<<
>>

ЛЕКЦИЯ XI

Противопоставление «перформатив — констатив» в свете общей теории ре­чевого акта. Констатив («утверждение») как разновидность иллокуции. Приме­нимость истинностной оценки к перформативам.

Зависимость истинностной оцен­ки высказывания от его контекста, от целей, намерений и знаний говорящего. Констатив и перформатив как абстракции разных аспектов речевого акта. Цело­стность реального речевого акта.)

Сравнивая в самом начале перформативное и констативное высказывания, мы отмечали, что:

(1) перформатив должен быть осуществлением какого-нибудь

действия, а не просто говорением; и

(2) перформативу свойственно быть успешным или неуспеш­ным, а не истинным или ложным.

Были ли эти противопоставления действительно обоснованны­ми? Дальнейшее обсуждение особенностей действия и говорения наводит на мысль, что всякое «говорение» (за исключением, может быть, простых восклицаний типа “Черт!” или “Ой!”) является од­новременным осуществлением локутивного и иллокутивного актов, а ведь именно эти два вида актов под именем действия и говоре­ния мы и пытались использовать как средство различения перфор­мативов и констативов. Каким же образом наше разграничение может сохранить свою силу, если мы всегда одновременно реали­зуем оба акта?

Вернемся к рассмотрению этого противопоставления сначала со стороны констативных высказываний, довольствуясь, как и рань­ше, обращением к «утверждениям» как их типичному, или пара­дигматическому, случаю. Правильно ли говорить, что, утверждая нечто,

(1) мы тем самым осуществляем какое-то действие, наряду с простым говорением и в отличие от него; и

(2) наше высказывание может оказаться либо успешным, ли­бо неуспешным (а также, если угодно, истинным или ложным)?

(1) Разумеется, утверждая что-то, мы осуществляем иллоку­тивный акт не в меньшей мере, чем, скажем, предупреждая или вынося приговор. Речь, конечно, идет не об акте в смысле какого- то конкретного физического способа осуществления действия, от­личного от движений органов речи, необходимых в случае вер­бального акта.

Но, в то же время этот акт не сводится ни к пре­дупреждению, ни к протесту, ни к просьбе, ни к именованию. По- видимому, все те критерии, которые мы используем для выделе­ния иллокутивного акта, применимы и к «утверждению». Рассмот­рим такой безусловно характерный пример, как:

“Говоря (in saying), что шел дождь, я не бился об заклад, не доказывал и не предупреждал: я просто утверждал, что это факти­чески так”.

Здесь «утверждение» стоит абсолютно в том же ряду, что и до­казательство, заключение пари и предупреждение.

Еще один пример:

“Говоря (in saying), что это ведет к безработице, я не преду­преждал и не протестовал: я просто утверждал, что таковы фак­ты”.

Или, обратившись к тесту другого типа (мы им также пользо­вались ранее), мы увидим, что высказывание “Я утверждаю, что он этого не сделал” находится в одном ряду с высказываниями “Я доказываю, что он этого не сделал”,

“Я предполагаю, что он этого не сделал”,

“Я держу пари, что он этого не сделал” и т. д.

Если мы просто употребим первоначальную, или неэксплицитную, форму высказывания “Он этого не сделал”, то мы можем пояснить, что же именно мы осуществляли, когда произносили это высказы­вание, или уточнить его иллокутивную силу, используя с равным основанием любую из трех (или более) вышеприведенных формул.

Более того, хотя высказывание “Он этого не сделал” часто вы­ступает как утверждение и тем самым, несомненно, является истин­ным или ложным (уж это-то наверняка), однако оно неотличимо в этом отношении от высказывания “Я утверждаю, что он этого не сделал”. Если кто-то говорит: “Я утверждаю, что он этого не сделал”, то мы исследуем истинность его утверждения точно та­ким же образом, как если бы он сказал: “Он этого не сделал” simpliciter[49], если, конечно, мы считаем, что данное высказыва­ние — утверждение, как в большинстве случаев, естественно, и бы­вает. Итак, сказать: “Я утверждаю, что он не сделал” — означает утверждать точно то же, что и в случае высказывания “Он не сде­лал”. Здесь нет никакого иного утверждения, связанного с тем, что именно “я” это утверждаю (не считая исключительных случа­ев: исторического и «привычного» настоящего времени и т.

п.). Даже если я скажу: “Думаю, что он это сделал”, то человек, от­ветивший мне: “Это ваше личное дело”, скажет грубость, как это печально известно[50], хотя и можно предположить, что мои слова имеют отношение только ко мне, чего никогда не случается с ут­верждениями. Поэтому тезисы

(a) наше произнесение высказывания является осуществлением действия;

(b) наше высказывание выступает как истинное или ложное; не обязательно противоречат друг другу. Обратите в этой связи внимание, например, на высказывание “Я предупреждаю вас, что он собирается напасть”, которое тоже является одновременно и предупреждением, и истинным или ложным утверждением о том, что он собирается напасть. Это свойство учитывается при оценке предупреждения в той же мере (хотя и не совсем сходным обра­зом), что и при оценке утверждения.

Простое наблюдение не показывает сколько-нибудь существен­ного различия между “Я утверждаю, что” и “Я считаю, что”, “Я свидетельствую, что” и т. п. Возможно, найдутся все-таки не­которые «существенные» различия между упомянутыми глагола­ми, но до сих пор в этом направлении еще ничего не сделано.

(2) Более того, если мы вновь посмотрим с позиции предпола­гаемых констативных высказываний, особенно утверждений, на приписываемое перформативам и констативам второе противопо­ставление, согласно которому перформативы могут быть успешны­ми или неуспешными, а утверждения истинными или ложными, то обнаружим, что и утверждения подвержены тем же неудачам, что и перформативы. Оглянемся еще раз назад и прикинем, могут ли утверждения полностью избежать той же непригодности, что и пре­дупреждения, с которыми происходят так называемые «неудачи» (я имею в виду всякого рода непригодности, приводящие выска­зывание к неуспешности, не влияющей, однако, на его истинность или ложность).

Мы уже отметили, что высказывание, или утверждение, “Кошка, на коврике” может подразумевать (имплицировать) мою убежден­ность, что кошка на коврике. Это понимание параллельно такому осмыслению высказывания “Я обещаю там быть”, которое подра­зумевает, что я намерен там быть и считаю, что смогу там быть. Итак, это утверждение подвержено такой форме неудачи, которую- мы называем неискренностью и даже злоупотреблением в том смысле, что сказать или утверждать, что кошка на коврике, — значит быть обязанным сказать или утверждать: “Коврик под.

кошкой”, точно так же, как перформатив “Я определяю X какУ” (скажем, в декретивном смысле) обязывает меня по-особому ис­пользовать эти термины в дальнейшей речи, и мы понимаем, ка­ким образом все это связано с такими актами, как обещание. Ска­занное означает, что утверждения могут порождать неудачи обе­их наших разновидностей внутри типа Г.

Как же теперь быть с неудачами типа А и В, которые аннули­руют акт предупреждения, начинания и т. п.? Может ли высказы­вание, которое производит впечатление утверждения, быть недей­ствительным так же, как мнимый договор? Ответ, по-видимому, будет утвердительным, что крайне важно. Первые два случая — это А.1 и А.2, когда нет конвенции (или нет общепринятой кон­венции) или когда обстоятельства не пригодны для ее использова­ния говорящим. Утверждениям, действительно, угрожают многие из неудач именно такого рода.

Мы уже отмечали, что высказывание, претендующее на роль утверждения, предполагает, так сказать, существование того, к че­му оно относится. Если цели нет, «утверждение» оказывается ни о чем. Если кто-то, к примеру, высказывает суждение, что нынеш­ний король Франции лыс, то в этом случае иногда говорят, что “вопрос о том, лыс ли король Франции, даже не встает”, но пра­вильнее было бы считать, что здесь предполагаемое утверждение является недействительным точно так же, как мои слова о прода­же вам вещи, которая мне не принадлежит или уже не существует (сгорела). Договоры часто оказываются недействительными, пото­му что не существует соответствующих объектов, и это влечет за собой нарушение референции (полную неоднозначность).

Но очень важно отметить также, что неудачи этого типа угро­жают утверждениям и в других аспектах, тоже аналогичных неу­дачам договоров, обещаний, предупреждений и т. п. Мы часто го­ворим, например, “Вы не можете мне приказывать” в том смысле, что “Вы не имеете права мне приказывать”, а это равнозначно высказыванию, что положение, которое вы занимаете, не дает вам для этого оснований; и точно так же часто вы не можете утверж­дать, не имеете права утверждать, ибо наше положение не позво­ляет вам сделать это. Например, в данный момент вы не можете утверждать, что знаете, сколько человек находится сейчас в со­седней комнате. Если же вы скажете: “В соседней комнате 50 че­ловек”, то мне остается лишь предполагать, что вы гадаете или прикидываете (точно так же, как иногда вы не приказываете мне — что было бы немыслимо, — но почему-то достаточно нелю­безно просите, так и в этом случае я считаю, что вы «отважива­етесь на догадку», хотя это достаточно странно). Однако здесь есть нечто, способное в других обстоятельствах выступать в каче­стве утверждения, но как же быть с утверждениями о чувствах других людей или о будущем? Можно ли считать утверждением пророчество или, скажем, прогноз поведения другого человека? Здесь важна оценка речевой ситуации в целом.

Как иногда мы не можем назначать, а лишь подтверждаем уже сделанное назначение, так порой мы не можем утверждать, а толь­ко поддерживаем уже сделанное утверждение.

Предполагаемые утверждения подвержены также неудачам ти­па В — ошибкам и препятствиям. Человек «фактически не имел в виду того, что говорит» (т. е. употребил неправильное слово): он говорит “мошка на коврике”, а имел в виду “кошка”. Случают­ся и другие незначительные происшествия в этом роде — и даже не такие уж незначительные, поскольку их можно обсуждать цели­ком в терминах значения (смысла и референции), можно даже запутаться, хотя понимать эти высказывания на самом деле легко.

Как только мы осознаем, что должны изучать не предложения, а произнесение высказывания в речевой ситуации, мы уже вряд ли сможем игнорировать тот факт, что утверждения являются осу­ществлением некоторого акта. Более того, сравнив утверждение с тем, что говорилось об иллокутивном акте, мы убедимся, что ут­верждение, так же как и другие иллокутивные акты, нуждается в «обеспечении усвоения»: сомнительно, произвел ли я утверждение, если его никто не слышал или не понял; точно так же сомнитель­но, предупредил ли я, если говорил sotto voce*, или осуществил ли протест, если мое высказывание не было воспринято как про­тест, и т. п. И далее, утверждения «приводят к результатам» в той же мере, как и, скажем, «именование». Если я высказал какое-то утверждение, то это обязывает меня к другим утверждениям, ко­торые окажутся теперь приемлемыми или неприемлемыми. И впредь некоторые из ваших утверждений или замечаний будут или не будут противоречить моему утверждению, будут или не будут его опровергать и т. п. Утверждение может, правда, не требовать ответа, но это не имеет существенного значения для иллокутивных актов вообще. И, разумеется, утверждая, мы можем совершать и реально совершаем перлокутивные акты всех видов.

Правда, не существует такой перлокутивной цели, которая бы­ла бы характерна именно для утверждения, как это имеет место в случае информирования, доказательства и т. п., — но это самое большее, что с некоторой достоверностью можно установить. Та­кая сравнительная чистота — одно из оснований для отведения «утверждениям» особого места. Но конечно, закрепление подобно­го преимущества, скажем, за «описаниями» не оправданно (если они правильно используются), и, во всяком случае, аналогичное ут­верждение справедливо в отношении многих иллокутивных актов.

Однако, рассматривая вопрос со стороны перформативов, мы все же чувствуем, что им не хватает чего-то такого, что есть в ут­верждениях, даже если обратное неверно, как мы уже показали. Конечно, перформативы не только осуществляют действие, они яв­ляются также определенными высказываниями, но мы чувствуем, что по сути своей они в отличие от утверждений не обладают свойством истинности или ложности. Мы чувствуем, что здесь есть особое измерение, в рамках которого мы выносим суждение, опре­деляем значимость констативного высказывания или даем ему оценку (принимая в качестве предварительного условия, что оно успешно), и которое не применимо к не-констативным или перфор­мативным высказываниям. Пусть мы согласились с тем, что мое утверждение только тогда будет успешным, когда характер ситуа­ции будет отвечать определенным требованиям, и все же, как толь­ко я преуспею в этом, тотчас возникает тот самый вопрос: истин­но или ложно мое утверждение? А он, как мы чувствуем, перехо­дит теперь, попросту говоря, в вопрос, «соответствует ли данное утверждение фактам». Я вполне согласен с тем, что попытки при­равнять выражение «является истинным» к одобрению и т. п. ни к чему не приводят. Итак, мы имеем дело с новым измерением ана­лиза завершенного утверждения.

Но теперь:

(1) разве не возникает возможность подобной же объективной оценки завершенного высказывания и во многих других случа­ях, которые производят впечатление типичных перформати-

ВОВ, и

(2) не является ли такое объяснение понятия утверждения несколько упрощенным?

Во-первых, очевидно, что определенный крен в сторону истин­ности или ложности наблюдается в случае, например, вердикти- вов, таких, как оценка, мнение и приговор. Так, мы можем:

давать оценку верную или неверную например, что сейчас

считать

объявить

правильно или ошибоч­но

правильно или непра­вильно

половина третьего например, что он вино­вен

например, что бэтсмен в ауте*

По поводу вердиктивов мы не скажем «истинно», но будем иметь в виду все тот же вопрос об объективной оценке, а такие наречия, как «правильно», «неправильно», «верно» или «неверно», употребляются и с утверждениями.

Отметим еще раз, что существует параллель между веским или обоснованным выводом и доказательством, с одной стороны, и истинным утверждением — с другой. Дело не только в том, осуще­ствил ли человек доказательство или вывод, здесь еще важно, был ли этот акт оправданным и успешным. Делаемое предупреж­дение может быть правильным или неправильным, даваемый со­вет может быть хорошим или плохим. То же самое относится и к похвале, обвинению и поздравлению. С обвинением не согласятся, если вы, скажем, сами совершили такой же проступок: и всегда встает вопрос, является ли похвала, обвинение или поздравление заслуженными; недостаточно сказать, что вы обвинили кого-то и дело с концом — ведь существуют основания предпочитать один акт другому. Вопрос о том, являются ли похвала или обвинение заслуженными, совершенно отличен от вопроса о том, своевремен­ны ли они; такое же разграничение применимо и в случае совета. Говоря, что совет хорош или плох, и говоря, что он подан свое­временно или несвоевременно, мы даем разные оценки, хотя мо­мент подачи совета больше связан с его качеством, чем момент, выбранный для обвинения, связан с его заслуженностью.

Можем ли мы быть уверены, что истинность утверждения — другой класс оценки, нежели убедительность доказательства, ка­чество совета, справедливость суждения и обоснованность обвине­ния? Разве эти последние не имеют какой-то сложной связи с фактами? Можно добавить сюда и экзерситивы, такие, как име­нование, назначение, завещание и заключение пари. Факты здесь столь же существенны, как и наше знание или мнение о них.

Разумеется, постоянно делаются попытки развести эти оценки. Утверждают, что убедительность доказательства (если оно не яв­ляется дедуктивным и уже по этой причине «логичным») и заслу­женное™ обвинения не являются объективными свойствами; или нам говорят, что в акте предупреждения мы должны отличать «ут­верждение», что бык собирается напасть, от самого предупрежде­ния. Но попробуем и мы на минуту поставить под сомнение столь бесспорную объективность вопроса об истинности или ложности. Мы спрашиваем: “Это справедливое утверждение?”, и разве серь­езные основания и очевидные свидетельства, привлекаемые при оценке утверждения, так уж резко отличаются по своему характе­ру от оснований и свидетельств, применяемых при оценке перфор­мативных актов типа доказательства, предупреждения и сужде­ния? И вообще, всегда ли констативы бывают истинными или лож­ными? Когда констатив сопоставляется с фактами, мы в действи­тельности оцениваем его таким способом, который включает ис­пользование чрезвычайно широкого круга терминов, пересекаю­щихся с теми терминами, которые мы используем при оценке пер- •формативов. В реальной жизни в отличие от простых ситуаций, предусматриваемых в логической теории, не всегда просто отве­тить на вопрос, истинно что-то или ложно.

Предположим, что мы сопоставляем с фактами высказывание “Франция шестиугольна”, в данном случае, надо думать, с самой Францией. Истинно оно или ложно? Если хотите, до некоторой сте­пени истинно; я понимаю, конечно, что вы имеете в виду, утверж­дая, что оно истинно для определенных намерений и целей. Оно, положим, годится для высокопоставленного генерала, но не под­ходит для географа. «Естественно, это высказывание — грубое приближение, — скажем мы, — ив этом своем качестве вполне годится». Но тут кто-нибудь скажет: «Да, но является ли оно ис­тинным или же оно ложно? Мне безразлично, приблизительно оно или нет; разумеется, это грубое приближение, но оно обязано быть истинным или ложным — ведь это утверждение, не так ли?». Ка­ким может быть ответ на вопрос, истинно ли или ложно высказы­вание, что Франция шестиугольна? Это просто грубое приближе­ние, и таков правильный и окончательный ответ на вопрос об от­ношении высказывания “Франция шестиугольна” к реальной Фран­ции. Речь идет о грубом, а не об истинном или ложном описании.

Еще раз отметим, что намерения, цели и контекст высказыва­ния важны как в случае истинного или ложного утверждения, так и в случае хорошего или плохого совета; то, что расценивается как истинное в учебнике, может получить другую оценку в научном историческом исследовании. Рассмотрим констатив “Лорд Раглан выиграл битву на Альме”, памятуя, что это было военное сраже­ние, если таковое вообще было, и что приказы лорда Раглана ни разу не доходили до некоторых его подчиненных. Так как же, вы­играл лорд Раглан битву на Альме или нет? Конечно, в опреде­ленных контекстах, в учебниках, быть может, некоторое преуве­личение вполне оправданно, хотя никто не собирается награждать Раглана за победу. Подобно тому, как высказывание “Франция шестиугольна” приблизительно, высказывание “Лорд Раглан вы­играл битву на Альме” — преувеличение, пригодное в одних кон­текстах и непригодное в других; было бы бессмысленно настаи­вать на его истинности или ложности.

В-третьих, проанализируем истинность высказывания, что все арктические гуси мигрируют на Лабрадор, учитывая, что какой- нибудь увечный гусь, вероятно, иногда не в состоянии проделать весь путь миграции. Многие исследователи, столкнувшись с по­добными проблемами, вероятно, не без основания утверждали, что высказывания этого рода, начинающиеся со слова “все”, являют­ся предписывающими определениями или советом принять прави­ло. Но какое правило? Эта идея возникает отчасти из-за непони­мания референции подобных утверждений, ограниченной тем, что нам известно. Мы не можем позволить себе простого утверждения, что истинность утверждений зависит от фактов (где факты пони­маются как нечто, отличное от знания фактов). Предположим, что еще до открытия Австралии некто X говорил» “Все лебеди белые”. Но если позже вы обнаружите в Австралии черного лебедя, будет ли X опровергнут? Является ли теперь его утверждение ложным? Не обязательно: он возьмет его назад, но может добавить: “Я не говорил о лебедях, существующих абсолютно повсюду, например, я ничего не утверждал о возможных лебедях на Марсе”. Референ­ция зависит от знания, наличествующего к моменту высказы­вания.

На истинность или ложность утверждений влияет то содержа­ние, которое в них включается или, наоборот, оставляется за их пределами, и их способность вводить в заблуждение и т. п. Так, например, описания, которые считаются истинными или ложными или, если угодно, являются «утверждениями», несомненно, подпа­дают под такого рода анализ, поскольку они по своей природе выборочны и высказываются с некоторой целью. Важно осознать, что понятия «истинный» и «ложный», как и понятия «свободный» и «несвободный», вовсе не относятся к чему-то простому, а обозна­чают только некоторое общее измерение, в рамках которого про­тивопоставлены правильность, или уместность, высказывания и его неуместность в таких-то обстоятельствах, в такой-то аудитории, для такой-то цели и при таких-то намерениях.

В общем, можно сказать следующее: относительно утвержде­ний (и например, описаний), относительно предупреждений и т. д. может встать вопрос (при условии, что вы действительно и с пол­ным правом предупреждали, утверждали или советовали) о пра­вильности акта утверждения, предупреждения или совета, но не в смысле его своевременности или целесообразности, а в плане уместности данного высказывания, учитывая факты, ваше знание о фактах, цели, ради которых вы вступали в общение, и т. п.

Это учение значительно отличается от многого из того, что го­ворят сторонники прагматизма, уверяющие, что истинно то, что работает и т. д. Истинность или ложность утверждения зависит не только от значения слов, но и от того, какой вы осуществляли акт и при каких обстоятельствах.

Что же в итоге осталось от различения перформативного и кон­отативного высказываний? Можно сказать, что мы здесь фактиче­ски имели в виду следующее:

(а) В случае констативного высказывания мы отвлекаемся от иллокутивного аспекта речевого акта (не говоря уже о перлоку- тивном) и сосредоточиваемся на локутивном аспекте; более того, мы пользуемся чрезмерно упрощенным понятием соответствия фактам — чрезмерно упрощенным потому, что, по сути, соответ­ствие фактам включает иллокутивный аспект. Мы же стремимся к идеалу высказывания, правильного во всех обстоятельствах, для всех целей, в любой аудитории и т. д. Может быть, этот идеал иногда и реализуется.

(Ь) В случае перформативного высказывания мы уделяем на­ибольшее внимание иллокутивной силе и отвлекаемся от того из­мерения, которое касается соответствия фактам.

Может быть, обе эти абстракции не так уже и нужны — может быть, мы реально имеем дело не с двумя полюсами, а, скорее, с историческим развитием. Конечно, в реальной жизни мы можем в определенных случаях приблизиться к таким явлениям: к ним от­носятся математические формулы в физических трудах как приме­ры констативов или простые административные приказы, скажем, простое наречение именем, как примеры перформативов. Идея двух различных типов высказываний родилась в результате под­бора таких прямо противоположных примеров, как “Приношу свои извинения” и “Кошка на коврике”, взятых в изолированном виде. Но на самом деле мы, безусловно, должны прийти к выводу, что необходимо: (а) различать локутивные и иллокутивные акты и

(Ь) специально проанализировать и установить для каждого типа иллокутивного акта — предупреждений, оценок, приговоров, ут­верждений и описаний, — каков тот особый способ (если он суще­ствует), которым они выполняют намерение, определяющее, во- первых, допустимость или недопустимость данного акта и, во-вто­рых, его «правильность» или «ошибочность», а также в каких тер­минах производится положительная или отрицательная оценка каждого акта и что эти термины значат. Это широкая область, и мы, конечно, не встретим здесь ни простого различения «истинно­го» и «ложного», ни выделения утверждений из общей массы вы­сказываний, поскольку утверждение — это только один из очень большого числа речевых актов, принадлежащих к разряду илло­куций.

Более того, локутивный акт, так же как и иллокутивный, есть всего лишь абстракция: каждый подлинный речевой акт объединя­ет оба аспекта. (Это положение аналогично чисто абстрактному различению фатического, ретического и т. п. актов.) Но, конечно, у нас есть типовой способ разграничения выделяемых «актов»: мы используем при этом возможные промахи, то есть в данном случае различные типы бессмыслицы, возникающей в процессе осуществ­ления «актов». Сравните это положение с тем, что говорилось в первой лекции относительно классификации бессмыслиц.

<< | >>
Источник: Б. Ю. ГОРОДЕЦКИЙ. НОВОЕ В ЗАРУБЕЖНОЙ ЛИНГВИСТИКЕ. ВЫПУСК XVII. ТЕОРИЯ РЕЧЕВЫХ АКТОВ. МОСКВА «ПРОГРЕСС» - 1986. 1986

Еще по теме ЛЕКЦИЯ XI:

  1. § 4. ПУБЛИЧНАЯ ЛЕКЦИЯ ЮРИСТА
  2. 1. Лекция 1.1. Роль и место лекции в вузе
  3. 7.4. Психологические особенности деятельности преподавателя при подготовке и чтении лекции
  4. 0.2. Мышление и наблюдение. Лекция первая
  5. 0.4. Мышление и наблюдение. Лекция третья
  6. 0.5. Мышление и наблюдение. Лекция четвертая
  7. План лекций спецкурса (36 часов)
  8. ЛЕКЦИЯ 2. Основные этапы развития общей теории права и   государства в России.
  9. ЛЕКЦИЯ 6.  ПРАВОВОЕ СОЗНАНИЕ
  10. Лекция 2
  11. Лекция 3
  12. Лекция 8
  13. Лекция 10
  14. Лекция 11
  15. Лекция 16
  16. Лекция 17
  17. § 2. Рассказ и школьная лекция как методы изложения знаний учителем
  18. ЛЕКЦИЯ ПЕРВАЯ
  19. ЛЕКЦИЯ ЧЕТВЕРТАЯ