ФОНЕТИЧЕСКИЙ звуко-буквенный разбор слов онлайн
 <<
>>

2.4 «Кубань, ты наша родина»

В принципе, в идеальном раскладе у каждого из нас две родины – малая и большая: место (родной край, родная сторона), где мы родились и выросли, и страна (отечество, отчизна), гражданами которой мы являемся, «родина1» и «родина2» (Телия 1997: 77).

Существование этих двух родин вполне органично вписывается в схему двух наций, этнической и гражданской (см.: Малахов 2005: 23), где малая родина оказывается «очагом культуры» (Мнацаканян 2004: 14) какого-либо «(малого, регионального) субэтноса», а большая родина представляет собой «среду обитания» нации в целом как «совокупности людей, имеющих одно общее отечество» (Семенов 1999: 42).

Пожалуй, в территориальном делении любого современного национального государства отражаются в том или ином виде «исторические области» (ит. regione, фр. province, исп. patria chica, англ. county, нем. Land) – малые родины его граждан: Тоскана и Ломбардия, Бретань и Бургундия, Андалузия и Астурия, Кент и Йоркшир, Саксония и Вестфалия, Смоленщина и Кубань…

Представления о малой родине – это результат первого расширения метафоры дома – «родного круга» (Сандомирская 2001: 32): места, где нас любят, и которое любим мы. Ведь «патриотизм прежде всего начинается с любви к своему городу, к своей местности» (Лихачев 1983: 14), где живут родные и близкие, с которыми нас объединяет единство отличий от других, а, как известно, «подобие родит единение» (Ильин 2007: 259). Второе расширение метафоры дома – представления о большой родине, возникающие уже со становлением национального самосознания.

По совокупности своих денотатных (предметных, которые можно увидеть и «пощупать») признаков понятие «большой родины», в принципе», совпадает с понятием нации, а, соответственно, понятие «малой родины» по своему предметному наполнению сближается с понятием (суб)этноса. Если этнос как «осязаемая реальность» – это «общность расы, языка, территории, религии, материальной культуры» (Сикевич 1999: 14), то родина, в том числе и малая, – это все те же наблюдаемые признаки плюс прагматика – эмоциональная рефлексия как любовь и привязанность к «своему».

Ср.: «В нацию входят не только человеческие поколения, но также камни церквей, дворцов и усадеб, могильные плиты, старые рукописи и книги» (Бердяев 2004: 560); «Нечто, взятое само по себе, в отрыве от духа, – ни территория, ни климат, ни географическая обстановка, ни пространственное рядом-жительство людей, ни расовое происхождение, ни привычный быт, ни хозяйственный уклад, ни язык, ни формальное подданство – ничто не составляет родину, не заменяет ее и не любится патриотической любовью» (Ильин 2007: 265).

Жителям в одночасье исчезнувшего Советского Союза утрата «гражданской родины» оставила, тем не менее, их «малые родины» и родину этническую – очаг русской культуры. Новые же «гражданская нация» и «гражданская родина», в которых реализовалось бы российское самосознание как осознание ценности национального бытия, на сегодняшний день, очевидно, еще не сложились.

Как уже отмечалось, русский патриотизм не имеет аналогов в Западной Европе. В то же самое время русскому патриотизму нет, очевидно, равных и по степени декларативности (см.: Воркачев 2007: 44–45) – о своей любви к родине, большой и малой, мы заявляем, как правило, в полный голос и без всяких «недооценок» (understatements), так, как делает это, например, Сергей Есенин: «Но более всего любовь к родному краю меня томила, мучила и жгла».

Если представления о большой (гражданской) родине в лингвокультурологии более или менее исследованы (см.: Загрязкина 2003; Кожанов 2006; Сандомирская 2001; Степанов 1997: 510–519), то представлениям о малой родине здесь уделено несколько меньшее внимание (см.: Телия 1999; 2001).

Сейчас мы попытаемся описать семантическую структуру субконцепта «малая родина», установить его отличия, если таковые имеются, от субконцепта «родина» (большая). Языковым материалом для исследования послужили тексты лирической и гражданской поэзии (стихи и песни), в которых кубанские поэты (В.Бакалдин, В.Барададым, И.Варавва, А.Знаменский, В.Калинин, И.Калужский, П.Карпенко, Н.Краснов, Ю.Кузнезов, В.Маховой, В.Неподоба, К.Обойщиков, К.Образцов, В.Татаринов, С.Хохлов) воспевают свою малую родину.

Значение «малой родины» в русском языке передается целым рядомсинонимов(«мой/наш/родной край, сторона, сторонка, земля»).

Здесь интересно отметить, что в современное название Кубани как единицы административного деления РФ входит одно из имен малой родины: Краснодарский край.

Малая родина на фоне родины большой – это, безусловно, первичная психологическая реалия, в значительной мере менее «воображаемое сообщество» (Андерсон 2001) и белее «осязаемая» материя, чем родина «гражданская», именно о ней, скорее всего, говорит сражавшийся за неё пришвинский солдат: «Это такая земля, где всякий встречный старичок – отец, а всякая встречная старушка – мать». Можно также напомнить, что в триединой формуле «За царя, за родину, за веру» «родина» обозначала не страну как таковую, а малую родину, место, где человек родился и вырос (см.: Малахов 2005: 34). Как представляется, именно первичность и глубинность этнически обусловленных представлений о малой родине не позволила в свое время «русскости» окончательно раствориться в «советскости» (см.: Сикевич 1999: 17).

Как и в семантическом составе родины большой (см.: Воркачев 2007б: 33; 2007в: 57), в семантике малой родины выделяются две основные части: предметная и прагматическая (ср. «когнитивный» и «эмоционально-оценочный» компоненты в: Попов 2005: 5). В предметную часть семантики родины, как и в семантику любого этнического самосознания (см.: Арутюнян 1998: 166), включены, прежде всего, «образ мы» и образ среды обитания, геополитической и символической, включающей в том числе и родной язык. В прагматическую входят, с одной стороны, патриотические чувства и эмоции, вызываемые «предметной частью» концепта (любовь, ненависть, гордость, стыд), с другой – патриотические императивы («ценностно-смысловой компонент» – Попов 2005: 5), отражающие этнические цели и интересы.

Любовь к малой родине – чувство еще в большей мере интимное и камерное, чем любовь к родине большой, его с трудом можно назвать «патриотизмом».

Нужно заметить, что контекстуальные границы в употреблении слова «родина» в значении «малой» и «большой» родин в достаточной мере смазаны, эти субконцепты «как бы перетекают друг в друга» (Телия 2001: 401). «Большая родина», как правило, включает в себя «малую», которая, в свою очередь, включает в себя родной город и родной дом.

Отмеченный еще Николаем Бердяевым «изоморфизм» российской географии и российской психологии (Бердяев 2004: 327), как представляется, распространяется и на отношение среды обитания в целом, включая «символическую среду» – культуру и язык, к общему «складу души» её обитателей.

Малая родина как географическая среда обитания – «Та частица большой земли, / То начало, где в мир однажды мы / От порога шагнуть смогли» (Карпенко) – в стихах кубанских поэтов получает имена «родимый край, казачий край, край степной, пшеничный край, заветный край отцов, отчий край, казака земля родная, сторона родимая, сторона степная, страна Кубань, южные края». Краснодарский край – не самая Богом обделенная часть Российской федерации: здесь есть два теплых моря, снежные горы, леса и степи – «мы по территории / больше Ирландии, больше Эстонии, / больше и лучше, и земли богаче» («Вдруг»). Здесь, как в Алабаме, только среди пшеничных, а не кукурузных полей, стоят нефтяные вышки, в горах добывается золото, а чернозем такой, что на нем из оглобли вырастает чеховский тарантас. Одним словом, опять «Скажите, где есть то, чего у нас нет?!» (Газманов).

Богатство недр и полей родной стороны, разнообразие и красота ландшафта, благодатность климата вызывают у её жителей вполне объяснимую «гордость удачи обладания» – чувство-спутник патриотической любви, свидетельствующее о включенности объекта, на который оно направлено, в «личную сферу» человека, в «мое»: «Мы живем в лучшем крае, / в солнечном рае» («Вдруг»); «Расположение удачней / какой другой имеет край?» (Неподоба); «Всего у нас в избытке летом» (Неподоба); «Сколько ни ходи, / Краше солнечной Кубани не найти» (Карпенко); «Дивные станицы / И в садах красавцы хутора» (Карпенко).

За счастье почитается сама возможность родиться и жить в таком краю: «Это счастье мое, / что живу на кубанской земле, / что полет я закончил / над этой богатой землею» (Обойщиков); «Родимый край мой, / Край судьбы счастливой» (Варавва); «Счастливые песни летят над Кубанью» (Варавва); «В родном, богатырском, / Красивом, / В счастливом казачьем краю / Кузнечики, полное силой, / Мне звонкое слово скуют» (Варавва).

У обитателей благодатного края вызывает восхищение разнообразие ландшафта родной стороны: «Отчий край! / Вишневые рассветы, / двух морей и неба / синева» (Обойщиков); «Ой, в моем сердце ты Кубань – вольный ветер, / море, горы, степи, облака на рассвете» («Вдруг»).

Доминирующая черта кубанского пейзажа – «степь раздольная», отражена, естественно, в местной патриотической поэзии с особой полнотой: «Славна ты, Кубань, / Дочь степного раздолья» (Краснов); «Вам снятся ль просторы степные / Казачьей моей стороны» (Варавва); «Вы, края отцовские, / Степи приазовские, / Ароматы воздуха / Стороны родной» (Карпенко); «С головою степь Кубани / Увела в свой мир меня» (Хохлов). И в этой степи – «необозримый бархат чернозема» (Бакалдин), «сумерки от вишен» (Хохлов) и «горы хлеба до небес» (Бакалдин). Кубань, как известно, это – «житница России», и «пшеничное раздолье» – её поля и нивы составляют предмет законной гордости её жителей: «Выйду в степь, на поля плодородные, / Поднимусь на высокий курган. / Ты цвети, моя милая Родина, / Колыхая хлебов океан» (Варавва); «Кубань, ты мне от века люба, / Твои пшеницы, ячменя» (Хохлов); «Ой вы, степи бескрайние Родины – / Медночубых хлебов полоса!» (Варавва); «Шумят, шумят желтеющие нивы, / Красою сердце веселя» (Варавва); «Родимый край, простор полей безбрежный, / Хлеба степей, кругом, куда ни глянь» (Маховой); «Кубанское лето безбрежно / В разливе привольном пшениц» (Неподоба); «Золотою пшеницей Кубань колосится» (Варавва); «Кубань – суровая вода, / Кубань – могучий хлеб» (Хохлов).

Нежную привязанность и восхищение вызывают времена года и даже время дня в родном краю: «Такое лето на Кубани – / Душистее медовых сот» (Неподоба); «Люблю тебя, задорно-суетливая, / Кубанская красавица весна!» (Карпенко); «Кубанское утро, земная краса» (Бакалдин).

И южное дерево – тополь, превращающийся в символ столицы казачьего края: «Много городов есть у России, / Мне всего дороже и милей – Город под кубанским небом синим, / Что звенит в разливе тополей» (Калужский).

Гидроним «Кубань» стал именем всей исторической области, а сама река – её символом. Вот почему, очевидно, эту реку ласково называют «Кубанушкой»: «Я в Кубанушке купался, / Крепкой силы набирался» (Бакалдин); «Бежит река Кубанушка – / Кружится голова» (Варавва); «Долго я с Кубанушкой-рекой / Летопись казацкую листаю» (Бакалдин). Река отождествляется с родной землей еще в казачьем войсковом гимне, написанном в 1915 году полковым священником Константином Образцовым: «Ты Кубань, ты наша родина, / Вековой наш богатырь! / Многоводная, раздольная / Разлилась ты вдаль и вширь». «Кубань-красавица» (Варавва) уподобляется степной кобылице («Летит гривастая Кубань, / И дышит волей степь. / Ей равных нету кобылиц / Среди степных дорог» – Хохлов), а в звучании её имени находится особая прелесть: «Кубань… / В названье есть самом, / Что льнет само к губам» (Хохлов).

Символическая среда обитания малой родины создается совокупной культурой субэтноса, важнейшей частью которой является язык. «Кубанская мова (балачка)» – что-то среднее между русским и украинским языком, как галисийский язык – промежуточное образование между испанским и португальским, довольно часто и с особой теплотой воспроизводится в стихах региональных поэтов: «Глаза у бабушки такие, / Что ничего от них не скрыть. / – Да вот, – сказал, – пишу стихи я. / – А дэ ты робишь? – говорит» (Неподоба); «Хиба ж ты не чуяв, як пивень кричав? – / Вплетается в русскую мову балачка» (Знаменский); «Но под правленческою дверью / В порог подкову он врубил. / – Нехай блестить. Вреда в ней нету. / Он председателю сказал» (Знаменский); «Снова хлеб и вино на широком семейном столе, / и запели диды: «А по-пид горою, яром-долыною...!» (Обойщиков). Жителям этого благословенного края ласкает слух само название их малой родины («Мы землю эту преданно и нежно / Зовем певучим именем Кубань» – Маховой), узнаваема и близка речь земляков («А порой с космодрома, / со звездных дорог / люди слышат знакомый, / нам родной говорок» – Обойщиков), а уж когда поет кубанский хор…: «Лишь запоет кубанский хор / В лихих кубанках и черкесках, / Я вижу дедов дом и двор, / За ними даль в пшеничном всплеске» (Неподоба).

«Прошлое есть то, что создает нацию» (Хобсбаум 2002: 332), а судьбой народов, по утверждению Г.Лебона, «руководят в гораздо большей степени умершие поколения, чем живущие» (Лебон 1995: 20) . По большому счету гордость удачи обладания такой малой родиной, как Кубань, современных её обитателей, – это «гордость удачи достижения» (Мнацаканян 2004: 159): гордость деяниями предков – казаков, завоевавших, освоивших и не раз защищавших эту землю. Кубань называется «казачьим краем» («В родном, богатырском, / Красивом, / В счастливом казачьем краю… – Варавва), однако, казачество на сегодняшний день – это в значительной мере субъект «культурного мифа» («Нет казаков, но есть их свет, / А это больше жизни значит» – Неподоба), и образ казака-воина выступает в качестве основного регионального агента-проводника символического взаимодействия: «Когда над родиной моей / Вздымались тучи грозовые, / Седлали поутру коней / Казачьи сотни боевые» (Карпенко); «И верной защитой / Был казак на коне – исполин» (Неподоба); «Старый дед мой, седоусый Тихон, / Был совсем не тихий человек. / В огневой тачанке мчался лихо. / Бился и рубился весь свой век» (Варавва). Гордость подвигами предков определяет и привязанность уроженцев Кубани к своей наследной фамилии: «Камня я за пазухой не прячу, / Уважаю всю свою родню / И свою фамилию казачью / Даже на бессмертье не сменю!» (Неподоба).

В представлениях о родине прежде всего отражаются автостереотипы народа: мы такие, какая у нас родина. Малая родина, как уже отмечалось, это продукт метафоризации – первое расширение метафоры дома. Далее она персонифицируется, ей приписываются человеческие свойства, личностные качества её обитателей – вольнолюбие, доброта, щедрость, силу, верность и пр.: «Я узнал, как щедры и богаты степные края» (Обойщиков); «Кубань наша вольная, / Слу-шай! / Кубань наша верная, / Слу-шай!» (Варавва); «А тут, на сто ветров окрест, / Казачий, вольный тон» (Хохлов); «О тебе здесь вспоминаючи, / Песню дружную поем. / Про твои станицы вольные, / Про родной отцовский дом» (Образцов); «Мне нравится вольная эта земля – / Полей многоцветье и неба» (Хохлов); «Нет милей и привольнее края, / Чем родимая наша Кубань!» (Варавва); «В родном, богатырском, / Красивом, / Счастливом казачьем краю / Кузнечики, полное силой, / Мне звонкое слово скуют» (Варавва); «Ты Кубань, ты наша родина, / Вековой наш богатырь!» (Образцов). Тополя здесь «по-казачьему стройны» (Маховой), у жителей «казачья щедрая натура» (Бардадым), они «хлебосольны – / их доброта не напоказ» (Хохлов). Предметом особой гордости обитателей «солнечного края» являются кубанские женщины – наглядный результат смешения многих рас и народов: «Стройны казачки, словно сосны» (Хохлов); «Краснодар – это город невест, / что ни девушка, то красавица!» (Бакалдин).

Родина малая, как и родина большая, отождествляется преимущественно с женскими образами – матери, сестры и невесты: «О мать моя, / Земля моя, Кубань!» (Варавва); «Как любите родную матерь-землю?» (Неподоба); «И чувствуешь, / что с самого рожденья / землей родной, / как матерью, / пригрет» (Бакалдин); «О тебе здесь вспоминаючи, / как о матери родной, / На врага на басурманина / Мы идем на смертный бой» (Образцов); «Здравствуй, Кубань! – дорогая сестра! (Знаменский); «О Родина! Душа моя – Отчизна. / Ты – солнце, хлеб, моя земля и небо, / Родная мать, надежда и невеста» (Варавва). Родина персонифицируется («А в трудном бою вспоминали не раз, / Что Родина вся / Нас в ладонях носила, / Кормила, / поила / и верила в нас» – Обойщиков), уподобляется звезде («За звезду отеческого края / я недаром в небе умирал» – Обойщиков) и вольному ветру («О Родина! Любовь моя большая. / Ты – легкий ветерок в степи казацкой» – Варавва; «Ой, в моем сердце ты Кубань – вольный ветер» – «Вдруг»).

Территорию, место рождения и страну пребывания превращает в Родину любовь и привязанность: «Каждый славит края свои. / И без этой любви и гордости / нету к Родине своей / любви» (Бакалдин). Как и любовь к Родине большой, любовь к малой родине в региональной поэзии эксплицируется, прежде всего, с помощью глагола «любить»: «Я сын степных широт. Не скрою, / Что их неистово люблю» (Карпенко); «Я рожден среди звезд и колосьев, / Где, как век, многотруден / Мой хлеб. / Оттого на земле довелося / Навсегда полюбить эту степь» (Варавва); «На просторах Кубани / В родимом краю, / Я люблю всей душою / Станицу мою» (Калинин); «И никто её так не любит, / Нашу землю, как любим мы» (Хохлов). Родина наделяется всеми возможными «любовными именами»: «родимая наша Кубань» (Варавва); «От края и до края, / Вся в дымке голубой, / Легла земля родная, / Большая, как любовь» (Татаринов); «Ты цвети, моя милая Родина, / Колыхая хлебов океан» (Варавва); «Мне дорог край кубанский» (Маховой); «Нет края милее, / Чем наша Кубань» (Краснов). Малая родина принимается по Платону, «холически», целиком («Кубань, ты мне от века люба, / Твои пшеницы, ячменя. / И пыль, осевшая на губы, / И зной, текущий сквозь меня» – Хохлов; «Ах, родина, снова иду я / в туманные дали полей. / Ты в эту погоду худую, / пожалуй, еще мне милей» – Обойщиков), пребывание на ней возвращает молодость («Таким секретом я владею, / что в милой сердцу стороне / каким-то чудом молодею, / как этот тополь по весне» – Обойщиков). Совершенно естественно, любовь к родному краю распространяется и на земляков: «Я люблю вас, родные, / люблю вас, родные, / я люблю вас, родные / мои земляки» (Обойщиков).

Родина постигается сердцем («Сердцем постиг я Кубань, / Злаки её до ростка» – Хохлов), она чиста («Как сердце чистой / Родины моей!» – Неподоба), имя её светлое («О Родина! Светлое имя» – Неподоба). Родина – это точка опоры («О Родина! Судьбы моей твердыня» – Варавва), жизнь без неё немыслима («Я ж постиг / всем существом впервые – / не дышать без Родины, / не жить» – Бакалдин), она остается в душе неизменной при любых обстоятельствах («Все-все во мне убил Афганистан, / А Родина нетронутой осталась» – Неподоба), даже временная с ней разлука вызывает ностальгию («Я брожу по столице шведской / в серый, серый холодный день. / …А у нас сейчас в Тихорецке / Расцветает вовсю сирень» – Обойщиков). И, естественно, малая родина уникальна и неповторима: «Край ты мой любимый, / Край неповторимый!» (Карпенко).

Своей малой родине мы прощаем «мелкие провинности», стараемся не обижать её: «Пусть не все я радужно вижу, / чью-то бесхозяйственность виню, / но родную землю / не обижу, / слов плохих о ней не уроню» (Обойщиков).

Любовь, как и вера, «без дел мертва» (Иак. 2: 26) – «люби Царя и отечество делами твоими, а не словами» (Шишков 1812: 35), откуда следуют соответствующие «патриотические императивы»: малую родину, как и Большую, необходимо беречь («Человек на то и Человек, / Чтобы землю уберечь родную» – Карпенко; «В дни жестоких неудач военных / Мы учились родину беречь» – Бакалдин; «За собой сознавая сыновнее право / И любить эту землю, / И свято хранить» – Знаменский), заботиться о ней («Любовь сыновья – не слова, / А чуткость и забота» – Неподоба), способствовать её процветанию («Чтоб она была еще красивей / в мыслях, / в ожиданиях, / в борьбе, / не жалею времени и сил» – Обойщиков), защищать её («Но трижды славы тот достоин, / Кто, не желая чувств скрывать, / В обычный день готов, как воин, / За честь Отчизны постоять» – Неподоба; «Я хочу, чтоб в новой нашей были / дочери мои и сыновья / землю мою / так же полюбили, / так же заслоняли, / как и я» – Обойщиков) и, если понадобится, можно и нужно отдать за неё и жизнь («О тебе здесь вспоминаючи, / За тебя ль не постоять, / За святую землю русскую / Жизнь свою ли не отдать?» – Образцов; «Бессмертна память о герое, / В веках по праву тот живет, / Кто жизнь отдал на поле боя / За Родину, за свой народ» – Неподоба). И, наконец, перед малой родиной, так же, как и перед большой, мы всегда в неоплатном долгу: «Перед тобой всегда / В долгу. / Коль сын я настоящий» (Неподоба).

Сопоставление представлений о малой родине в региональной лирической и гражданской поэзии с представлениями о родине большой (о большой родине см.: Воркачев 2007б; 2007в) свидетельствует, прежде всего, о принципиальном изоморфизме семантических структур этих двух лингвокультурных субконцептов, в семантике которых выделяются предметная и прагматическая части. Предметная часть малой родины представлена типичным ландшафтом с поправкой на географическую широту (вместо равнин – степи, вместо берез – тополя), символическая «среда обитания» – кубанской «балачкой» и казачьими традициями. Часть прагматическая – любовью к «родимому краю» и гордостью удачи обладания и достижения. Доминирующей метафорой малой родины, так же, как и большой, выступает её отождествление с женскими образами: матери, сестры, невесты.

Тем не менее, в этих представлениях имеются и определенные отличия.

Так, любовь к малой родине в значительной мере более идеалистична, чем любовь к родине большой, она явно смотрит на свой предмет через розовые очки и не желает замечать свойственные Югу России коррупцию, бесхозяйственность, а также хамство, невежество и алчность, обозначаемые на местном диалекте словом «кугутство». Справедливости ради можно отметить, что в ответах респондентов в ходе ассоциативного эксперимента негативные реакции на стимулы «Кубань» и «Краснодар», все-таки присутствуют (см.: Тарасенко 2007: 15–16).

Из классической блоковской формулы «страсть и ненависть к отчизне» здесь напрочь уходит ненависть, остается одна любовь. А если и есть в жизни малой родины минусы, то они приписываются большой родине: «А на Кубани повезло мне снова: / На хуторе Казачьем, среди вдов, / Я жил в колхозе имени Свердлова, / Который погубил моих дедов» (Неподоба).

В то же самое время в любви к своей малой родине у кубанцев отсутствует жалость, столь свойственная русской любви к большой Родине: очень уж Кубань богата и изобильна, нет здесь практически ничего «нездорового, хилого, низкого, … от чего так легко зарыдать» (Есенин).

<< | >>
Источник: Воркачев С. Г.. Идея патриотизма в русской лингвокультуре:монография. Волгоград: Парадигма,2008. – 199 с.. 2008

Еще по теме 2.4 «Кубань, ты наша родина»:

  1. РЕАЛИСТЫ ВЛАДИМИР МАКСИМОВ Колледж Парк, штат Мэриленд, 1983
  2. От белой гвардии— к фашизмуПолковникюстицииЕ. САМОЙЛОВ
  3. ОГЛАВЛЕНИЕ
  4. 2.4 «Кубань, ты наша родина»
  5. Отчизна (74 ответа, 77 упоминаний признаков)
  6. 2.6 «Да не робей за Отчизну любезную»
  7. Выражение пространственных значений.
  8. Лю Ядин (Чэнду, КНР) «Судьба человека»: реализм или символизм
  9. Церковное делопроизводство.
  10. Участие морских частей пограничных войск в составе Северного и Черноморского флотов во время Великой Отечественной войны
  11. Приложение 1.
  12. Список источников и литературы.
  13. Введение
  14. § 3. Украина между Россией и Польшей: проблема национального строительства и геополитика (1919-1920 гг.)
  15. Список источников и литературы Архивы
  16. Специфіка продукування документальних джерел
  17. Трансформація соціального устрою запорозької громади
  18. СПИСОК ВИКОРИСТАНИХ ДЖЕРЕЛ ТА ЛІТЕРАТУРИ
  19. Тема: ЭВОЛЮЦИЯ ЛИБЕРАЛЬНОЙ И КОНСЕРВАТИВНОЙ ИДЕОЛОГИИ B ЭПОХУ ИМПЕРИАЛИЗМА
  20. СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ