ФОНЕТИЧЕСКИЙ звуко-буквенный разбор слов онлайн
 <<
>>

2.1 «Родная нация»

В идее патриотизма сосредоточены мысли, чувства и моральные императивы, образующие национально-этническое самосознание и национально-этническое бессознательное, порождаемые убежденностью человека в разделенности мира на «свой» и «чужой», а его обитателей соответственно на «своих» и «чужих» – «родная земля» и «чужая земля», «мы» и «они», Boden und Blut (см.: Гумилев 1992: 52; 2007: 57; Сикевич 1996: 83; Степанов 1997: 472).

Эта идея служит выживанию и совершенствованию в «межвидовой борьбе» всего рода homo sapiens, а отдельный человек ищет и находит в ней психологический комфорт (см.: Лурье 1997: 223; Сикевич 1999: 21), социально-экономическую защищенность, понимание своих проблем – «уважение, любовь и сострадание» (Мнацаканян 2004: 279) и даже смысл своей жизни (см.: Гаджиев 2006: 10).

Самоидентификация и противопоставление другим лежат в основе образования любой социальной группы, начиная с «ребят с нашего двора» и заканчивая цивилизационным противостоянием «Востока и Запада». Однако ни одно из существующих на сегодняшний день социальных объединений не отличается такой массовидностью и универсальностью, как национально-этническая общность: есть мужчины и женщины, взрослые и дети, члены тех или иных политических партий, профессиональных союзов и пр., но нет ни одного человека без национальности. После семьи национальная солидарность обладает наибольшим эмоциональным зарядом и мобилизующей силой, она во многом лежит в основе моральных норм и правил (см. Мнацаканян 2004: 81–82) и помогает людям переживать исторические травмы (см.: Малахов 2005: 315). Раз возникнув, сознание и ощущение национально-этнического единства, субстанциональной основой которого выступает множественность признаков, обладает чрезвычайной устойчивостью и способно сохраняться даже в условиях утраты и территории, и государственности, и культуры, и языка.

Вот почему инструменталистские пророчества появления «наций» сексуальных меньшинств, защитников окружающей среды и пр. (см.: Вердери 2002: 305) представляются по меньшей мере малоубедительными, а возникновение «нации-человечества» теоретически возможно лишь в ситуации противостояния землян инопланетной угрозе.

Идея патриотизма включает в себя все идеальные объекты, порождаемые у человека осознанием своей принадлежности к определенному национально-этническому сообществу: самосознание (осознание принадлежности к этому сообществу, идеологию, культуру, язык, историческую память, систему ценностей, моральные императивы, образ «мы» и образ «они», образ «среды обитания», представления о коллективных интересах), а также чувства (гордость, стыд, чувство собственного достоинства, любовь, привязанность) и волю (стремление к созданию своего государства, сохранению/созданию своих языка, культуры, системы ценностей). На бессознательном уровне с этой идеей соотносятся этнические константы – психические комплексы, выполняющие в этнической культуре роль механизмов психологической адаптации этноса к окружающей среде (см.: Лурье 1997: 228).

Идея патриотизма находит свою реализацию как в обыденном/языковом, так и в научном сознании/дискурсе. При реализации в текстах специальных дисциплин (этносоциологии, национализмоведения, исторической этнологии, этнопсихологии, политологии и пр.) эта идея включает в себя идеальные объекты, полученные в результате научной рефлексии.

Следует сразу отметить, что имена лежащих в её основе ключевых концептов в этих типах дискурса не совпадают: если в обыденном сознании это «родина», то в научном – «нация». Имена «патриотической триады» («родина», «отчизна», «отечество») практически не терминологизуются – рассуждения о родине/отечестве в трудах Н.М.Карамзина, А.С.Хомякова, А.С.Шишкова и позднее И.А.Ильина носят скорее публицистический и поэтический характер, представляют собой призыв и признание в любви, тогда как «нация» в современном научном дискурсе включается в соответствующую теорию, в границах которой является именно термином, несмотря на то, что единства мнений о её категориальном статусе в социальных науках на сегодняшний день не существует (см.: Малахов 2005: 19).

В то же самое время определения родины и нации в энциклопедических словарях показывают чуть ли не полное совпадение признакового наполнения этих понятий, отличающихся главным образом способом организации своего семантического состава – конфигурацией этих признаков. Ср.: «Родина – исторически принадлежащая данному народу территория с её природой, населением, общественным и государственным строем, особенностями языка, культуры, быта и нравов» (СЭС 1983: 1127) и «Нация – историческая общность людей, складывающаяся в ходе формирования общности их территориальных, экономических связей, литературного языка, некоторых особенностей культуры и характера» (СЭС 1983: 867). В определении Родины отсутствует признак «общность», дважды повторяющийся в определении «нации», что, в общем-то, объяснимо, поскольку родина – это не общность, а скорее «любимое сообщество» (Сандомирская 2001: 3). Mutatis mutandis, с определенными поправками и натяжками можно, очевидно, допустить, что «родина» и «нация» – это дискурсные ипостаси одного и того же концепта, которому в качестве имени за неимением лучшего можно присвоить двандву «родина-нация»: «Что такое родина? Это – весь народ, совершающий на данной площади свое историческое движение. Это – прошлое народа, настоящее и будущее. Это – его своеобразная культура, его язык, его характер» (А. Н. Толстой).

Ключевой концепт идеи патриотизма «родина-нация», подобно свободе, народу, равенству и пр. (см.: Филиппова 2007: 6), – вторичная идеологема, приобретающая дополнительный оценочный (положительный или отрицательный) «окрас» лишь в контексте определенного идеологического дискурса. В то же самое время в эту идею периферийно входят и первичные идеологемы, имена которых производны от вторичных – различные доктринальные «измы»: патриотизм, национализм, космополитизм, интернационализм, аксиологический знак которых определяется идеологическими установками субъекта дискурса. Естественно, у носителей национально-патриотического сознания проявляется явная аллергия на космополитизм и интернационализм (см.: Соловьев 1990, т.

1: 358), а национализм признается «нормальным свойством этноса на более высоком уровне развития» (Владимиров 2006: 210). Естественно, для интернационалистов социалистического толка национализм – форма обмана трудящихся буржуазией, размывающая классовую солидарность (см.: Малахов 2005: 158).

Все эти четыре «изма», будучи противопоставлены друг другу на основании двух признаков – преимущественной ориентации на субъект национально-этнического сознания («кровь» и «народ») или на его пространственно-символическую среду обитания («земля» и «родина») и допустимую меру границ «своего» – выстраиваются в некое подобие логического квадрата, вершины которого они занимают:

Патриотизм (страна)                                          Космополитизм (мир)

Национализм (народ)                            Интернационализм (человечество)

В этом квадрате патриотизм и национализм, ограничивающие «свое» народом и страной, противостоят космополитизму и интернационализму, для которых границы «своего» совпадают с пределами мира и человечества.

Следует заметить, что национализм не имеет оценочных коннотаций лишь в дискурсе «национализмоведов», где он выступает как вполне нейтральный термин, однако уже философы, сторонники «национальной идеи», вынуждены от него отмежевываться, разделяя его на «хороший» и «плохой» – «зоологический» и «творческий» (Бердяев 2004: 565–566), просто национализм и «сверхнационализм» (Ильин 2007: 299).

В этой системе семантических противопоставлений наиболее «сложные отношения», очевидно, у национализма с патриотизмом, в семантике которых наблюдается конфигурационная и оценочная «перегласовка». В российской традиции установилось жесткое оценочное противопоставление национального националистическому, патриотизма национализму (см.: Малахов 2005: 15), где последний рассматривается как результат гипертрофии и деформации национального чувства, ксенофобия, ничего общего не имеющие «с патриотизмом и национальным самосознанием» (Мнацаканян 2004: 228): если патриотизм состоит «прежде всего, в любви к собственному народу, национализм – в ненависти к другому народу или всем “чужакам”» (Сикевич 2004: 145).

Тем не менее, граница, отделяющая патриотизм от национализма, достаточно условна: и любовь к родине, и любовь к своему народу (нации) как постановка этих сущностей в центр своей аксиологической области предполагают по меньшей мере безразличие ко всему «чужому». И патриотизм, и национализм могут придавать моральный характер любым действиям, совершенным во благо национально-этнического сообщества, что позволяет истолковывать слова С.Джонсона Patriotism is the last refuge of a scoundrel («Патриотизм – последнее прибежище негодяя») в том смысле, что «даже самый пропащий человек не погиб окончательно, если он любит родину» (см.: Владимиров 2006: 225).

В то время как в национализме доминирующей является идеологическая составляющая, в патриотизме – эмоциональная, и можно предполагать, что национализм в конечном итоге представляет собой продукт рационализации патриотизма, когда любви к родине подыскиваются «разумные» основания и выясняется, за что именно мы её любим, чем она хороша и чем она лучше других.

По словам классика марксизма, «анатомия обезьяны – ключ к анатомии человека»: как представляется, описание семантической структуры «нации» как базового элемента идеи патриотизма в научном дискурсе даст, прежде всего, возможность выработать методологическую схему, пригодную для семантического анализа «родины» в обыденном сознании.

Как и в составе любого более или менее отвлеченного концепта, в семантике «нации» выделяются три ряда признаков: 1) дефиниционные, позволяющие отделить этот концепт от близких и смежных семантических образований; 2) сущностные, концепциеобразующие, лежащие в основе теории, объясняющей смысл этого концепта, и 3) все прочие, избыточные дефиниционно и не входящие в теорию – энциклопедические, оценочные, праксеологические и т.д.

В русском языке лексемы «нация» и «народ», подобно «концепту» и «понятию», представляют собой своего рода этимологические дублеты: внутренняя форма «нации», не воспринимаемая носителями русского языка, в латыни, откуда «пошло быть» это слово, полностью воспроизводит внутреннюю форму «народа»: nascor «рождаться», natus «рожденный; сын», natio «племя, народность, народ, нация» (см.: Дворецкий 1949: 574).

Можно отметить, что «нация» и определяется через «народ»: «Нация есть духовно своеобразный народ» (Ильин 2007: 297). В русской лексикографии у слова «нация» обычно выделяются два значения: «исторически сложившаяся устойчивая общность людей» и «государство, страна» (см.: БТСРЯ 1998: 608; Ожегов-Шведова 1998: 398; СРЯ 1982, т. 2: 414; Ушаков 2000, т. 2: 461), что в принципе соответствует сложившемуся в национализмоведении делению наций на этнические и гражданские (см.: Малахов 2005: 23). Следует заметить, что в западноевропейских языках слово «нация» современного значения до 19 века не имело: под ней понималась лишь часть общества – элита того времени, либо землячество (см.: Малахов 2004: 18–19).

Для выделения дефиниционных признаков концепта «нация» логично обратиться к определениям нации, приводимым в научной литературе. Практически во всех определениях нации присутствует её родовой, интегральный признак – «общность» (историческая, устойчивая, культурно-психологическая, социо-культурная и пр.). Первым в этом дефиниционном ряду, самым простым и верным «на все времена и для всех народов», стоит, естественно, определение И.В.Сталина, знавшего толк не только в языкознании, но и, как выясняется, в национальном вопросе: нация – это «исторически сложившаяся устойчивая общность людей, возникшая на базе общности языка, территории, экономической жизни и психологического склада, проявляющегося в общности культуры» (Сталин 1949: 296–297). Далее в определениях перечисляются вполне объективные и «зримые» признаки, на основании которых формируется эта самая общность: язык, территория, экономика, психология (характер), культура, историческая память и пр. (см.: ФЭ 1967, т. 4: 12; ФЭС 1983: 417). Порядок перечисления этих объективных признаков, очевидно, отражает их значимость в формировании национальной общности – первые два места здесь, как правило, занимают язык и территория.

Тем не менее, ни все эти признаки вместе, ни каждый из них в отдельности не позволяют раз и навсегда отделить понятие «нация» от смежных понятий, прежде всего, «этноса» – греческого заимствования для обозначения народа и народности. Ср., например: «Этнос – исторически сложившаяся на территории устойчивая многопоколенная совокупность людей, обладающих не только общими чертами, но и относительно стабильными особенностями культуры (включая язык) и психики, а также сознанием своего единства и отличия от всех других подобных образований (самосознанием), фиксированным в самоназвании (этнониме)» (Бромлей 1983: 57–58). Более того, по большому счету перечисленные «осязаемые» признаки не дают возможности отделить нацию не только от этноса, но и от практически любой социальной группы, живущей на одной территории, говорящей на одном языке, разделяющей общие культурные ценности и модели поведения. Конечно, отделить «нацию» от «этноса» можно указанием на время формирования национальных государств в Европе и появление «печатного капитализма» (Б.Андерсен): «Нация – общность людей, возникшая в процессе становления современного капитализма и предпринимательской деятельности» (Мнацаканян 2004: 75); «Экономической основой возникновения наций является такое развитие производительных сил и совокупности производственных отношений, которое впервые достигается при переходе от феодализма к капитализму» (ФЭ 1967, т. 4: 12); «Нация – понятие, применяемое для характеристики крупных социо-культурных общностей индустриальной эпохи» (НФС 1998: 460), но тогда из числа наций выводятся древние римляне, древние греки, древние египтяне и китайцы. В любом случае перечисленные объективные черты национальной общности дифференциальными признаками концепта «нация» не являются.

Трудность и даже невозможность определения нации на основе каких-либо объективных признаков (нация – «как протей, который ускользает между пальцами всякий раз, когда мы хотим его схватить» – Каутский 1918: 17; «Поистине нация не поддается никаким рациональным определениям. Никакие рационально уловимые признаки не исчерпывают её бытия» – Бердяев 2004: 552) приводят к необходимости введения в её определение признаков субъективных и лингвистических: признака национальной самоидентификации (см.: Мнацаканян 2004: 14) и наличия этнонима (см.: Smith 1990: 14). По большому счету именно «автонимность» – наличие имени – представляется единственным «осязаемым» неэлиминируемым признаком в составе определения нации: нет наций без самоназвания. Опять же дополнение дефиниционного списка признаками самосознания и самоназвания проблему определения нации не решают: в число наций по-прежнему попадают любые этнические и неэтнические социальные группы – казаки, например, у которых есть и своя территория, и своя «балачка», и свои культурные традиции, и «единое имя», а, главное, желание считать себя нацией (народом) – «объединенная воля к совместной жизни».

Поскольку национальности и национальные чувства существуют, а реального определения нации нет – «нация есть мистический организм» (Бердяев 2004: 559), то сущность как начало начал этой специфической социальной общности приходится искать «на стороне» – в «интегральной целостности, единстве объективного и субъективного» (Мнацаканян 2004: 72), «единстве исторической судьбы» и «духе нации», который «противится пожиранию прошлого настоящим и будущим» (Бердяев 2004: 552–554). Конечно, проблему определимости нации можно снять, признав этот термин аксиоматическим, суть которого постигается интуитивно, – существует же в математике базовый термин «множество», и математики прекрасно обходятся без его дискурсивного определения.

Концепциеобразующие, «сущностные» признаки нации лежат в основе теорий (моделей) происхождения наций. В целом, можно выделить два ряда концепций сущности нации, которые частично накладываются друг на друга и семантически пересекаются: модели гражданской/этнической наций и концепции, построенные на признании/отрицании онтологического статуса нации.

Модели гражданской и этнической наций вполне согласуются с представлениями о нации в обыденном сознании и языке: «Существует два основных подхода к пониманию нации: как политической общности (политические нации) граждан определенного государства и как этнические общности (этно-нации) с единым языком и самосознанием» (НФС 1998: 460); «В термине нация одновременно присутствуют два значения: (государственно)-политической и (культурно)-этнической общности» (Малахов 2005: 23).

В «гражданской» («французской» и «англо-американской») модели, восходящей к Э.Ренану, в качестве конститутивного признака нации выступает воля людей жить вместе, в идеале, в своем собственном государстве по своим собственным законам при условии равных прав и обязанностей входящих в неё членов. В таком понимании нацией была и «новая историческая общность – советский народ», и нация «американский народ» – люди, имеющие гражданство США, а, скажем, курды, баски и берберы, не имеющие своего государства, нациями не являются.

В «этнической» («немецкой» и «русской») модели нация представляет собой до-государственное и даже вне-государственное образование – это, прежде всего, культурная и языковая целостность: «Государство не является определяющим признаком бытия нации (Бердяев 2004: 561); «Национальная психология как “коллективная душа” живет только в культуре и больше нигде» (Мнацаканян 2004: 184).

Невозможность выработки четкого и однозначного определения нации и двойственность обыденных представлений о ней порождают «ситуацию терминологического хаоса» (Малахов 2005: 21), выход из которой видится в признании нации «особого рода культурным артефактом» (Андерсон 2001: 29), порожденным исключительно нашим воображением.

На сегодняшний момент в национализмоведении в общих чертах в очередной раз воспроизводится средневековый схоластический «спор об универсалиях», в котором ломают копья три «фракции» национализмоведов – две фундаменталистских и одна умеренного толка (см.: Малахов 2005: 117–121).

В числе «номиналистов» оказываются те, кто считает, что нации имеют вполне определенный онтологический статус, существуют сами по себе, независимо от политических и социальных институтов и представляют собой естественный результат и предел социально-исторического развития этнокультурных сообществ – эссенциалисты, примордиалисты, субстанциалисты, историцисты и пр. (см.: Малахов 2005: 118).

В число «реалистов» попадают те, кто считает, что нации в историческом бытии никак не укоренены, никакого онтологического статуса не имеют и представляют собой исключительно плод коллективного воображения, инспирированного политиками и политтехнологами («Нации, на мой взгляд, не существуют в реальности» – Геллнер 2002: 186), либо выдумкой «академиков-схоластов» и «профессиональных производителей объективированных представлений о социальном мире»  (Тишков 1997: 37; 93) – релятивисты и инструменталисты (см.: Мнацаканян 2004: 55–57, 211–213). По их мнению, нацию следует рассматривать «как символ» (Вердери 2002: 299) и, не пытаясь докопаться до её сути, выяснять, как она работает в качестве инструмента нациестроительства – практической категории, классификационной схемы, когнитивной модели (см.: Brubaker 1996: 16).

И, наконец, и первым и вторым теоретически противостоят современные концептуалисты – конструктивисты, полагающие, что нация – это, конечно, «воображаемое сообщество», поскольку все его члены друг друга не знают и зафиксировать эмпирически его границы невозможно, однако возникновение и существование этого сообщества обусловлено вполне объективными причинами и национальное самосознание формируется на основе вполне «осязаемых» признаков. Для конструктивистов общественные явления – это «социофакты» (социальные конструкты), создаваемые практикой социальной деятельности и социального взаимодействия – «сотворенные» людьми под воздействием различных исторических обстоятельств, но имеющие глубокие культурные корни (см.: Андерсон 2001: 29; Малахов 2005: 119): «Нация как культурно-психологическая общность формируется путем самоидентификации, самоопределения своей национальной самости реальными людьми, которые, таким образом, получают возможность самоопределиться и путем “воображения” представить целостность и своеобразие той общности, к которой они принадлежат. Но такое субъективное национальное “воображение“ возможно при наличии внешних объективных факторов и условий: этнической территории – родины, очага культуры и духовности; языка и культуры; исторического пути и исторической памяти народа; экономических связей на хозяйственной территории и т.д.» (Мнацаканян 2004: 14–15).

Таким образом, в числе «сущностных», концепциеобразующих признаков нации оказываются «онтологичность», «ментефактность» и «социофактность».

Говоря о конструктивизме в национализмоведении, нельзя пройти мимо такого базового понятия для этой дисциплинарной области, как «дискурс». Понимание дискурса в социальных науках – это не только и не столько «речь, погруженная в жизнь» – «связный текст в совокупности с экстралингвистическими – прагматическими, социокультурными, психологическими и другими факторами» (Арутюнова 1990: 136–137). Это, прежде всего, закрепленный в языке способ упорядочения действительности и видения мира, включающий в себя помимо вербальных и поведенческие практики, более того, это в определенной мере способ «сотворения мира» – его конструирования (см.: Миллер 1997: 141; Мнацаканян 2004: 246; Малахов 2005: 122). Дискурс националистический, следовательно, не только воспроизводит содержание своего базового понятия «нация», но и творит его – наполняет новым смыслом, выступая тем самым уже в качестве социальной практики. Соответственно, «деконструкция» нации состоит в обнаружении и описании содержательного наполнения одноименного понятия: выявлении его семантических признаков, когнитивных моделей, аксиологической окраски и праксеологической направленности.

Относительно немногочисленные дополнительные признаки концепта «нация» в научном дискурсе – оценочные, праксеологические, функциональные и пр., как правило, включены в логическую структуру какой-либо концепции.

Признак «мнимости», иллюзорности сопровождает инструменталистские концепции, где нация – всего лишь субъективный «комплекс ощущений и чувств» (Тишков 1997: 37), не представляющий из себя какой-либо объективной реальности.

Признак «сакральности», перешедший к нации от религии в связи с упадком последней и принявший «светскую», культурно переработанную форму, сопровождает конструктивистскую концепцию Б.Андерсона (см.: Андерсон 2001: 35–36).

Признак «легитимизации власти» сопровождает нацию в опять же конструктивистской концепции В.С.Малахова, где нация представляет собой единственный источник суверенитета, объект лояльности и предельное основание легитимности демократической (выборной) власти, пришедшей на смену власти династической, находившей свою легитимность в «божественном происхождении» (см.: Малахов 2005: 33–37).

Теперь можно попытаться сформулировать семантический прототип (не определение!) концепта «родина-нация», реализуемый в научном (не националистическом!) дискурсе.

Нация – это устойчивая групповая общность (существующая объективно/субъективно/объективно-субъективно), имеющая имя (самоназвание) и отраженная в сознании своих членов (самосознание), возникшая/созданная (естественно либо искусственно) в ходе социальной практики на основе общности языка, территории, хозяйственной деятельности, истории и культуры. В общественном сознании она служит предельным основанием легитимизации власти, где замещает представления о божественном происхождении последней.

В обыденном сознании «нация» – «умное» слово для обозначения родины и народа. Если нация – некая культурно-психологическая общность людей, основанная на общности определенных признаков, то родина – аксиологический рефлекс носителей этой общности, что дает основания предполагать существование единого концепта «родина-нация», получающего различные ипостасные реализации в научном и обыденном (языковом) сознании.

<< | >>
Источник: Воркачев С. Г.. Идея патриотизма в русской лингвокультуре:монография. Волгоград: Парадигма,2008. – 199 с.. 2008

Еще по теме 2.1 «Родная нация»:

  1. КНИГА ПЕРВАЯ
  2. Глава 4. Россия и славянский мир
  3. ОГЛАВЛЕНИЕ
  4. 2.1 «Родная нация»
  5. 2.2 «Отечество славлю, которое есть»
  6. 2.3 «Родная родина
  7. 2.3.3 Слово «родина»
  8. 2.4 «Кубань, ты наша родина»
  9. 2.6 «Да не робей за Отчизну любезную»
  10. 2.7 «Геном» Родины: метаморфозы метафоры