, учившийся у него на мехмате ТГУ.

Лаппа предложил мне написать совместную научную статью. Не помню, какую тему предлагал он, а я в то время размышлял над проблемой возникновения необратимости в классической механике, поэтому я предложил заняться задачей классического биллиарда на регулярной пространственной решётке, с целью исследования механизма возникновения ветвления, бифуркаций. К тому времени я уже несколько лет регулярно заглядывал в Реферативный журнал физики, который постепенно заменил мне чтение научной фантастики.

Вскоре Лаппа стал сотрудничать с А.М. Кольчужкиным, у которого занимался решением задач теории переноса и применениями метода Монте-Карло, осваивал ЭВМ. Мы стали общаться реже.

Из всех моих друзей и знакомых, Александр Лаппа повлиял на мою судьбу, пожалуй, в наибольшей степени. Он был патриотом нашей специальности и считал, что поскольку она нас кормит, то мы должны воздать ей должное. Вслед за ним я выбрал подмосковную Дубну, в качестве места преддипломной практики, - Лабораторию нейтронной физики Объединённого института ядерных исследований (ЛНФ ОИЯИ), где в то время создавался новый импульсный ядерный реактор на быстрых нейтронах, ИБР-2. Затем Лаппа переменил свой выбор на Обнинск, Физико-энергетический институт, где были лучшие условия для занятий теорией реакторов и их расчетов на ЭВМ, в которых он достиг больших успехов. Я же уехал в Дубну и там остался.

Момент истины

В середине мая 1971 года, из заснеженного Томска, на улицах которого мела позёмка, я прилетел в Домодедово; в Москве было по-летнему тепло. Дубна встретила нас, группу томских студентов под предводительством Юрия Комендантова, благоуханием яблонь и вишен. Нас поселили в современной гостинице «Дубна», построенной по болгарскому проекту, в которой я прожил, в отличном двухместном номере с видом на набережную реки Волги, весь период преддипломной практики и дипло- миро вания, до марта 1972 года. Двух студентов нашей группы 016, Юрия Черткова и меня, направили в сектор, сотрудники которого выполняли расчеты активной зоны будущего реактора; среди них был выпускник нашей кафедры Анатолий Рогов. Начальник сектора, Евгений Павлович Шабалин, обрисовал задачи, которые нам предстояло решать в процессе выполнения дипломной работы. Расчеты активной зоны на ЭВМ показались мне скучным занятием, и я сказал Евгению Павловичу, что хотел бы заниматься нейтронной физикой. Он посоветовал обратиться к Владимиру Максимовичу Назарову, что я и сделал. В группе Назарова сотрудники занимались экспериментальными исследованиями «отравленных» замедлителей быстрых нейтронов, в плане обеспечения экспериментальных каналов будущего реактора. Это был важный период моей жизни, наполненный жаркими спорами и процессом самоутверждения, приобретением новых знаний и навыков, новых знакомств. По числу сотрудников ЛНФ тогда приравнивалась к большому советскому НИИ; было много иностранцев из стран социалистического содружества. В группе Назарова тоже были иностранные сотрудники, еще молодые тридцатилетние люди из Польши и Северной Кореи. Там же работали недавние выпускники нашей 21-й кафедры Анатолий Суховой и Валерий Хитров, которого я знал по Томску. Отношения были дружеские и самые демократичные, дни рождения отмечали после работы, всей группой. Мне нравилось посещать научно-техническую библиотеку ОИЯИ с ее богатым книжным фондом и обширной советской и иностранной научной периодикой, бывшими в свободном доступе. В свободное время я много читал Бальзака, Стефана Цвейга, Гофмана, сражался за шахматной доской с Юрой Чертковым, играл в настольный теннис и в волейбол, который тогда был здесь весьма популярен; у меня был высокий прыжок и неплохой удар, поэтому меня сразу пригласили в сборную ЛНФ.

Моими соседями по гостиничному номеру были командированные в ОИЯИ сотрудники различных научных учреждений СССР, которые жили здесь по нескольку недель, сменяя друг друга. Как-то осенью ко мне подселили очередного командированного, лет тридцати пяти, закончившего в своё время физфак Ленинградского университета и работавшего старшим научным сотрудником в Протвино, в ИФВЭ. Мы были с ним на «вы», по вечерам часто беседовали о науке, я рассказывал о преддипломной практике, делился идеями и планами. Перед отъездом мой сосед, в конце разговора, произнес, что у него сложилось хорошее впечатление об уровне обучения в ТПИ. Я подтвердил, что таки да, стал перечислять, что в ТПИ хорошие условия для учебы, современная учебная база, возможность доступа к таким исследовательским установкам, как реактор, ускоритель. Он задумчиво выслушал мои слова, а затем отрицательно покачал головой: «Нет, о ГНИ я сужу по вашему уровню. Если там учатся такие студенты, как вы, то с вашим вузом все в порядке». Это был момент истины. Я осознал, что тоже, как и наши лучшие студенты, могу достойно представлять в своем лице Томск, ТПП и ФТФ.

Анатолий Владимирович Сермяги,н окончил, физико-технический факультет Томского политехнического института в 1^72 году. Работал, в Лаборатории, нейтронной, физики Объединённого института ядерних исследований, в Дубне, в отделе .эксплуатации, импульсного реактора 1ЇБР-30 инженером, старшим инженером, начальником смены. C 1993 г. по настояние время - старший научный, сотрудник ОАО ■Институт физико-технических проблем,» Госкорпорации, «Росатом». Награжден знаком Ветеран атомной, энергетики и промышленности·· (D1)H г.). Биографические данные опубликованы в справочниках «Who’s Who in Science and, Engineering» Marquis, IrSA (200()-20()7 гг.) и «Outstanding Scientists of the 21st Century» IBC, Cambridge, England (2007 г.). Принимал,участие в работах по монтажу CiMS на Большом, адронном, коллайдере в I (ЕРИ (Швейцария-Франция, 2007 г.). Женат, имеет троих детей (две дочери и сын) и внука.

<< | >>
Источник: Б.Ф. Шубин. Томские политехники - на благо России: Книга пятая. M.: Водолей,2011. - 440 с.. 2011

Еще по теме вспомню юность И ЛАГЕРНЫЙ САД...:

  1. ПОЧЕМУ ЗАСТРЕЛИЛСЯ СЛЕДОВАТЕЛЬ МИШАГИН
  2. ТОМСКИЙ ПОЛИТЕХНИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ - ВТОРАЯ МАЛАЯ РОДИНА
  3. УЧИЛИСЬ МЫ В СИБИРИ, НАД ТОМЬЮ, НАД РЕКОЙ...
  4. вспомню юность И ЛАГЕРНЫЙ САД...
  5. СОДЕРЖАНИЕ
  6. КАК МОЛОДЫ МЫ БЫЛИ, КАК ИСКРЕННЕ ТОМСКИЙ ПОЛИТЕХНИЧЕСКИЙ ЛЮБИЛИ...