А. Мартине ОСНОВЫ ОБЩЕЙ ЛИНГВИСТИКИ функционально-структурные основы ЛИНГВИСТИЧЕСКОГО ОПИСАНИЯ

1.

Среди современных зарубежных лингвистов А. Мар­тине выделяется активностью творческой деятельности, смелым обращением к наиболее актуальным проблемам науки о языке и остротой теоретической мысли, которая, однако, как правило, не отрывается от реальности языко­вых фактов и всегда сохраняет трезвость суждения.

Все сказанное в полной мере относится и к последней работе А. Мартине — «Основам общей лингвистики». Она даже в большей мере обнаруживает отмеченные ка­чества, так как в ряду других крупных исследований А. Мартине^[451] занимает особое место. «Основы общей линг­вистики» — итоговый труд, излагающий законченное лингвистическое мировоззрение и ставящий своей зада­чей (говоря словами самого автора) «представить... строй­ный, всеобъемлющий метод описания». По сути говоря, книга А. Мартине имеет те же претензии и преследует те же цели, что и «Пролегомены к теории языка» Л. Ельмс­лева. Это — всеобщая теория языка, делающая основной упор на принципы лингвистического описания.

Изложение своей концепции А.

Но не будучи популярной, работа А. Мартине и не является абсолютно оригинальной по содержащимся в ней положениям и выводам. В качестве итоговой и концеп­туальной она и не может быть таковой. Лингвистическое мировоззрение А. Мартине складывалось не в абсолютной теоретической пустоте, но является неизбежным произ­водным и от предшествующей научной традиции, и от тео­ретических тенденций наших дней. Эти зависимости, ин­корпорировавшиеся в лингвистической системе А.Мартине, легко вскрываются и особенно отчетливы в 1-й, 2-й и 5-й главах. Главы 3-я и 6-я во многом повторяют то, о чем А. Мартине говорил и в других своих работах. Наконец, глава 4-я, рассматривающая значимые единицы, носит в на­ибольшей мере оригинальный характер^[452]. Без нее изла­гаемая в книге система методов лингвистического описа­ния не обладала бы законченностью, так как оказался бы опущенным, может быть, самый существенный уровень языка. К написанию этой главы обязывал и жанр данной работы. В своем целом книга А. Мартине представляет со­бой последовательное изложение принципов лингвистиче­ского описания того направления в современном языко­знании, которое сам автор именует функционально-струк­турной лингвистикой^[453].

Нижеследующие замечания не ставят своей целью все­стороннюю оценку содержащихся в книге приемов линг­вистического описания. Это вне возможностей вводной статьи. Они имеют в виду остановиться лишь на некоторых принципиальных положениях, затрагиваемых в книге и в одинаковой мере важных для всякой современной тео­рии языка.

2.

Первейшей задачей построения всякой научной тео­рии является определение предмета изучения —его сущ­ности, основных признаков и функций. Но не менее важно и определение отношений между предметом и методом из­учения. Уже по этим двум моментам можно установить принадлежность ученого к тому или иному направлению науки о языке, так как формулирование их во многом является выражением символа философской веры, испо­ведуемой исследователем. Может быть, поэтому они ныне в обязательном порядке присутствуют в современных тео­ретических построениях и главным образом вокруг них ведется острая борьба.

Определяя язык, А. Мартине всячески подчеркивает его общественную сущность (1—3). Но вместе с тем он указывает, что определения языка как одного из общест­венных институтов (хотя оно и характеризует до извест­ной степени его качественные особенности и общее направ­ление его исследования) еще недостаточно. Необходимо и собственно лингвистическое определение языка, которое оказывается возможным только после того, как выявля­ются его наиболее существенные признаки (см. 1—14). Следует, впрочем, отметить, что лингвистическое опре­деление языка осуществляется в книге фактически через процедуру его описания, предлагаемую автором. Этим устанавливаются и зависимости между методом и пред­метом лингвистики.

В качестве основной функции языка А. Мартине назы­вает коммуникативную (1—4). Но язык, по его мнению, служит также и основанием мысли и выражает отношение говорящего к высказываемому, т. е. обладает экспрессив­ной функцией. Однако поскольку все же язык служит главным образом целям общения, постольку «только эле­менты, несущие информацию, являются существенными в лингвистике» (2—6).

Уточняя в дальнейшем свое определение языка, А. Мар­тине касается и одного из самых запутанных и больных вопросов современной лингвистики — разграничения ме­жду языком и речью (1—18). Этот вопрос невозможно было обойти в работе, излагающей основы общей лингви­стики, но нельзя сказать, что автору удалось найти здесь оригинальное решение или избежать противоречий, воз­никающих обычно между его трактовкой и следующими из нее методическими выводами.

Неясности в проблеме языка и речи начинаются уже с установления количества единиц, с которыми в данном случае приходится иметь дело. Сколько их? Одна — «язык вообще?» Две — язык и речь? Или три — язык, речь и еще та не совсем ясная величина, которая у Соссюра име­нуется речевой деятельностью? Как правило, после того как высказывается много интересных и глубокомыслен­ных соображений относительно необходимости строгого размежевания между языком и речью, предлагаемую ме­тодику исследования или описания ориентируют на «язык вообще», т. е. в конечном счете «условно» принимается, что исследователю в действительности приходится иметь дело с одной величиной. Этим фактически снимается и сама проблема.

Не избежал этого противоречия и А. Мартине. Он так­же говорит о необходимости разграничения между язы­ком и речью и даже указывает его способы. «Традиционное противопоставление языка и речи,— пишет он,— может быть выражено как противопоставление между кодом и сообщением, причем код понимается как организация, на основе которой возможно составление сообщения» (1—18).

¹ Интересно отметить, что через принцип отбора А. Мартине трактует и понятие произвольности языка. Он пишет: «Не сущест­вует звуковых явлений, которые не изменялись бы от языка к языку; именно в этом смысле следует понимать утверждение, что явления языка произвольны или условны» (1—14).

чению, что язык и речь при всем том, что они тесно связаны и предполагают существование друг друга, представляют собой отдельные явления. Подобно некоторым химическим элементам, они не существуют в природе в чистом виде и выделяются из сложных соединений посредством научного анализа. Такого рода сложным соединением применитель­но к данному случаю является «язык вообще». Задачей лингвиста является не только изучение качеств этого сложного соединения (что и делает А.

3.

Имя А. Мартине связано с разработкой принципов диа­хронической фонологии. Именно к этой области относятся и основные его научные заслуги. Следуя программе А. Сэше, отмечавшего, что «недостаточно изложить факты, необходимо также их объяснить и найти их причину»⁶, А. Мартине в течение многих лет занимался выявлением причинных зависимостей, обусловливающих эволюцию структуры языка, и результаты своих наблюдений и раз­мышлений изложил в книге «Принцип экономии в фоне­тических изменениях»⁶. Эту книгу не может обойти вся­кий, кто интересуется приложением структурных методов к исследованию диахронических явлений.

«Основы общей лингвистики» полностью повернуты в сторону синхронии. Эта работа излагает систему ана­лиза элементов разных уровней языка в их синхронном состоянии. Правда, две последние главы уклоняются от данного метода рассмотрения языковых явлений, но они занимают подчиненное положение, а глава 5 (предпослед­няя) даже несколько выпадает из всего изложения. При­чины своего обращения к синхронному аспекту А. Мартине объясняет несколько раз.

Он признает, что языки находятся в беспрерывном из­менении, но подход к их исследованию может быть двоя­ким. В одном случае рассматриваются процессы функцио­нирования языка в пределах языковых навыков, свойствен­ных какому-нибудь одному поколению. В другом случае изучаются процессы эволюции языка посредством сравне­ния различных языковых навыков. Таким образом, извест­ное противопоставление диахронии и синхронии отождест­вляется с этими двумя направлениями в изучении языка. Из этих двух направлений более важным является то, ко­торое имеет дело с функционированием языка. Ведь «язы­ки .. .суть прежде всего орудия общения. Поэтому наблюдать и описывать их следует в первую очередь в их функциони­ровании», т. е. в деятельности общения (2—1). Кроме того, представляется вполне естественным, «что исследование некоторого орудия в действии должно предшествовать выяснению того, как и почему это орудие со временем из­меняется» (2—2). Таким образом, превалирование в линг­вистике эволюционного аспекта над синхронически-опи- сательным якобы никак не оправдывается логикой научно­го исследования и объясняется лишь конкретными исто­рическими условиями, в которых развивалось языкозна­ние на протяжении всего прошлого столетия.

Бесспорно, однако, что преимущественное обращение к синхроническому аспекту в рассматриваемой работе обус­ловлено не только теми соображениями, которые приве­дены выше.

Синхроническое описание языка характеризуется той особенностью, что оно полностью замыкается в самом себе. Оно не требует объяснения того, как и почему сло­жились данные нормы функционирования языка. Оно отграничивается от всех внеязыковых факторов, воплощая в себе идеал соссюровской «внутренней лингвистики». Иное дело диахроническая плоскость языка, имеющая дело с его эволюцией. Ведь совершенно очевидно, что эволюция языка не может быть обусловлена внутренними причинами, заложенными в самом языке. Язык служит потребностям общения, и эти потребности (в широком смысле слова) являются движущей силой развития языка. Но все то, что можно подвести под категорию потребностей общения, бесспорно, относится к внешним по отношению к языку факторам. Это становится особенно ясно, когда категория «потребностей общения» получает конкретную расшиф­ровку.

Как известно, методы структурной лингвистики в ОС* новном ориентированы .на синхронический аспект языка.

Статичность в значительной мере есть обязательная пред­посылка их применения. Функционально-структурное нап­равление одной из своих главных задач сделало примене­ние структурных методов к динамическому аспекту языка, к изучению процессов его эволюции. Тем самым оно выво­дило лингвистический структурализм из довольно тесных пределов первоначального применения на широкие стра­тегические просторы всеобъемлющего метода изучения лингвистических явлений. В этих теоретических усло­виях и произошло рождение диахронической фонологии, в формулировании принципов которой, как уже указы­валось, деятельное участие принимал А. Мартине.

Однако в новой области своего применения структур­ные методы — речь идет о работах самого А. Марти­не — сохранили некоторые старые свои качества. Иссле­дование с их помощью по-прежнему оказалось замкнутым пределами языка, и причинность языковых изменений сужалась до причинности, связанной только с внутрен­ними отношениями, которые можно обнаружить в струк­туре языка. Ограниченность такого подхода неоднократ­но отмечалась в критических замечаниях на работы А. Мар­тине и в особенности на его «Принцип экономии в фонети­ческих изменениях», в которых его взгляды излагаются с наибольшей систематичностью. Недостатки этого метода были ясны и самому А. Мартине, писавшему в названной работе: «В вопросах лингвистической динамики нельзя рассматривать произвольные элементы какого бы то ни было языка, образующие его систему, независимо от усло­вий их употребления в процессе общения. Даже если ниже нам и придется в целях ясности изложения последовательно рассматривать различные типы факторов, остается несом­ненным, что мы не сможем составить правильного пред­ставления о каком бы то ни было эволюционном процессе, пока не проанализируем реакцию постоянных факторов лингвистической экономии на напряжения и давления, свойственные исследуемой системе»^[454]. Ему же принадле­жит и абсолютно определенная расшифровка области «потребностей общения» как внешней по отношению к язы­ку категории. Определив более или менее традиционным образом область «внутренней лингвистики», А. Мартине пишет далее. «Но, как только начинают играть роль эле­менты условий, специфических для данного языкового коллектива, связанные с географической средой, с тра­дициями, с антропологическими особенностями говоря­щих или, наконец, с влиянием какого-то иного языкового коллектива, мы уже имеем дело с различительными, сле­довательно, релевантными, факторами, которые воспри­нимаются, однако, как явно внешние по отношению к нор­мальной лингвистической деятельности»⁸. Таким образом, отграниченность от внешних факторов и замкнутость пре­делами языковой структуры, так же как и изоляция фо­нологического уровня языка (область исследования А. Мар­тине) от других его уровней, представлялась лишь как намеренный предварительный методический прием, ис­пользуемый «в целях ясности изложения». В дальнейшем предполагалось проведение исследования с учетом более широких зависимостей и, в частности, с обращением к вне- языковым факторам.

Однако это намерение осталось не выполненным. Бо­лее того, «Основы общей лингвистики» знаменуют собой полную переориентацию А. Мартине в этом вопросе и возвращение на те позиции, которые были сформулиро­ваны еще Ф. де Соссюром и от которых А. Мартине (во всяком случае, в своих теоретических декларациях) стре­мился отойти» Это новое свое понимание зависимостей процессов эволюции языка от внеязыковых факторов А. Мартине формулирует в разделе с многозначительным заголовком — «Лишь внутренние причинные связи пред­ставляют интерес для лингвиста»(6—4). Здесь он пишет: «Лингвисты, признав зависимость языковых структур от воздействия структур социальных, могут надеяться на достижение более или менее точных результатов лишь в том случае, если они сосредоточат свои исследования на каком-нибудь весьма ограниченном периоде эволюции данного языка и будут довольствоваться констатацией следов внешних влияний в языке как таковом и выяв­лением цепных реакций, которые могут порождаться этими влияниями, исключив из рассмотрения внеязыко- вые звенья причинных связей. Некоторые особенности изучаемого языка с необходимостью должны будут рас­сматриваться как результаты процессов, реальность которых устанавливается лишь на основе гипотез, не под­дающихся проверке. Основным предметом лингвистических исследований должно явиться в данном случае изу­чение внутриязыковых противоречий, порождаемых в ко­нечном итоге постоянными потребностями людей, общаю­щихся между собой посредством языка». В соответствии с изложенными предпосылками эволюцию языка можно было бы объяснить, с одной стороны, нарушением сущест­вующего между элементами языка равновесия, вызванного потребностями общения (внешний фактор), а с другой стороны, стремлением к восстановлению утраченного равновесия, вызванным потребностями системы языка (внутренний фактор)^[455]. Но А. Мартине отвергает даже та­кую чрезвычайно общую и весьма аморфную зависимость процессов эволюции языка от внешних факторов и во из­бежание возможных недоразумений с полной ясностью раскрывает, что он понимает под причинами, стимули­рующими эволюцию языка. «Постоянное противоречие,— пишет он,— между потребностями общения человека и его стремлением свести к минимуму свои умственные и фи­зические усилия может рассматриваться в качестве дви­жущей силы языковых изменений» (6—5). Итак, мы при­ходим к неизменному и универсальному принципу эко­номии, подчиняющему себе, по мнению А. Мартине, все поведение человека и выступающему уже в качестве фи­лософского постулата, способного якобы объяснить раз­витие почти всех общественных институтов. Если ранее в применении к изучению языка он управлял процессами эволюции, то теперь, в настоящем изложении, он обеспе­чивает наиболее экономическую организацию системы языка в его функционировании. Следовательно, мы в дан­ном случае имеем дело со структурализмом, целиком по­ставленным на службу всеобъемлющему принципу наи­меньшего усилия (экономии). Эта поразительная и непо­нятная узость методологической мысли, несомненно, нала­гает путы на свободу и непредвзятость теоретических по­строений интересного и тонкого ученого.

Говоря о требованиях, которые в обязательном поряд­ке следует предъявлять к методу описания, А. Мартине пишет: «Любое описание будет приемлемым в том случае, если оно отличается последовательностью, или, другими словами, если оно исходит из заранее определенных пред­посылок» (2—5). Заранее определенной предпосылкой развиваемого А. Мартине метода лингвистического опи­сания является принцип экономии и проводится он, как в этом легко убедиться, весьма последовательно через всю книгу. Но это не делает его бесспорным и приемлемым во всех случаях. Его недостаточность была очевидной ужей в области эволюционной лингвистики. Теперь она еще бо­лее увеличивается. Эта недостаточность проявляется в двух основных моментах. Во-первых, основанный на прин­ципе экономии метод резко сужает проблематику лингви­стического исследования и сводит ее только к тем обла­стям, в которых можно обнаружить действие причин внут- риструктурного порядка (да еще в том их «экономическом» истолковании, которое дает им А. Мартине). И, во-вторых, описываемая методика исследования находится в противо­речии с определением языка как общественного института. Если чисто синхроническое описание допускает и даже предполагает отвлечение от всех внеязыковых факторов, то в отношении к диахроническому аспекту это никак нельзя сделать по той простой причине, что тогда останут­ся невскрытыми действительные причины развития язы­ка. Вся совокупность этих причин, находящихся за пре­делами структуры языка, и превращает язык в общест­венное явление. Другое дело, что между внеязыковыми факторами, стимулирующими эволюцию языка, и порож­денными ими фактами изменения языка нет и не может быть прямого параллелизма в силу того, что они относятся к качественно различным явлениям. Но между ними есть соотнесенность. Такого рода соотнесенность лингвистиче­ских моделей с социальными, культурными и иными яв­ляется теперь предметом многочисленных исследований, по праву привлекающих к себе все больше и больше вни­мания ¹⁰. Полностью отгородившись от всего, что лежит вне структуры и определяется лишь через внутриструк- турные отношения, А. Мартине фактически лишает язык и информативности, которая, по его же словам, является определяющей для языка. В связи с этим особый интерес приобретает трактовка в книге значимых единиц языка.

4.

Как уже указывалось, в некоторой своей части книга А. Мартине излагает идеи, известные по другим его рабо­там, но вместе с тем содержит и новые. Это, в частности, относится к главе 4-й, рассматривающей значимые еди­ницы языка. В аспекте того, что было сказано выше, кос­немся тех приемов анализа и описания, которые ориенти­рованы на эти значимые единицы.

Обращенная главным образом в сторону синхронии методика лингвистического описания, излагаемая А. Мар­тине, представляется в общем довольно эклектичной, хотя она и подчинена в конечном счете единому организующему началу принципа экономии. В ней явственно проступают элементы, с которыми читатель имел возможность ранее ознакомиться в дескриптивной лингвистике и в глоссема­тике. Может быть, это носит намеренный характер, во-

gist», 1952, vol. 54; W. Н. Good enough, Cultural anthropology and linguistics, 1957; M. R. H a a s, Interlingual word taboos, «Ame­rican Anthropologist», 1951, vol. 53; Z. S. Harris and C. F. V о e g e 1 і ri, Eliciting in linguistics, «Southwestern Journal of Anthro­pology», 1953, vol. 9; N. A. M с q u о w n, Cultural implications of linguistic science, 1954; D. L. Olmsted, Ethnolinguistics so far, 1950; D. L. Olmsted, Towards a cultural theory of lexical innovation, 1954; G. A. R e і с h a r d, Language and cultural pattern, «American Anthropologist», 1950, vol. 52; S. M. S a p о n, A Me­thodology for the study of socio-economic differentials in linguistic phenomena, «Studies in Linguistics», 1953, vol. 11; D. Taylor, On anthropologists’ use of linguistics, «American Anthropologist», 1958, vol. 60; C. F. V о e g e 1 і n, A «testing frame» for language and culture, «American Anthropologist», 1950, vol. 52. Характер обобщающей теории имеет монография К. L. Pike, Language in relation to a unified theory of the structure of human behavior, I— III, 1954—1960.

Все перечисленные работы в основном относятся к этнолинг­вистическому направлению в языкознании. Но не меньше внимания уделяют этой проблеме некоторые другие школы. Достаточно в этой связи назвать Пражский лингвистический кружок и лондонскую школу языковедов, до недавнего времени возглавлявшуюся Дж. Р. Фёрсом.

площая таким образом идею прокламируемого А. Мартине единства лингвистической науки.

Анализ осуществляется посредством последовательной сегментации совокупности высказываний, или, как пред­почитает говорить автор, «корпуса». В основе анализа ле­жит теория двойного членения, многократно излагавшаяся А. Мартине ^[456]. В настоящей работе она выполняет двоя­кую роль. Она выступает в качестве критерия, с помощью которого обнаруживаются собственно языковые явления, «ибо высказывание лишь постольку является собственна языковым, поскольку оно может быть подвергнуто двой­ному членению» (4—1). Впрочем, как выясняется, за пре­делами двойного членения все же могут находиться неко­торые феномены, языковый характер которых бесспорен. Это — просодические явления. И, кроме того, двойное членение оказывается такой организацией языка, которая с наибольшей эффективностью осуществляет проведение принципа экономии. Основное содержание книги А. Мар­тине составляет описание техники выделения элементов первого и второго членения, их классификация и опре­деление внутренних отношений.

Первое и второе членение языка до известной степени можно отождествить с двумя планами языка, выделяемыми в глоссематике,— планом выражения и планом содержа­ния. Элементы как первого, так и второго членения ха­рактеризуются в каждом конкретном языке особым от­бором, что очень напоминает форму плана содержания и плана выражения. Эта аналогия во многом подкрепляется анализом конкретного материала, приводимого А.Мартине. Но вместе с тем между двумя планами языка и двумя членениями языка наблюдаются различия. У J1. Ельм­слева оба плана выступают в качестве функтивов, обра­зующих знаковую функцию. Поскольку каждый план до­пускает раздельное рассмотрение, оно осуществляется на внезнаковом уровне. Это, в частности, относится к пре­дельным единицам обоих планов — фигурам. По иному обстоит дело у А. Мартине.

«Первое членение — это способ группировки данных опыта, свойственного всем представителям определенной языковой общности», — пишет он (1—8). В результате пер­вого членения получаются «минимальные последователь­ные значимые единицы, которые мы называем монемами» (4—2). В отличие от трактовки двух планов как функти­вов знаковой функции, в каждой единице первого члене­ния представлены как значение, так и звуковая (или фо­ническая) форма. Иными словами, в самой монеме пред­ставлены все необходимые условия для определения ее как знака. Сам А. Мартине говорит об этом следующим образом: «Как и любой другой знак, монема представляет собой двустороннюю единицу, значение или значимость которой выступает в качестве одной из ее сторон, иден­тичной означаемому, тогда как означающее находит свое проявление в звуковом облике, представляющем другую сторону знака и состоящем из единиц второго членения. Эти последние носят название фонем» (1—9). Следователь­но, единицы второго членения — фонемы выделяются в ре­зультате дальнейшего последовательного сегментирования из монем и выступают в качестве их компонентов, в то время как у JI. Ельмслева оба плана во всех отношениях равноправны и изоморфны по своей структуре. Характер­но, что описание языка А. Мартине рекомендует не в по­рядке проведения сегментации, а с обратного конца — с фонем. Такая процедура предполагает, конечно, нали­чие заранее принятых методических величин.

В соответствии со сказанным анализ и описание зна­чимых единиц есть анализ и описание монем. В главе, отведенной описанию монем, рассматриваются различ­ные трудности, связанные с их вычленением из высказы­вания, устанавливаются отличия их от единиц второго членения — фонем, строится иерархия монем и через по­нятие монемы трактуются некоторые традиционные кате­гории языкознания, вроде слов и их классификации по ча­стям речи. При всей своей разработанности процедура анализа монем содержит ряд непоследовательностей и внутренних противоречий. Для иллюстрации остано­вимся на некоторых из них.

На основании всего того, что А. Мартине говорит от­носительно характера монем, их можно определить как минимальные знаковые единицы. Это значит, что при их вычленении в обязательном порядке должна обнару­живаться связь между означаемым и означающим, т. е. между двумя сторонами знака. Но в предлагаемой системе приемов анализа это не всегда имеет место. Не говоря уже о том, что единицы означающего (одной стороны знака) в качестве единиц второго членения могут анализироваться независимо и обладать автономными качествами, в про* цедуре выделения монем обнаруживаются и более пря­мые случаи нарушения указанной обязательной связи. Так, определяя явление сращения, А. Мартине объяс­няет: «...иногда случается так, что означающие двух со­существующих в данном высказывании означаемых пе­реплетаются в такой степени, что в результате возникает образование, не расчленимое на последовательные сег­менты» (4—2), т. е. монемы. Это явление, обычно именуе­мое применительно к тем видам монем, которые сам А. Мар­тине называет морфемами (см. 4—19), фузией, особенно распространено в семитских языках. С тем чтобы все же добиться их расчленения, в распоряжении исследователя остается один прием: установить наличие соотнесенности с разными элементами опыта. Не называя его, автор фак­тически постоянно пользуется им. А это значит обращать­ся уже к внелингвистическим факторам, что А. Мартине считает противопоказанным для лингвистического анализа. Правда, в некоторых случаях могут оказать помощь па­радигматические отношения, что показано в книге (см. пример с английским словом cut): сопоставляя he cuts «он режет» с he cut «он разрезал», мы по нулевой морфеме во втором примере обнаруживаем наличие двух значений (или, как говорит А. Мартине, двух означаемых) — «ре­зать» и «прошедшее время». Но это второе значение ни­какого фонологического вида (как дискретная единица) не имеет и, следовательно, не может рассматриваться как отдельный минимальный знак. В подобного рода случаях фактически приходится иметь дело с «чистыми» значениями и оперировать единицами, которые находятся ниже зна­кового уровня. Эти единицы очень похожи на фигуры пла­на содержания глоссематики и в их адрес можно напра­вить все те упреки, которые делались относительно по­следних ^{1 а}.

Уже и приведенный пример (he cuts и he cut) показы­вает, что определение означаемых может опираться не только на парадигматические, но и на синтагматические отношения. Еще более это очевидно в примерах типа loves «любви» (т. е. «любовь» + «множественное число») и he loves «он любит» (т. е. «любить»+«третье лицо единствен­ного числа»). Вместе с тем в подобных примерах мы стал­киваемся с неясными моментами двоякого порядка. Во- первых, сколько же все-таки означаемых можно выде­лить в примере he loves? Разбирая аналогичный случай в разделе о прерывных означающих (4—4), А. Мартине выделяет два — указанным выше образом. Но почему не больше? Разве нельзя на основании соотнесения с различ­ными элементами опыта выделить в данном случае такие означаемые: «любить»+«единственное число»+«третье ли- цо»+«активный залог»+«изъявительное наклонение». Или, быть может, учитывая связь с одним определенным озна­чающим элементом /s/, полагать, что здесь все же два озна­чаемых, которые, однако, надо представлять себе в сле­дующем виде: «любить»+«третье лицо единственного

числа активного залога изъявительного наклонения». Во-вторых, какова же роль синтагматических отношений при определении означаемых. О них в интересующем нас аспекте говорится в разделе о вариантах означающих и означаемых. Здесь устанавливается правило, в соот­ветствии с которым «... контекст, определяющий вариан­ты, является звуковым, когда речь идет о фонемах, и зна­чимым, когда речь идет о монемах» (4—7). Однако что касается монем, то контекст может обусловливать не только различие вариантов, но и полное изменение означаемых. Это отчетливо показывает и приведенный пример.

Излагая принцип двойного членения, А. Мартине отме­чает характерные особенности составляющих его единиц. Он, в частности, указывает, что«... список монем данного языка может быть охарактеризован как открытый список: невозможно точно определить, сколько различных монем содержится в данном языке, так как в любом обществе каждое мгновение обнаруживаются новые потребности, вызывающие к жизни новые обозначения». Но «...что ка­сается списка фонем того или иного языка, то его можно назвать закрытым списком», поскольку каждый язык име­ет точно определенное и притом весьма ограниченное коли­чество единиц'второго членения (1—13). Однако в главе о значимых единицах, говоря о разных видах монем,

А. Мартине проводит разграничение, которое вносит раз­нобой в первоначальную ясность двойного членения. Он пишет: «Следует проводить различие между грамматиче­скими монемами (морфемами) и лексическими монемами (лексемами)... Лексические монемы входят в состав неог­раниченных инвентарей. Грамматические монемы, нахо­дясь в той или иной позиции, чередуются с относительно ограниченным числом других монем» (4—19). С точки зре­ния критериев, которыми пользуется сам А. Мартине при выделении единиц разного порядка, это, по сути го­воря, новое членение. Грамматические монемы (морфемы), хотя количественно и не столь ограничены, как фонемы, не образуют тем не менее открытого списка и без особого труда поддаются инвентаризации. Кроме того, они харак­теризуются особенностями «значений» или употреблений, которые дают основания для выделения их в отдельную группу функциональных монем. Таким образом, волей или неволей А. Мартине возвращается к традиционной трехчленной структуре языка, используя вместе с тем иную терминологию.

Приведенные замечания, число которых, разумеется, можно было бы увеличить, свидетельствуют о трудностях, связанных со структурным описанием значимых единиц языка, и говорит о необходимости продолжить исследо­вательскую работу в этом направлении. Мимоходом необ­ходимо заметить, что «традиционные» методы лингви­стического описания также не достигли сколько-нибудь бесспорных успехов в этой области.

5.

«Внешняя лингвистика», которой отведена в работе скромная по объему 5-я глава, не пользуется особыми сим­патиями А. Мартине, хотя эпизодически он ранее уже к ней обращался^[457].

Область «внешней лингвистики» очень широка. А. Мар­тине касается лишь тесного круга проблем. По сути го­воря, он останавливается только на трех вопросах: дву­язычии, различных видах дифференциации языка (локаль­ной, социальной и пр.) и смешении языков. Из этого фак­та, конечно, не следует делать вывода, что это единствен­ные проблемы, доступные изучению методами функцио­нально-структурной лингвистики. Известные «Тезисы Пражского лингвистического кружка»^[458], а также уточне­ния, недавно сделанные Б. Трнка и его сотрудниками^[459], показывают, какие широкие масштабы может принять приложение функционально-структурных методов к изу­чению проблем «внешней лингвистики». В качестве конк­ретного примера изучения отдельной проблемы «внешней лингвистики» структурными методами можно привести монографию У. Вайнрайха, посвященную исследованию контактов языков^[460].

Впрочем, и то немногое, о чем говорится в данной гла­ве, трактуется отнюдь не со строгих структурных пози­ций. Изложение названных проблем очень близко пони­манию их французской или социологической школой^[461]. И поскольку советское языкознание в свое время заимство­вало немало положений этой школы (доводя их правда, в «новом учении» о языке до вульгаризаторских край­ностей), то советский читатель обнаружит здесь много зна­комого^[462]. Может быть, только выражения употребляются различные. Так, например, то, что в советском языкозна­нии определяется как проблема проницаемости различных сторон или сфер языка, А. Мартине трактует в разделе о языковой интерференции или взаимопроникновении (5—28). Для советского читателя необычно также расши­рительное толкование понятия двуязычия, под которое подводятся разные «ситуативные» языки (5—27), и стрем­ление сузить билингвизм до индивидуально-психологи­ческой проблемы (5—5 и 5—6), тогда как несомненно боль­ше оснований трактовать ее как этногенетическую^[463]. Интересно и свежо изложен вопрос о смешении языков. Он поможет советским языковедам освободиться от догма­тического его понимания, ощущаемого еще и в наши дни.

6.

Изложенная в настоящей работе методика описания стремится распутать комплекс сложных теоретических уз­лов современной лингвистики. Но для всех многообразных явлений она предлагает единый универсальный ключ — принцип экономии. Именно этот односторонний подход приводит в ряде случаев к внутренней непоследователь­ности системы излагаемых приемов, которая с наибольшей очевидностью проступает при описании значимых еди­ниц языка. Оценивая работу в целом, следует отметить, что применение принципа экономии к диахроническим про­цессам представляется более продуманным, чем к синхро­ническому описанию. Это, видимо, обусловливается осо­бенностями данных аспектов языка — ведь наиболее наг­лядным образом экономия раскрывается в цепи причин­ных процессов, которые выходят за пределы синхрониче­ской плоскости. Таким образом, уже в самой методической идее настоящей книги содержится очевидный логический просчет. Это подсказывает и общий вывод. В качестве од­ного из возможных подходов (в ряду других) к изучению отдельных языковых процессов и явлений идеи А. Мартине заслуживают внимания. Но они не в состоянии служить основой для всестороннего описания языка во всех его аспектах.

В. Звегинцев