<<
>>

II. Судебная защита владения*(814)

221. В каждом судебном споре о праве собственности (виндикация) возникал важный вопрос - у кого из тяжущихся, истца или ответчика, должна остаться вещь на время самого спора. Сначала претор мог разрешать этот вопрос в каждом отдельном случае по своему усмотрению, приказывая (интердикт), чтобы вещь оставалась у той стороны, которая, в его глазах, представляла наиболее ручательства в сохранности и исправном содержании вещи; такое обладание вещью на время процесса получило название владения (possessio).

Постепенно с приобретением владения практика связала самое положение стороны в процессе: кто получал владение, тот становился ответчиком, кто не получал его, тот занимал место истца и, следовательно, на него ложился onus piobandi. Это значение владения побудило сделать его предметом точных правил. Владение на время процесса стали определять, смотря по тому, кто владел вещью до процесса. Владевший до процесса оставался владельцем и на время процесса; таково было общее правило (по крайней мере, относительно недвижимостей). Кроме того различалось владение законное и незаконное; кто овладел вещью, не отняв ее силою (nec vi) и не похитив тайно (nec clam) y противной стороны и не присвоив ее в том случае, когда она была отдана ему только в прекарное пользование (nес precario), тот был относительно противной стороны законный владелец (р. iustus); напротив, кто отнял вещь (vi) или похитил ее (clam) или, получив ее в прекарное пользование, отказался возвратить, (precario) тот относительно того лица, у которого он отнял, похитил и т. д., был незаконный владелец (р. iniustus). Вопрос о законности и незаконности владения разрешался не объективно, но относительно данного лица; будучи незаконным относительно одного лица, владелец не был таковым же пред прочими. При судебном регулировании владения на время спора о собственности, владевший до процесса терял свое владение в пользу противной стороны, если относительно нее он владел незаконно, она же могла назвать свое бывшее владение относительно противника законным.
Во всех прочих случаях судьба владении определялась по общему правилу, т. е. оно оставлялось за наличным владельцем. Так было тогда, когда обе стороны относительно друг друга были обе законными или незаконными владельцами; так было, наконец, и в том случае, если наличный владелец приобрел свое владение незаконно, но спор о собственности возникал у него не с прежним владельцем вещи, а с посторонним, третьим лицом: "владелец, в силу того, что он владеет, имеет более права, нежели тот, кто не владеет" и "при столкновении владельца с третьими лицами не спрашивается, законно или нет его владение".*(815)

Итак, судебная защита владения, - в форме ли интердиктов или в какой- либо иной форме, - была сначала составною частью процесса о праве собственности.*(816) Порядок этой защиты - так, как он только что изложен нами, - основывался на том факте, что в действительности вещами (не движимостями) владеют обыкновенно их собственники и, стало быть, в каждом данном владельце, за исключением незаконных владельцев, основательно было предполагать собственника; кому же, как не вероятному собственнику ее, отдать вещь на время самого процесса? Относительно движимостей, благодаря тому, что обладание ими подвержено большим случайностям, такое предположение имело несколько менее оснований, так что, может быть, относительно вещей этого рода действовало рано особое правило: из двух владельцев движимой вещи она отдавалась не тому, кто владел ею пред началом процесса, но тому, кто владел ею относительно наибольший промежуток времени в течение последнего года; впрочем, различие законного и незаконного владения соблюдалось здесь так же, как и во владельческих спорах касательно не движимостей.

222. Во второй раз мы встречаемся с тем фактом, что значительное, подавляющее большинство владельцев суть собственники. Уже а priori следует предполагать неизбежность этого факта в том гражданском обществе, где право предписывает известный порядок приобретения собственности и где общество не тяготится своим правом.

В таком случае право служит выражением жизни; господствующее в жизни будет господствовать в праве и наоборот по тому, что господствует в праве, основательно заключать о том, что господствует в самой жизни. Если римское право данного времени указывало известный круг способов приобретения вещей в законное обладание (собственность) и если общество удовлетворялось этими способами, то, надо думать, что обыкновенно в действительности обладание вещами приобреталось именно теми способами, которые были указаны правом; имея пред собою факт обладания, основательно было предположить в нем собственность, пока противное не доказано. Помимо того, юрист, пока он верит в годность того права, которое он поддерживает своим авторитетом, невольно должен думать, что действительность согласуется с его требованиями, что господствующее в праве есть господствующее в жизни; ибо действительные отношения предполагаются скорее правомерными, чем неправомерными; склониться к противоположному решению значило бы допустить, что требования права расходятся с требованиями жизни, что интересы права и жизни существенно не согласуются - другими словами, что право потеряло свою пригодность. Весь существующий порядок отношений предполагается правомерным и потому требуется между прочим, чтобы истец доказал свой иск, потому что он есть именно то лицо, которое выступает с противоположным утверждением. Во владении предполагается право собственности и потому на время спора о собственности вещь оставляется у владельца, который принимает положение ответчика. Было бы несправедливо выступить против этого сочетания мыслей и, напр., рассуждать следующим образом: если численное превосходство правомерных владельцев перед неправомерными есть бесспорный факт, то такое превосходство вряд ли сохраняется, когда мы ограничимся случаями владения, которые доходят до суда; в кругу этих случаев вероятность правомерного и неправомерного владения почти одинакова и потому нет повода для предположения собственника в каждом владельце (Брунс).
Мы сейчас увидим, что основательность такого замечания гораздо ниже его остроумия.

Надо вспомнить, что вообще служит источником судебных предположений (презумпций). Гражданский суд ожидает от тяжущихся доказательства фактов, которые они утверждают, но процесс доказывания превратился бы почти в невозможность, если бы от сторон требовалось доказательство всех фактов без исключения. Потому от лица доказывающего требуется только, чтобы оно сделало первый шаг, убедило бы суд в существовании некоторых фактов, а потом суд предполагает, что в данном случае этим фактам сопутствуют некоторые другие. На чем же строится подобное предположение? Его нельзя строить, ограничивая круг наблюдений только теми случаями, которые достигают судебного разбирательства; в случаях этого рода все спорно и противоположные сочетания обладают одинаковою вероятностью. Судье остается основывать свои предположения не на судебной, но на житейской опытности. Он знает, как складываются различные факты и отношения в гражданской жизни и прилагает свое знание в видах облегчения процесса доказывания. Обыкновенно жены родят детей от своих мужей: обыкновенно муж, который платит за жену, поступает так в намерении подарить ей; кредитор возвращает должнику расписку только тогда, когда должник уплатил свой долг; заклад возвращается должнику, когда право заклада отменяется; завещатель продает отказанную вещь, когда он передумал относительно отказа и т. д. И вот судья строит соответствующие предположения: муж матери предполагается отцом ее ребенка*(817), уплата мужем за жену предполагается сделанною с намерением подарить (animo donandi)*(818), нахождение расписки в руках должника почитается за знак погашения долга*(819), возвращение заклада по принадлежности*(820) или дозволение продать его*(821) - за знак отмены самого закладного права, продажа отказанной вещи завещателем - за знак того, что отказ отменен.*(822) Заинтересованной стороне предоставлялось оспаривать справедливость предположения и доказывать, что в данном случае было иначе.

Совершенью подобно этому было строение процесса о собственности. Законный владелец предполагался собственником, и у него оставалась спорная вещь, истцу же предоставлялось доказывать противное.

223. Возвратимся к судебной защите владения. Теперь мы приступаем ко второй фазе ее исторического развития, фазе, в которой она стала орудием индивидуализма.

Расширение гражданского оборота, быстрота, с которою вещи переходили из рук в руки, переполнение рынка вещами, не особенно отличимыми, употребление простой передачи вместо торжественной манципации, все эти обстоятельства затруднили процесс доказывания права собственности; то облегчение, которое в этом отношении приносил институт давности, оказывалось недостаточным. Многие нарушения права собственности (напр., кто-нибудь мешал собственнику строиться, или портил воздух дымом и т. п.) могли быть назойливы и докучливы, однако не всегда стоило выступать против них с иском о собственности, т. е. решаться на тяжелое дело - доказывание пред судом своего права на вещь. К тому же нередко нарушение исходило от лица, которое не высказывало никаких явных претензий на самое право, так что недостойно было бы собственника начинать с таким противником формальное состязание об этом праве. Исстари в самоуправстве признавали чувствительное дополнение к судебным искам, защищавшим право собственности; но безграничное пользование этим средством противоречило требованиям общежития. И вот, неизвестно, как и когда (VII стол.?), пришли к той мысли, что собственнику следует дозволить ссылаться просто на факт своего владения вещью и, не требуя от него никаких доказательств его права, защищать его как владельца. Владение, как владение, сделалось предметом самостоятельной судебной защиты, чтобы достигнуть наибольшей простоты и быстроты, из спора о владении устранили вовсе вопросы о правах. Так как однако не каждый владелец был собственником, то в результате получилось, что владелец не собственник (в иных случаях вор и разбойник) защищался наравне с владельцем-собственником.

Практически это положение не было опасно, так как в громадном большинстве случаев защита владения служила на пользу собственникам и ради этого полезного действия ее мирились с ее неприятными последствиями. Кроме того судебный приговор о владении не обладал безусловною силою и собственнику, который проиграл бы спор о владении, предоставлялось вчинить новый спор о праве собственности. Судебная защита владения, как владения, стала вспомогательным институтом при судебной защите права собственности: собственник стал защищаться в двух своих положениях, как собственник и как владелец; он выбирал, смотря по обстоятельствам, между иском о собственности и иском о владении. Догматически же, т. е. в системе юридических идей, владение приобрело самостоятельное значение; это было новое право (ибо каждое отношение, которое обладает юридическою защитою, есть право) и в каждом отдельном случае не следовало смешивать его с собственностью.*(823) Надо отдать себе ясный отчет в том взаимодействии идеи, которое привело к судебной защите владения, как самостоятельного права. В необходимости облегчить (индивидуализировать) судебное положение собственников лежал корень этого института; фактическое отношение владения и собственности - тот факт, что подавляющее большинство владельцев суть собственники - и основанное на этом факте предположение собственника в каждом владельце дали возможность построить искомый институт в том виде, как он описан выше. Этот факт и это предположение не были причиною судебной защиты владения; но они сделали ее осуществимою, как скоро она понадобилась по другим причинам. Ближайшим поводом, толчком к образованию судебной защиты владения могло служить особое развитие самоуправства в среде собственников и естественное стремление - парализовать этот способ защиты созданием других способов, более легальных. Но в борьбе с самоуправством не следует видеть последний источник рассматриваемого института. Борьба с самоуправством вообще породила судебные средства защиты: судебная защита каждого права образовалась благодаря тому, что, считая данное отношение достойным защиты, не хотели, чтобы эта защита состояла в самоуправстве; но когда мы говорим об отдельных видах судебных средств, мы должны искать специальную причину, которая понудила государственную власть образовать эти средства в каждом данном случае. Отношение власти к самоуправству может быть различно; в иных случаях власть просто стремится подавить его, в других (именно когда отношение, которое защищается самоуправством, заслуживает покровительства) она ограничивается стремлением парализовать его чрез образование судебных средств, которые в состоянии заменить его; в последнем случае вопрос - почему же данное отношение заслужило юридическое покровительство, возникает сам собою и он вовсе не разрешается ссылкою на борьбу с самоуправством. Эта ссылка поясняет нам только, что, уважая данное отношение, власть предпочла даровать ему судебную защиту вместо того, чтобы оставить его в неурядице защиты несудебной.

224. Три интердикта защищали владение: uride vi, uti possidetis, titrubi, - названные так по начальным словам своих формул. Ко времени внутренних междоусобиц второй половины YII века, полных насилий и самоуправства, надо отнести возникновение интердикта iride vi.*(824) Он относился к недвижимостям и предписывал возвращение владельцу его вещи, отнятой у него насильственно. В позднейшем императорском законодательстве были сделаны попытки распространить действие интердикта, направляя его и против добросовестных нарушителей чужого владения, но источники не дают достаточно материала для того, чтобы разрешить вопрос о значении этих попыток (Иринг, Брунс). - Интердикты uti possidetis*(825) и utrubi*(826) могли сформироваться довольно рано, как составная часть процесса о праве собственности (примеч. 813), и потом были употреблены как самостоятельные средства для защиты владения. Uti possidetis охранял владение недвижимостями, utrubi - движимостями; uti possidetis получал тот, кто владел вещью в момент нарушения, utrubi - тот, кто владел ею в течении последнего года относительно долее, нежели его противник. Из этого последнего различия следовало, что uti possidetis направлялся только против непосредственного нарушителя владения (actio in personam), a utrubi - против каждого, у кого могла оказаться вещь (actio in rem). Оба интердикта давались как в том случае, когда вещь перешла в руки нарушителя (подобие виндикации, int. recuperandae possessionis), так и в том, когда владение было им только обеспокоено (подобие а. negatoria, int. retinendae possessionis). В случаях мирного препирательства о владении (напр., между двумя соседями, сособственниками), а также в виду будущего, еще не наступившего нарушения, юристы тоже давали место разбирательству по интердиктам. - Относительно всех трех интердиктов: unde vi, uti possidetis, utrubi, было удержано вышеизложенное различие законного и незаконного владения и законный владелец защищался против интердикта незаконного владельца особою эксцепциею (е. vitiesa possessiouis). - Ко времени Юстиниана постепенно сгладилось различие интердиктов uti possidetis и utrubi; оба они стали только интердиктами retinendae possessionis и при употреблении их относительно движимостей стали соблюдать то же правило, что и относительно не движимостей.

Образование перечисленных интердиктов последовало тем легче, что в конце республиканского периода, примерно в VII столетии, они, по своему характеру, не стояли изолированно в общей системе права. В области отношений по наследству int. qnoruin bonorum защищал видимость права на наследство и подобно владельческим интердиктам был средством вспомогательным для истинных наследников и временным и условным - для неистинных; от владельческих интердиктов он отличался тем, что защищал обладание вещью, которая до того времени вовсе не принадлежала истцу, почему и назывался int. adipiscendae possessionis. К этой последней категории принадлежали еще два интердикта. lnt. quod legatorum*(827) возвращал наследнику те вещи, которые кто-либо захватил произвольно, ссылаясь на оставленный ему отказ; и здесь действие интердикта было условно-временное - до тех пор, пока легатарий не докажет своего права на получение отказа. lut. Salvianum (гл. XXII) служил вспомогательным и провизорным средством при защите прав залогодержателя. Таким образом идея интердикта, как вспомогательного средства защиты, дополняющего собою другие иски, и при этом - как средства временного я условного (провизорного), была довольно распространенною в конце республиканского периода.

225. Как скоро владение стало предметом особой защиты, как самостоятельное правовое отношение, надлежало определить его с возможною точностью в видах отличения его от других подобных ему. Такое определение было исполнено императорскою юриспруденциею, но казуальным путем. Обобщая все казуальные решения, сюда относящиеся, надо свести их в какие-либо общие правила. Мы поступим неправильно, если, думая воспроизвести мысль римских юристов, определим владение, как физическую возможность господствовать непосредственно в каждый данный момент над вещью и исключать всякое чуждое воздействие на нее, и если скажем, что владение начинается с приобретением такой возможности и теряется с прекращением ее (Савиньи). Это определение не согласуется со многими частными случаями, в которых римские юристы признают приобретение и потерю владения. Так, в мое владение поступает вещь, принесенная в мое отсутствие в мой дом; подобно этому охотник получает владение над животными, попавшими в поставленный им капкан. В этих случаях владение приобретается без ведома владельца и независимо от его присутствия, двух условий, необходимых для установления "физической возможности непосредственно воздействовать на вещь в каждый данный момент". Значение двух приведенных случаев не умалится, если мы поправим вышеприведенное определение в том смысле, что присутствие наше при вещи не требуется для приобретения владения, как скоро приготовления, сделанные нами для основания фактического господства, таковы, что оно может быть приобретено нами в наше отсутствие (Ранда). Чтобы фактическое господство могло быть приобретено в наше отсутствие, для того необходимо, чтобы действие сделанных для такой цели приготовлений было обезопасено против противодействия, возможного со стороны третьих лиц: при фактическом отношении невозможность подобного противодействия есть необходимое условие существования самого отношения. Однако из обстановки обоих случаев, описанной римскими юристами, явствует, что именно это обстоятельство не принималось здесь в соображение.*(828) Следовательно, форма установления владения в этом случае копировалась не с формы установления фактического, но с формы установления юридического господства, при котором воздержание посторонних лиц от противодействия, составляя цель, ради которой учреждено юридическое господство (т. е. защита фактического господства), не есть непременное условие его существования. Далее, следуя римским юристам, "не теряется владение местом в горах, оставленных владельцем осенью и недоступных зимою; не теряется владение утонувшею вещью, заблудившимся животным, как скоро вещь тотчас же вытаскивается из воды, а животное тотчас же находится; не теряется владение убежавшим диким зверем, пока не затруднена его обратная поимка; владение животными, имеющими привычку возвращаться домой, не теряется вследствие их временного удаления от дома; владение дикими зверями и рыбой, содержимыми в парке или сажалке, продолжается беспрерывно, хотя бы вследствие большой величины парка или сажалки было невозможно произвольное воздействие на известное животное; не прекращается владение вещью, которая затерялась; владение вещью, закопанной в землю, не теряется, если закопавший забывает временно место, где он скрыл свою вещь; владение рабом, который начинает вести себя, как свободный человек, теряется не сейчас, а лишь в том случае, если означенное поведение раба продолжается достаточно долгое время. Наоборот владение может быть потеряно вопреки тому, что существует возможность непосредственного воздействия на вещь так, теряется владение поземельным участком, когда владелец не заботится долгое время об его культуре, - все равно, происходит ли это по небрежности его, или вследствие извинительного отсутствия; далее теряется владение поземельным участком, когда после смерти арендатора владелец долгое время оставляет этот участок без призора" (Барон, Иеринг).

Таким образом, источники противоречат вышеизложенному определению и мы должны обратиться к другому. Через длинный ряд казуальных решений, оставленных римскими юристами, проходит та мысль, что под владением следует разуметь реальность (Thafsachlichkeit), видимость (Sichtbarkeit) права собственности (Иеринг). Владением следует признать все те отношения лица к вещи, о которых по видимости их следует предполагать, что в них выражается право собственности; на основании видимости каждый скажет, что мне принадлежат вещи, находящиеся в моей квартире, и животные, попавшие в мои сети, но затруднится счесть меня за лицо, имеющее притязание на клад, если я не интересуюсь открыть его, зная, что он лежит в моем саду. Летними дачами пользуются только летом, и никто не удивится, узнав, что я не стараюсь проникнуть к моей даче во время снежных заносов. Вопрос о существовании владения должен разрешаться согласно с хозяйственным назначением вещей. Признаки владения недвижимостями отличаются от признаков владения движимостями, насколько видимость недвижимой собственности или поведение собственников недвижимостей, отличается от видимости движимой собственности или поведения собственников движимых вещей. Одна и та же форма отношения к вещи признается в одном случае за владение, а в другом - не признается. Я остаюсь владельцем бревен, когда оставляю их на берегу без призора, но потеряю владение драгоценностями, если поступлю с ними таким же образом: никто не усомнится в принадлежности мне бревен, сваленных под открытым небом, но не признает моею ценную вещь, видя, что я оставляю ее валяться на чистом поле. Для того, чтобы быть владельцем, надо вести себя по отношению к вещи так, как ведет себя собственник. Владение начинается с возникновением подобного образа действий и уничтожается с его прекращением. Это уподобление собственности римские юристы проводили в иных случаях с замечательною тонкостью. Кто воздерживается от возделывания своего участка из страха пред кем-либо, тот не теряет владения*(829), - большинство собственников наверное поступали таким же образом. Кто зарывает дорогие предметы в пределах чужого участка, тот не теряет владения ими даже тогда, когда забывает на время их местонахождение*(830); - и собственник легко может попасть в такую же беду, особенно если он не имеет своей земли, в которой мог бы укрыть свои драгоценности. Кто не пожелает владеть, тот сейчас же лишается владения, хотя бы находился относительно вещи в положении собственника*(831), - по общему правилу, кто отказывается от обладания каким либо гражданским правом, тот лишается этого права, хотя бы продолжали существовать все другие условия, необходимые для его существования, и владение не составляет в этом отношении исключения. Кто теряет вещь, но помнит место, где она находится, тот не лишается владения ею (предполагается, конечно, что владелец желает удержать вещь за собой)*(832); потерять вещь может и собственник; и только тогда, когда потерявший не вернется за нею (потому ли, что не хочет, или потому, что не может), он перестает вести себя, как собственник. Муж не может подарить жене что-либо в собственность, но может перенести на нее владение*(833); - жена, обладая вещью, хотя бы полученною ею в подарок от мужа, и ведя себя по отношению к ней, как собственница, по видимости представляется собственницею ее. Владение убежавшим животным теряется, если животное не отыскивается, несмотря на предпринятый без замедления тщательный розыск*(834); стало быть, заботливость о вещи не сохраняет владения, коль скоро невозможно господство над вещью; - все права, в чем бы они ни состояли, существуют в пределах физической возможности, и права на вещь, в чем бы ни заключалось их содержание, не могут существовать при отсутствии самой вещи.

Итак владение - видимость собственности; в каждом отдельном случае отношение есть владение, как скоро своим внешним видом оно напоминает собственность. Но кроме того общие условия владения составляют снимок с общих условий собственности. Владение совпадает с собственностью в отношении границ распространения; владение идет параллельно собственности. Оно, во-первых, не простирается далее собственности: где невозможна собственность, там невозможно и владение, и, во-вторых, оно распространено настолько же, насколько и собственность: где допускается эта последняя, там мыслимо и владение. Так, где нет собственности, там нет и владения. Римские юристы исключают владение во всех тех случаях, где существуют препятствия к праву собственности. Так, дети, подчиненные главе семейства и лишенные, по общему правилу, имущественной правоспособности, не могут приобретать владение. Поэтому подвластный сын, купивший и получивший вещь в отсутствие своего отца, вслед затем умершего, становится ее владельцем лишь с момента этой смерти, потому что только с этого момента он получает право собственности. Напротив, в тех случаях, где подвластные дети, благодаря исключительности своего положения, имеют доступ к собственности, способность к владению признается за ними в соответствующих размерах, не будучи исключена их подвластным состоянием; подвластный сын, состоящий на военной или гражданской службе и потому имеющий свое отдельное имущество (peculium castrense, quasi castrense), пользуется в отношении к нему правами, как собственности, так и владения. Раб находится во владении своего господина, потому что он состоит в его собственности: напротив владение немыслимо по отношению к сыну, так как власть отца над сыном не имеет имущественного характера. Вещи, исключенные из числа предметов частной собственности и принадлежащая государству и общинам на праве общего пользования (usus publicus), и вообще все те вещи, обладание которыми трактуется отлично от собственности, не считаются также объектами владения. - Совпадению обоих институтов в отрицательном отношении соответствует их положительный параллелизм: где признается собственность, там имеет место и владение. В частности это представляет интерес относительно случаев ограниченной дееспособности. Недееспособность лица не служит препятствием к признанию за ним владения. Лица, подвергшиеся сумасшествию, не теряют своих прав и могут приобретать таковые вновь чрез посредство попечителя; то же применяется к владению. Положению сумасшедших подобно положение детей. В одном случае (при дарении) ребенок приобретает собственность без посредства опекуна; действие этого случая распространяется на владение. Наконец юридические лица пользуются владением наравне с физическими. Такая конструкция института владения вполне соответствовала его служебному назначению, как института вспомогательного при праве собственности. В качестве владельца защищался тот, кто, по-видимому, был собственником. Однако "видимость" собственности и действительная собственность не всегда одно и то же и потому вышеизложенный параллелизм мог нарушаться. Так, свободный человек, не знающий о своей свободе и состоящий у кого-либо на положении раба, получал право собственности на приобретенные им вещи, но не получал на них права владения.*(835) В этом случае границы владения и собственности не совпадали. Но это несовпадение есть результат строгого логического развития понятия владения, как видимости права собственности. Лицо, состоящее в положении раба, кажется по видимости рабом, хотя бы оно было свободно, а потому вещи, принадлежащие этому лицу кажутся принадлежащими его мнимому хозяину, quia nec possidere intellegitur, qui ipse possideretur. Предполагать, что и в этом случае владение должно сопровождать право собственности, значило бы допускать разбирательство не на основании одной видимости, а вопреки ней, на основании скрытых "внутренних" отношений. Свободное лицо, считающее себя рабом, не ведет себя относительно своих вещей, как собственник, а потому не приобретает права владения. Как собственник ведет себя в этом случае хозяин мнимого раба, а потому он есть владелец; никто другой им быть не может. - С разобранным случаем не сходен другой случай, на вид подобный ему. Подвластный сын (filius familias), купивший вещь, не зная о смерти своего отца, и потому считающий купленное за пекулий, приобретает владение.*(836) Здесь, в противоположность предшествующему случаю, владение сопровождает собственность, хотя, как и в первом случае, обладатель вещи не знает о своей правоспособности. В первом случае существует лицо, именно хозяин мнимого раба, которое ведет себя, как собственник, и заблуждение мнимого раба находит, следовательно, подтверждение во внешней обстановке его отношения к вещи, в притязаниях и интересах другого лица; напротив во втором случае pater familias не существует совсем, заблуждение мнимого filius familias исчерпывается исключительно его личною ошибкою. Не признавая filius familias в этом случае за владельца, юристу пришлось бы тем самым признать, что в данном случае никто не состоит владельцем вещи, и отнять у filius familias выгоду, хотя это не требуется ни какими-либо справедливыми соображениями, ни интересами других лиц.

В первом случае конкретные условия казуса делают невозможным приложение полного параллелизма владения и собственности без ущерба основному принципу владения: во втором - конкретные условия благоприятствуют приложению параллелизма, принося тем выгоду одному лицу и не затрагивая прав прочих лиц и, следовательно, не нанося существенного ущерба основному принципу, ибо существенно только такое уклонение от принципа, которое нарушает права, вытекающие из него, а не такое, которое состоит только в некоторой логической измене принципу, сопряженной с положительною пользою для кого-либо. Юриспруденция, относящаяся к гражданской жизни с живым участием, всегда найдет подобную измену логическому формализму вполне целесообразною я справедливою. - Наконец надо привести еще один случай, где владение переходит за границы собственности. Свободный человек мог быть предметом владения, если владеющий не знал об его свободе*(837); предполагается, конечно, что и сам мнимый раб не знал о своем свободном состоянии, или, по крайней мере не выражал своего знания о том; в таком случае он представлялся по видимости рабом, а его хозяин - собственником его.

226. Несомненно, что понятие владения прошло у римских юристов свою историю, восстановить которую однако нет возможности по недостатку данных. Историческое значение связывалось, может быть, с разделением владения на цивильное (possessio civilis) и естественное (р. naturalis), разделением, смысл которого тоже утрачен. Но какова бы ни была история владения, как понятия, в конце концов в среде юридических идей оно нашло себе определенное место. Юрист мог интересоваться владением по многим поводам; владение определяло положение тяжущихся в процессе, оно служило условием приобретения права собственности по давности, оккупации, оно же получалось от претора при даровании "владения" наследством и т. п., но ни в одном случае понятие владения не было разработано с такою подробностью и тщательностью, как-то владение, которое защищалось владельческими интердиктами. Однажды выработанное, это понятие доминировало потом и в других случаях; однако не надо думать, чтобы римские юристы дошли до общего одинакового во всех случаях понятия владения: в области каждого отдельного института, где владение играло юридическую роль, оно понималось несколько по-своему (Беккер). Владение, которое защищалось интердиктами, представляло собою особое право, в ряду других вещных прав. Это право обладало тем отличительным свойством, что защита его была относительная, владелец защищался судом лишь до тех пор, пока не был побежден собственником. Это свойство владения немало, по-видимому, смущало юристов, и в нем надо искать источник сомнения в том, есть ли владение на самом деле право. Юристы называли владение то правом (ius), то фактом (factum); последняя характеристика была достаточно распространенной и имела даже некоторое продуктивное значение. Именно, на основания того обстоятельства, что владение есть только "факт", ему приписывались свойства, которых оно не должно было бы иметь вовсе. Так, на сказанном основании признавалось, что жена приобретает владение на вещи, полученные ею в подарок от мужа*(838), что малолетний (pupillus), состоящий под опекой, может при известных условиях приобрести*(839) и потерять*(840) владение без участия опекуна, что возвратившийся из плена и восстановленный во всех своих правах (ius postliminii) не приобретает обратно владения*(841), что к владению неприменимо универсальное преемство*(842), или, как думали сначала, но что было потом изменено, - что владение недоступно для юридических лиц.*(843) Из этих пяти решений разве только первое могло бы быть оправдано другим образом; остальные же четыре составляют вывод из неправильного общего положения. Было бы капитальною ошибкою следовать в данном случае за римскими юристами и так или иначе развивать их положение о "фактической природе" владения. Как скоро оно пользуется правильно-организованною судебною защитою, оно есть право, но только в отличие от прочих прав, относительное. С его относительностью и связываются некоторые его свойства, которые были бы неуместны в других правах; напр., незаконный обладатель вещи при случае также защищается, как владелец. - На счет того же заблуждения римских юристов надо отнести их недоразумение по вопросу о юридической конструкции законного и незаконного владения. "Многие", говорит Павел; "не могут одновременно владеть одною и тою же вещью всецело (in solidum); ибо будет против природы, если признать тебя держащим какую-либо вещь, тогда как я держу ее. Однако, по мнению Требация, из двух лиц одно может владеть вещью законно, другой же одновременно с ним - незаконно; не могут владеть одновременно оба незаконно, или оба - законно. Лабеон опровергает Требация, утверждая, что в конце концов безразлично, владеет ли кто вещью законно или незаконно; и мнение Лабеона наиболее правильное. Одно и то же владение не может принадлежать двоим по той же самой причине, по которой ты не можешь стоять или сидеть на том самом месте, на котором стою или сижу я".*(844) Вопреки Лабеону и Павлу и общепринятой теперь точке зрения, надо сказать, что Требаций был ближе к истине, нежели его знаменитые товарищи. Законное и незаконное владение суть два различные права; из них второе - более относительное, нежели первое, и потому уступает ему при столкновении. Как скоро отношение стало предметом юридической защиты, то право существует до тех пор, пока существует иск, хотя бы фактически течение самого отношения прервалось право владения существует до тех пор, пока обладатель вещи (настоящий или бывший) имеете владельческий интердикт, хотя самая вещь попала уже в чужие руки; право законного владения существует, хотя вещь находится в руках незаконного владельца, который имеет на нее тоже свое право. - Еще одно недоразумение заслуживает указания. Никому гражданские права не навязываются против его воли, обладание каждым правом предполагает в обладателе - желание обладать и то же самое справедливо относительно владения. Если бы владение считалось правом наравне с прочими правами, то эта сторона не потребовала бы особой разработки; но, усматривая в нем нечто иное, "факт", а не право, юристы должны были говорить о желании "иметь вещь для себя" (animus rem sibi habenai), как об особом условии владения. Они рассматривали владение, как бы состоящим из двух элементов: из сказанного желания (animus) и из известного отношения владельца к вещи (corpus); но первый элемент должен был бы предполагаться сам собою и только второй подлежал точному описанию.

227. Обращаемся теперь к третьей стадии развития института владения. Сюда относится ряд преобразований и в них вновь выразилось с полною ясностью служебное значение защиты владения:

1. Кто-либо мог обогатиться по незаконному основанию на счет собственника вещи: украсть или отнять у него эту вещь, выманить ее у него угрозою, получить в уплату по несуществующему долгу; в этих случаях собственник имел против нарушителя его права особые личные иски (кондикции, а. quod metus causa) и, вчиняя их, должен был, конечно, доказывать пред судом свое право собственности на утраченную вещь. Юристы империи в дополнение к преторскому эдикту, нашли, что истец может, по желанию, ограничиться одною ссылкою на свое владение*(845); таким образом, помянутые иски стали средством для защиты владения (Брунс)". Подобное же существовало при int. de precario может быть, с самого его введения; кто защищал свое обладание этим интердиктом, тот должен был доказать только, что имел владение вещью при установлении прекария и имеет таковое при вчинании иска.

2. Можно было обладать вещью, но не владеть ею; так, не владели ею поверенный, поклажеприниматель, наниматель, узуфруктуар и вообще имеющий на нее сервитутное право, закладодержатель и т. д. Это отношение к вещи римские юристы называли по большей части держанием вещи (tenere, detinere); его отличие от владения выступало особенно ясно тогда, когда "держатель" открыто признавал другое лицо собственником вещи и основывал свое "держание" на его воле (так наз. detentio alieno nomine: закладодержатель, наниматель, узуфруктуар и др.) На "держателя", понятно, не распространялось право защищаться владельческими интердиктами. Если право держателя нарушалось собственником вещи, то оно охранялось иском из договора (наем и др.), коль скоро основывалось на договоре; против третьих лиц держатель мог, должно быть, действовать в тех или других пределах иском об обидах (а. iniuriarum, cp. 42). - Однако, с другой стороны, владельческие интердикты, по существу своему, не были неразрывно связаны с правом собственности. Видимостью обладало каждое право, и опереться на видимость при его защите представляло интерес для каждого правообладателя; и, как мы видели, эта идея разделялась юристами уже довольно рано ( 224). И вот она делает дальнейшие успехи; защита владения отрешается от своей первоначальной связи с собственностью и переносится, в качестве вспомогательного средства, на некоторых из держателей от чужого имени. Юристы II и III века свидетельствуют о немногих случаях этого рода. Так, при закладе вещи закладодатель продолжал считаться владельцем ее в интересах давности; напротив владельческие интердикты передавались вместе с вещью в руки закладодержателя*(846): он держал вещь в своих руках, она служила ему обеспечением его долгового права, - ему и удобнее, и выгоднее было заботиться об охране владения. За тем, кто получал вещь в прекарное пользование, юристы тоже были склонны признавать владение, но при каких именно условиях - из источников не вполне ясно; по-видимому, больший или меньший размер предоставленного пользования определял положение прекариста как владельца или не владельца.*(847) Наконец, право владения переносилось на поклажепринимателя, когда в поклаже заключался секвестр вещи, т. е. вещь вручалась на время судебного спора о ней постороннему лицу.*(848)

3. Перенос права владения на не собственника, как это было в трех, только что изложенных случаях, представлял ту неугоду, что сам собственник лишался этого права. Между тем часто существовала необходимость, не отнимая права владения у собственника, даровать держателю его вещи, напр., узуфруктуарию, средство защиты, которое дополняло бы его главный иск так же, как владельческий интердикт дополнял собою иск о собственности. Эдикт и юристы времен империи осуществили часть этой задачи - применением к защите сервитутов пути и воды (стр. 134 сл.) интердиктов de itineге afituque privato*(849), de aqua*(850), de foate и de fonte reficiendo*(851), распространением интердикта uti yossidetis на некоторые из городских сервитутов (Лабеон)*(852) и на узуфрукт (Ульпиан)*(853) и интердикта unde vi - на узуфрукт (Ульпиан).*(854) Чтобы получить эти интердикты, надо было "владеть" соответствующим сервитутом (iuris quasi possessio), т. е., выражая явную претензию пользоваться вещью по праву*(855), занимать относительно нее (в продолжении некоторого времени) такое положение, которое принадлежит обыкновенно законному обладателю сервитута.*(856) Средневековой юриспруденции предстояло двинуть далее этот важный институт.

<< | >>
Источник: Муромцев С.А.. Гражданское право древнего Рима. - Москва, Типография А.И. Мамонтова и К, 1883г.. 1883

Еще по теме II. Судебная защита владения*(814):

  1. Нарушение правил безопасности при ведении горных, строительных или иных работ
  2. Приложение 1
  3. II. Судебная защита владения*(814)
  4. СОДЕРЖАНИЕ
  5. Предварительное замечани
  6. Nexum
  7. РАЗДЕЛ III. ПРАВОВЫЕ АКТЫ И ДОКУМЕНТЫ 1822-1892 гг.
  8. ПИСЬМ
  9. 3.3. Договоры, которые заключаются инвесторами для осуществления инвестиционной деятельности
  10. Глава 3. Польский вопрос и полонистика в 1860-е – 1870-е гг.
- Административное право зарубежных стран - Гражданское право зарубежных стран - Европейское право - Жилищное право Р. Казахстан - Зарубежное конституционное право - Исламское право - История государства и права Германии - История государства и права зарубежных стран - История государства и права Р. Беларусь - История государства и права США - История политических и правовых учений - Криминалистика - Криминалистическая методика - Криминалистическая тактика - Криминалистическая техника - Криминальная сексология - Криминология - Международное право - Римское право - Сравнительное право - Сравнительное правоведение - Судебная медицина - Теория государства и права - Трудовое право зарубежных стран - Уголовное право зарубежных стран - Уголовный процесс зарубежных стран - Философия права - Юридическая конфликтология - Юридическая логика - Юридическая психология - Юридическая техника - Юридическая этика -