ФОНЕТИЧЕСКИЙ звуко-буквенный разбор слов онлайн
 <<
>>

2.3 «Родная родина

Ранг любви к родине в ordo amoris в широком смысле, отражающем общую иерархию ценностей и предпочтений русского человека – «роль, которую та или иная вещь должна играть в нашей жизни, необходимую степень её важности для нас, её относительный вес, ту силу привязанности, которую мы должны испытывать к ней» (Гильдебранд 1999: 591) – настолько высок, что она чуть ли не входит в ordo amoris в узком смысле, включающем любовь к Богу, к ближнему, к родным, друзьям и супругам.

По своей лексической сочетаемости имена «родина», «отечество» и «отчизна» заметно отличаются от имен «работа», «прогулки», «закаты», «рассветы» и пр., способных употребляться в позиции прямого дополнения глагола «любить», и стоят в одном ряду с именами одушевленных существ (см.: Зализняк 2006: 380). В то время как в конструкции «любить свою работу/природу/искусство» и пр. предикат «любить» функционирует как интенсив предиката «нравиться» и передает сугубо гедоническую оценку своего объекта, то в конструкции «любить родину/отечество/отчизну» он отправляет скорее к разновидности если не межличностного, то уж вполне определенно личностного чувства. Нет *чувства работы/природы/искусства, но есть чувство родины, «святей и чище» которого «людям никогда не обрести» (Фирсов); как с близким и любимым существом с родиной разлучаются (см.: Зализняк-Левонтина 2005: 231), по ней тоскуют, ей изменяют. Можно даже допустить, что, если бы в русском языке имя родины было бы мужского рода, то в прямообъектной позиции оно принимало бы форму родительного падежа: «Мы любим своего *Родина». С другой стороны, персонализация родины носит уже практически языковой характер – «Родина-мать» для говорящих по-русски уже как бы и не метафора, а реалия, в языке уже вполне допустимы и такие этимологически катахрезные сочетания, как «мать/матушка-отчизна» (отчизна – заимствовано в 16 в. из польского языка, где ojczyzna – суффиксальное производное от ojciec «отец» – Шанский-Боброва 2000: 220): «Мать-отчизна! Дойду до могилы, / Не дождавшись свободы твоей!» (Некрасов); «Вижу всюду трепет жизни, / Где ни брошу только взор… / Это – матушки-отчизны / Нескончаемый простор» (Савинов).
Совершенно естественно в языке обращение к родине как к живому и разумному существу, от которого можно ждать адекватной речевой реакции: «За каплю крови, общую с народом, / Прости меня, о родина! Прости!» (Некрасов); «Родина-мать! По равнинам твоим / Я не езжал еще с чувством таким!» (Некрасов); «Всю жизнь я, / Отчизна, боялся / В надеждах / Тебя обмануть» (Федоров).

В синонимическом ряду единиц, передающих в современном языке идею родной страны – «родина», «отечество», «отчизна», место лексической доминанты, безусловно, занимает лексема «родина» как наиболее многозначная и наиболее частотная единица этого ряда (только она входит в число 5000 наиболее употребительных слов русского языка с рангом 1276 при ранге 5869 у «отечества» и 18334 у «отчизны» – *Шаров). По данным РАС, число реакций на слово-стимул «родина» (205) в два раза превышает число реакций на стимулы «отчизна» (105) и «отечество» (103), причем почти треть этих реакций (65) представлено словом «мать» (РАС 2002, т. 1: 420, 428, 558). Она связана с обоими основными глубинными культурными архетипами патриотического сознания: архетипом рода и архетипом матери-земли (см.: Телия 2001: 410). Лексема «родина», как никакая другая единица этого синонимического ряда, используется в названиях литературных произведений, общественных организаций, построек и артефактов. Она же, обладая наибольшей несвободной сочетаемостью и прецедентностью, входит в состав многочисленных фразеологизмов, образующих фонд фоновых знаний носителей русского языка: «крылья Родины», «закрома Родины», «стоять на страже Родины», «Есть такая профессия – Родину защищать», «Родина вас не забудет», «Они сражались за Родину», «Я научу вас Родину любить!», «Родина-мать зовет!» и пр.

В патриотической триаде «родина, отечество, отчизна» особенно «не повезло» лексеме «родина» в значении «родина2» (Телия 1997: 77) – «родная страна» (Ожегов 1953: 628), которая лишь одна получает такие уничижительные реакции-ассоциаты, как «гадина», «глупа», «тюрьма» (см.: РАС 2002, т.

1: 558).

В современных масс-медиа до недавнего времени она практически табуировалась либо же появлялась преимущественно в иронических, «стёбовых» контекстах: «Вот так пенсионер, 40 лет “отштурмовавший” на благо советской родины, и девочка-подросток, окруженная благами новой цивилизации, как-то оказались не к месту в этом мире» (АиФ 2005, № 40); «Пришлось “под мухой” выходить на ринг и жалить как пчела… Чего ради матери-Родины наши спортсмены только не делают!» (АиФ 2005, № 41); «Итого, по самым скромным подсчетам, в 2006 г. любовь к Родине обойдется российским налогоплательщикам в 110 млн. долларов» (АиФ 2005, № 47); «В закромах Родины найдено пропавшее золото партии» (Комсомольская правда, 29.12.2006); «Они (богатые люди – С. В.) знают, куда возвращаются. – Правильно. Это – Родина, все равно ограбит» (НТВ 18.12.2005); «Скажите, а переселять соотечественников в Сибирь будут под девизом “Добро пожаловать” или “За измену Родине”?» (АиФ 2004, № 51). Справедливости ради можно заметить, что кое-что здесь «перепадает» Отчизне и Отечеству: слова песни «Прощайте, скалистые горы, / На подвиг Отчизна зовет» (Букин) сопровождают видеоряд побега российского браконьерского судна от норвежской рыбоохраны (ОРТ, «Однако»); «Может быть, нам стоит принять одну суперцелевую программу по поиску и выращиванию нормальных мужчин, которые и Отечество могли бы спасти, и женщин удовлетворить, и рождаемость поднять?» (АиФ, 2005, № 50).

В «устном народном творчестве» – анекдотах – она чуть ли не витуперизуется, превращаясь в бранное слово, достаточно вспомнить анекдот «про червячков» – в общем, опять бунинское «Они глумятся над тобою...»

В официальных же речах «по случаю» и в рекламе культурный смысл лексемы «родина» выхолащивается, она употребляется скорее «для красного словца» – «используется в целях promotion при организации политических кампаний самого разного толка» (Сандомирская 2001: 232), подобно свечке в руке вчерашнего партийного функционера: «Есть такая работа – Родину освещать», – заявил на торжественной церемонии пуска четвертого гидроагрегата Бурейской ГЭС глава РАО ЕЭС Анатолий Чубайс» (АиФ 2005, № 45); «Эльдорадо – Родина низких цен» (реклама); «Родина-мать зовет! Все на борьбу с инфарктом и инсультом!» (АиФ 2006, № 8).

Стало уже возможным на британский манер вместо родины говорить «эта страна». Можно, однако, отметить, что слово «Родина» и поныне абсолютно не смущает русскую православную церковь: «Безнравственный человек не может любить свою Родину, ему все равно где жить, лишь бы было сытно и спокойно» (Владыка Зосима: «Если брать от жизни все, другим не достанется» // АиФ 2006, № 50: 32).

Естественно, в неизменно «советском виде» слово «Родина» воспроизводится в «патриотической прессе», в частности в письмах ветеранов в газету «Советская Россия», где передает их «фантомные боли» по утраченной державе: «Еще раз спасите свою Родину, помогите своим детям, внукам и правнукам вновь обрести святыню свою, истерзанную нелюдями Родину» (Советская Россия, 2004, № 75). О Родине также вспоминают российские моряки, отсидев несколько лет в нигерийской тюрьме за контрабанду нефти: «Родина! Я тебя целую!» (ОРТ, «Новости», 15.12.05).

Скепсис по отношению к идее патриотизма в российском обществе («Да кому нужен ваш патриотизм. Еще древние римляне говорили: “Отечество повсюду, где хорошо”» – АиФ, 2005, № 41), возник не вдруг и не на пустом месте. Он, естественно, имеет свои геополитические, исторические и психологические основания, самое наблюдаемое из которых – распад Советского Союза, завершивший дезинтеграцию Российской империи и приведший к тому, что в одночасье миллионы этнических русских, тех, кто «рожден в Советском Союзе» и «сделан в СССР» (Газманов), стали апатридами – людьми без родины по определению, если родина это – «страна, в которой человек родился и гражданином которой является» (СРЯ 1982, т. 2: 723).

Не последнюю роль здесь, видимо, сыграла и психологическая усталость «Отечества сынов» от многовековой и безжалостной эксплуатации патриотической идеи российским, а затем советским государством, превратившим долг Родине в разновидность первородного греха, от которого невозможно избавиться: «И где бы ни жил я, / И что бы ни делал, – / Пред Родиной вечно в долгу» (Лисянский).

И «система ниппель», сложившаяся во взаимоотношениях граждан со своим государством, заставляющая первых всегда смотреть с опаской на действия последнего: «Дай бог, чтобы твоя страна / тебя не пнула сапожищем» (Евтушенко). И особенности нашей «новейшей истории», давшие миру людей без «малой родины»: детей спецпоселенцев, родившихся в «местах не столь отдаленных», «отеческие могилы» которых бульдозером сравняли с землей вместе со «спецкладбищами».

Все это, безусловно, способствовало «отделению родины от государства» («Я государство ненавижу, но очень Родину люблю» – Розенбаум; «Родина – это не политики и чиновники, а народ и все, что для него свято, что неистребимо в нас» – АиФ 2007, № 49), тем более что в русском языке уже запечатлена модель разделения моральных и институциональных категорий: правда у нас отлична от правосудия, а закон от совести.

Конечно, в русском менталитете «если бьёт, значит – любит», а «в любви тот сильнее, кто меньше любит» (Чехов), однако сегодняшняя действительность окончательно открыла глаза на тот, в общем-то достаточно очевидный факт, что любовь к Родине – это, в принципе, «любовь, которая никогда не бывает взаимной» (http://www.perlodrom.ru/motherland), поскольку её объектом выступает абстракция.

Однако решающим фактором «деконструкции Родины» (Сандомирская 2001: 49), как представляется, выступает утрата нацией веры в совместное «славное будущее», веры, благодаря которой «мы готовы в любой момент к отражению нападения на нашу родину» (Ортега-и-Гассет 1991: 209). Только 30% жителей страны хотят назвать своей Родиной Россию, большинство же считают, что их родина только там, где они родились и росли (см.: АиФ 2005, № 39: 4). «Русская идея – абсолютная монархия при абсолютной анархии» (АиФ 2005, № 47), «накопительство и индивидуализм» (АиФ 2005, № 46) вряд ли могут составить «совместное будущее» (да еще «славное»!) для жителей некогда великой державы. Поэтому, очевидно, с таким скрипом и перелицовывается «гимнастерка Сталина в патриотический кафтан» (АиФ 2005, № 45) и не теряет свою злободневность отнюдь не риторический вопрос о том, «что же будет с Родиной и с нами?» (Шевчук), тем более что «Сейчас нас как нацию объединяет только одно – язык.

Больше ничего» (АиФ 2007, № 46).

Тем не менее, слухи о кончине патриотической идеи на Руси, очевидно, несколько преувеличены: свидетельство тому – сам факт стыда за родину, недавнее «возрастание индекса оптимизма» (см.: АиФ 2006, № 1–2) у российского населения и спорадические всплески гордости за свою страну («Я хочу сказать “Спасибо”, что я родилась в России» – ОРТ 15.02.06). Можно также отметить тенденцию к «реабилитации» слова «Родина», которое начинает употребляться не только в нейтральных, но и в положительно окрашенных контекстах в одном ряду с «Отечеством»: «Нынешние защитники Родины с честью и достоинством несут нелегкую службу, умело и мужественно действуют в экстремальных условиях и в боевой обстановке… Выражаю уверенность в том, что люди, избравшие своей профессией защиту Отечества, будут и впредь верны военной присяге, своему воинскому и служебному долгу» (АиФ 2006, № 8). Становится понятным, что «Россия далеко не самое плохое место на земле» (АиФ 2007, № 51) и слово «патриот» мало-помалу теряет свою уничижительную окраску («”Патриот” – это уже не оскорбление» – АиФ 2007, № 44).

Материал для исследования в этом разделе дали толковые и паремиологические словари русского языка, художественные и масс-медийные тексты, но главным источником послужили тексты поэтические – русская гражданская лирика, – то, что когда-то называлось «Стихи и песни о Родине».

Отечестволюбие на Руси всегда отличалось декларативностью (см.: Тер-Минасова 2000: 176), производной, очевидно, от общей эмоциональной открытости русского национального характера (см.: Вежбицкая 1997: 34), выделяющейся даже на фоне открытости американцев (см.: Леонтович 2005: 191): «Я верю в силы своего народа, очень люблю Родину» (Шукшин); «Я люблю родину, / Я очень люблю родину» (Есенин); «Я люблю тебя (Русь – С.В.), родная, / Крепко, пламенно люблю» (Бенедиктов); «Люблю тебя, Отечество мое» (Евтушенко); «Люблю Отчизну я» (Лермонтов); «Я люблю Россию до боли сердечной» (Салтыков-Щедрин); «Милая, светлая Родина! Вся наша безграничная сыновья любовь – тебе, все наши помыслы – с тобой» (Шолохов); «Как не любить мне эту землю, / Где мне дано свой век прожить!» (Лазарев); «Кому колодец нужен – вырою, / Понадобится – дом срублю. / Все потому, что землю милую, / Свое отечество люблю» (Боков); «Я – патриот. Я воздух русский, / Я землю русскую люблю» (Коган). При этом эмоциональное напряжение может даже прорываться в слезах, что абсолютно нехарактерно для англосаксонской культуры (см.: Вежбицкая 1999: 533): «Но я любуюсь родиной – / И не скрываю слез» (Исаковский).

Появление «имен родины», как правило, сопровождается в поэтической речи эпитетами, приложимыми к именам близких и любимых существ: «Нам легко / И нелегко с тобою, / Дорогая родина моя!» (Федоров); «Дайте мне на родине любимой, / Все любя, спокойно умереть» (Есенин); «Мне родину, мне милую, / Мне милой дайте взгляд!» (Мерзляков); «Широко протянулась / Большая Россия – / дорогая Отчизна / Твоя и моя» (Чуркин); «Счастлив тот, кому сияние / Бытия сохранено, / Тот, кому вкусить дано / С милой родиной свидание!» (Жуковский); «Да не робей за отчизну любезную» (Некрасов); «Родная Отчизна, родная страна, / Мы славим твое возрожденье!» (Гин).

В лексической системе языка единицы «патриотической триады» имеют все признаки потенциальных дейктиков, обладающих заместительными, местоименными функциями и содержащих в своей семантике имплицитное указание на «лицо, место и время события/объекта с позиции наблюдателя» (Сребрянская 2005: 17). В соответствии со своим словарным толкованием, «родина», «отчизна», и «отечество» – это «страна, в которой человек родился и гражданином которой является» (Ожегов 1953: 422; Ушаков 2000, т. 2: 921; т. 3: 1369; БТСРЯ 1998: 745, 1125). Именно дейктическая ситуация, позволяющая соотнести субъекта (говорящего либо протагониста высказывания) с местом его рождения или гражданством – «своим пространством» (Кожанов 2006: 8–9), дает возможность лингвокультурного прочтения этих лексем. Эта же ситуация определяет и число возможных денотативных синонимов, и длину синонимического ряда «патриотических» имен, в котором, помимо единиц «патриотической триады», стоят «родная/родимая страна, сторона (сторонка), земля; родной/родимый край, дом, колыбель, места, пределы, палестины» и пр. (см.: *Абрамов 2003), не говоря уже о том, что именами родины здесь являются соответствующие этнонимы – для россиян это, естественно, «Россия» и «Русь». Свидетельством этнонимизации единиц «патриотической триады» выступает, может быть, в какой-то мере и их написание с большой буквы: «Родина», «Отчизна», «Отечество»: «Здесь Родину не меряют страной» (Фатьянов); «Нету у меня никого, кроме Родины-матушки…» («Любэ»); «Я заново открыл тебя, Отчизна» (Афанасьев); «А еще я весне благодарен, / За Отчизну, что все же живет» («Любэ»); «За власть Отечество забыли, / За злато предал брата брат» (Пушкин); «И дым Отечества нам сладок и приятен» (Грибоедов).

Дейктическая ситуация отражается и на синтаксисе имен «патриотической триады» – в высказываниях с предикатами пространственного нахождения и перемещения «родина» ориентирована скорее на географию своего денотата и употребляется с предлогом «на» («жить на родине», «вернуться на родину», как «жить на Смоленщине» и «вернуться на Сахалин, Камчатку»), а «отчизна» и «отечество» – на его государственно-административные границы: «На родине Коли Рубцова / Дожди затяжные идут» (Старшинов); «Как играл девятигодовалый мальчишка / На Смоленщине, родине Глинки, играл?» (Фирсов); «Он на родину не воротится, / Не прижмет тебя к сердцу верному» (Грамматин); «Скворцы летят на родину, скворцы» («Любэ»); «Я говорил: в отечестве моем / Где верный ум, где гений мы найдем?» (Пушкин); «Живя в двадцатом веке, / в отечестве своем, / хочу о человеке / поговорить простом» (Смеляков); «В отчизне нашей, к счастью, есть / Немало женских душ высоких» (Симонов); «Умру за рубежом или в отчизне, / с диагнозом не справятся врачи» (Губерман). Здесь к месту, может быть, вспомнить, что с отделением Украины от России и обособлением её в качестве отдельного государства «политкорректно» изменилось и предложное управление перед её именем: в Украине, в Украину.

Имена «патриотической триады» – отнюдь не безденотатные «фантомные» сущности, подобные именам, порождённым мифологической фантазией («русалка», «кентавр», «леший») либо научным воображением («флогистон», «теплород») (см. противоположное мнение: Сандомирская 2001: 34). Концепт, к которому они отправляют, представляет собой «воображаемое (imagined – скорее “выдуманное”) сообщество» (Андерсон 2001) лишь в том смысле, что он обладает в том числе и субъективным существованием. В случае неопределенной референции их денотат представлен классом стран (территориальных образований) вообще, в случае же определенной референции – вполне конкретной страной или местностью. Их сигнификатное содержание распадается на признаки, связанные с территориально-климатическим, геополитическим, демографическим и социальным наполнением страны-денотата/референта с одной стороны, и с эмоционально-оценочным отношением к этим признакам субъекта-носителя патриотического сознания, с другой. Именно группа эмоционально-оценочных признаков в ситуациях лингвокультурного употребления имен «патриотической триады» является определяющей в их семантике – предицируется, а не занимает место пресуппозиций.

При всем том, что патриотическая идея во все времена успешно эксплуатируется «властями предержащими» – государством, всегда стремящимся «убедить своих граждан, что оно Отечество и есть» (АиФ 2005, № 40), – ментальное содержание имен «патриотической триады» отнюдь не «идеологический конструкт» (Сандомирская 2001: 11): оно возникает в национальном сознании до какой-либо сформировавшейся идеологии и официальными идеологами лишь реконструируется и «подрихтовывается» в нужном направлении, обладая, тем самым, характеристиками концепта как автономной и в каком-то смысле «отприродной» сущности (см.: Демьянков 2001: 45). Это содержание – так же и не «идеологичекий симулякр» (Сандомирская 2001: 117): реальность его субъективного существования выступает мотивом действий носителей патриотического сознания.

Если продолжить дефиниционную апофатику родины, начатую еще Алексеем Хомяковым (см.: Хомяков 1955: 82–83), то в конечном итоге за вычетом всего того, чем она не является (не география, не политическое устройство, не население), в «сухом остатке» окажется нечто вполне ощутимое: эмоциональная причащенность к судьбе определенной, преимущественно этнической, общности. И в этом смысле верно то, что родина существует, пока существуют люди, считающие, что она существует. По аналогии с евангельской фразой «Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь» (1 Ин. 4: 8) можно сказать, что родина и есть любовь, и если кто её не любит, для того её и нет.

В «личной сфере» любящих родину она занимает если не центральное, то очень близкое к нему место: за неё переживают, ею гордятся и за неё стыдятся. Очевидно поэтому все позитивистские попытки доказать носителю патриотического сознания фиктивность концепта «родина» (см.: Сандомирская 2001: 35) обречены на неудачу: это то же самое, что доказывать верующему, что Бога нет – «говорить мужчине гадости о женщине, без которой он не может жить» (см.: Левин 2004: 85).

Как уже отмечалось, «предметная часть» семантики большой родины (Отечества, Отчизны), естественно mutatis mutandis, совпадает с семантическими признаками концепта «нация»: это и форма общности людей, и общность материальных условий жизни, и общность форм материальной и духовной культуры, и общность языка и психического склада. Идея Родины возникает, очевидно, со становлением национального государства и «подпитывается» верой в общее «славное будущее»: «Отечество славлю, которое есть, / но трижды – которое будет» (Маяковский). Доминантными здесь, видимо, будут демографическая («народ»), географическая («земля») и социальная («правда») составляющие.

Если патриотизм – это любовь к родине, то, как и в любой разновидности любви, в нем содержится целая гамма «побочных» чувств, включая даже ненависть; в нем не может быть одного – равнодушия: «Не будет гражданин достойный / К отчизне холоден душой» (Некрасов). Действительно, «Ничто так не опасно для любой страны, как равнодушие народа» (Распутин).

Любовь делает любовью желание, вернее, два его вида: стремление к близости со своим предметом и желание ему блага (см.: Воркачев 2003: 28–29). Оба этих желания могут быть направлены на любую составляющую денотатной семантики Родины, однако «желание блага» par excellence направлено на демографическую: «благо/счастье народа» (salus populi) всегда было главной заботой «отчизнолюбцев», хотя, как и сам «народ», оно понималось каждым по-своему – в гражданскую войну «за Родину» сражались две России, и у каждой была своя правда и свое понимание «народного счастья». К тому же Родина – это не только «топос», границы которого меняются, но и «хронос»: она меняется во времени в своей социальной составляющей и «изменяет» человеку: Горбачев вернулся с Фороса в «другую страну», «мы, не выходя из дому и не слезая с собственного дивана, переехали из одной страны в другую» (АиФ 2005, № 51), а после 1917 года «предатели» «чтобы спасти какие-то лоскутья / Погибшей родины / Пошли к большевикам на службу» (Волошин).

Можно заметить также, что для патриотизма нет «имущественного ценза» – родина существует или же не существует как для бедных, так и для богатых. И если «нищие не имеют Отечества» (АиФ 2005, № 39), то точно так же его не имеют его и олигархи, а по свидетельству политзаключенных в сталинских лагерях самыми рьяными патриотами были как раз уголовники.

Модель «немцы обожают Францию и ненавидят французов» «не работает» в случае патриотизма: вряд ли можно любить свою страну и ненавидеть её население. Однако и платоновское «абсолютное признание» в любви к родной стране допускает исключения за счет разделения её граждан на «народ» и «не-народ» – «элиту», разделения по достаточно зыбким и произвольным критериям. Это разделение порождает ситуацию множественности «родин» – ситуацию, когда Родину можно «выбирать» в соответствии со своими идеологическими вкусами, присваивая статус «соли земли» той или иной социокультурной группе. Тогда, видимо, и появляются «странная любовь» к Отчизне и желание «подправить» народ для его же блага: обличительный патриотизм Петра Чаадаева («Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами»), якобы «русофобия» А.П.Чехова («Вся Россия – страна каких-то жадных и ленивых людей lt;...gt; психология у них собачья: их бьют – они тихонечко повизгивают и прячутся по своим конурам, ласкают – они ложатся на спину, лапки кверху и виляют хвостиками» – цит. по Бушканец 2004: 33; «Все новое и полезное народ ненавидит и презирает» – Чехов 1956: 495; «Россия – громадная равнина, по которой носится лихой человек» – Чехов 1956: 493) и «аксиологический раздрай» Александра Пушкина («Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног – но мне досадно, если иностранец разделяет со мной это чувство») и Алексея Германа («Я не спорю, что русские – народ так себе. Но все-таки я лучше народа не видел» (АиФ 2005, № 49).

В русской лексикографии у имени «патриотической триады» выделяются два основных значения: 1) родина как родная страна – «Родина», «большая родина», родина2; и 2) родина как родная сторона – место рождения, «малая родина», родина1 (см.: Ожегов 1953: 628; Ушаков 2000: 1369; СРЯ 1982, т. 2: 723; БТСРЯ 1998: 1125). Этимологически значение «родина1» первично (ср.: укр. роди?на, блр. родзіна, слвц. rodina, польск. rodzina = «семья») и выступает основой для последующего метафорического переноса на страну гражданства – отечество. В значении «родная страна» слово «родина» впервые встречается у ГаврилыДержавина в конце 18 века (см.: Фасмер 2003, т. 3: 491).

Исторически, лексемы «патриотической триады» меняются местами и ведут своеобразный «хоровод»: как уже отмечалось, «родина» в значении «родной страны» появилась где-то в конце 18-го века, «отечество» и «отчизна» в значении «место возникновения чего-либо» употреблялись еще в 19 веке (Евгеньева 2001, т. 2: 380), опросы современных молодых (до 30 лет) носителей русского языка, как будет показано, указывают на исчезновение у лексемы «родина» её первого словарного значения – теперь это только «место рождения, происхождения кого-нибудь». Из ответов тех же респондентов становится ясным, что родина для них – место рождения, которое нужно любить, отечество – государство, которому нужно служить, а отчизна – страна, которую нужно (доблестно) защищать.

В то же самое время «патриотизм» и «любовь к родине», при всей своей синонимичности, в понимании носителей русского языка все-таки разводятся: за первым признается скорее «любовь к Отечеству» как к государственному институту, которую можно воспитать целенаправленными пропагандистскими усилиями, за второй, несмотря на обилие «любовных признаний», остаются лиричность, интимность, «камерность» и «врожденность» – «любовь к родине» невозможно «привить» искусственно – она либо есть, либо её нет. Может быть, отсюда несколько настороженное отношение к патриотизму («Быть патриотом и любить свою родину – совсем не одно и то же. Ведь “патриот” и слово-то непатриотическое, чужое, и понятие убогое, слободское, которым обычно оперировали фельдфебели, прислуга, личные дворяне, выбившиеся “из народа”, городовые, белошвейки и захолустные помещики, едва умеющие читать» – Пьецух 2006: 594), который может быть показным и в котором можно переусердствовать (ср.: ура-патриотизм, казенный и квасной патриотизм), может быть, отсюда едкое замечание М.Е.Салтыкова-Щедрина: «Многие склонны путать понятия: “Отечество” и “Ваше превосходительство”».

Лингвоспецифичность «родины» подчеркивается также существованием в языке её однословного антонима – «чужбины» («чужой, чуждой, чужедальней страны/стороны»), не имеющего, очевидно, адекватных однословных аналогов в современных европейских языках: «После же веселья чужбины, / Радостей суши и моря – / Дайте родной мне кручины! / Дайте родимого горя!» (Бенедиктов); «Все те же мы: нам целый мир чужбина; / Отечество нам Царское село» (Пушкин); «Расставаясь она говорила: / “Не забудь ты меня на чужбине”» (Дальская); «Не повторяй мне имя той, / Которой память – мука жизни, / Как на чужбине песнь отчизны, / Изгнаннику земли родной» (Давыдов). «Сон русского на чужбине» (Глинка) – такая же повторяющаяся тема русской поэзии, как и тоска по родине.

И, наконец, сугубо русской предстает словообразовательная связь «родины» с прилагательным «родной» в значении «свой по рождению, по духу, по привычкам» (см.: Ожегов 1953: 628; Ушаков 2000, т. 3: 1372), выступающим в роли универсального детерминанта предметов «ближнего круга» русского человека – родной дом, родная земля, родной человек, родная страна и пр. (см.: Левонтина 2005: 239–246).

Все это дает вполне определенные основания считать, что концепт «родина» этноспецифичен, «идиоматичен» и передаваем на другие языки лишь частично даже при наличии в последних переводческих аналогов (см.: Сандомирская 2001: 16, 23)

<< | >>
Источник: Воркачев С. Г.. Идея патриотизма в русской лингвокультуре:монография. Волгоград: Парадигма,2008. – 199 с.. 2008

Еще по теме 2.3 «Родная родина:

  1. 53. ТЕМА РОДИНЫ В ЛИРИКЕ С. ЕСЕНИНА
  2. ОГЛАВЛЕНИЕ
  3. 2.1 «Родная нация»
  4. 2.2 «Отечество славлю, которое есть»
  5. 2.3 «Родная родина
  6. 2.3.1 Паремиология родины
  7. 2.3.2 Образы родины
  8. 2.3.3 Слово «родина»
  9. 2.4 «Кубань, ты наша родина»
  10. 2.5 «Что же будет с Родиной и с нами?»
  11. Отчизна (74 ответа, 77 упоминаний признаков)
  12. 2.6 «Да не робей за Отчизну любезную»
  13. 2.7 «Геном» Родины: метаморфозы метафоры
  14. 2.9 «Эта страна»
  15. ГЛАВА II. Церцовь в период Февральсцой революции до собора 15 августа І9І7 года.
  16. ГЛАВА III. Собор.
  17. КАК МОЛОДЫ МЫ БЫЛИ, КАК ИСКРЕННЕ ТОМСКИЙ ПОЛИТЕХНИЧЕСКИЙ ЛЮБИЛИ...
  18. § 7. Средства выразительности в тексте
  19. учебно-практическое пособие