<<
>>

5. Авторитарная дисциплина при социализме

урок, преподанный Россией
По мере того, как роль двух рассмотренных выше факторов бу­дет возрастать, более
надежной станет самодисциплина и групповая дисциплина в социалистическом
обществе, а следовательно, потребность в авторитарной дисциплине по сравнению с
эпохой позднего капитализма уменьшится.
Однако анализ этих факторов позволяет
сделать и более широкие выводы, в том числе и такой: если возникнет
необходимость ужесточить авторитарную дисцип­лину, достичь этого будет легче в
социалистическом обществе [Если это утверждение окажется справедливым хотя бы
для некоторых моделей социализма, то его значимость трудно переоценить.
Дисциплина дает возможность повысить производительность труда, а при
необходимости и увеличить продолжительность рабочего времени. Независимо от
этого, дисциплина является важнейшим фактором экономии затрат. Она выполняет
роль смазки в экономическом механизме, позволяя значительно снизить потери и
общие расходы на единицу полезного эффекта. В частности, дисциплина способна
резко повысить эффективность планирования и текущего управления и вывести их на
уровень, недосягаемый при нынешних условиях.]. Прежде чем приступить к
обоснованию данного утверждения, я должен объяснить, почему социалистическое
общество не сможет обойтись без авторитарной дисциплины вообще.
Первое. Самодисциплина и групповая дисциплина - это в зна­чительной мере
результат предшествующего, а возможно, и полу­ченного по наследству опыта,
выработанного под воздействием авторитарной дисциплины. Если такое воздействие
прекратится на достаточно длительный период времени, то и эти формы дисцип­лины
будут постепенно утрачены независимо от того, существуют ли в социалистическом
обществе также и другие мотивы поддержания дисциплины, связанные с соображениями
рациональности либо с моральной поддержкой системы со стороны отдельных лиц и
групп. Такие мотивы, если они получают широкое распространение, становятся
важным средством побуждения людей к дисциплине и к подчинению существующей
системе санкций, а не своим собственным установкам. Все это имеет немаловажное
значение, особенно если учесть, что речь идет о дисциплине повседневного,
утомительного и однообразного труда, а не о восхваляемых проявлениях энтузиазма.
К тому же нельзя забывать, что при социализме будет устранено, по крайней мере
частично, то давление, свя­занное с мотивом выживания, которое в условиях
капиталистиче­ского общества служит главным побудителем самодисциплины.
Второе. Наряду с необходимостью постоянно приучать к дисциплине обычных людей
существует еще и проблема плохих работников. Мы имеем в виду не отдельные
патологические случаи, а значительный слой, охватывающий не менее 25 %
трудоспособного населения. Поскольку низкая производительность труда в
определенной мере обусловливается морально-волевыми изъянами, совершенно
нереалистично ожидать, что с устранением капита­лизма исчезнут и неэффективные
работники. Это большая пробле­ма для человечества, которая и в будущем не
утратит своей остроты.
Вряд ли ее можно решить, всецело уповая на групповую
дис­циплину и не применяя других средств. Сам механизм авторитарной дисциплины
можно использовать таким образом, чтобы он, хотя бы частично, воздействовал на
плохих работников через те группы, к которым они принадлежат.
Третье. Хотя устойчивая заинтересованность в социальной на­пряженности в
значительной мере, видимо, исчезнет, есть основа­ния полагать, что полностью она
устранена не будет. Для кого-то по-прежнему важнейшим делом или кратчайшим путем
к карьере будет провоцирование недовольства и создание всяческих помех в
функционировании системы. В этом в неменьшей степени, чем при капитализме,
станет проявляться неудовлетворенность как идеалистов, так и карьеристов своим
положением и их недовольство общим ходом дел. Более того, в социалистическом
обществе не будет недостатка в конфликтах. Ведь устраненным окажется только один
из многих источников противоречий. Явно сохранятся, хотя бы частично, конфликты
территориальных и отраслевых интересов. Неизбежно будут и столкновения мнений по
различным вопросам - например, насчет того, в какой мере следует поступаться
сегодняшними интересами людей ради благосостояния буду­щих поколений.
Администрация, склоняющаяся в пользу будуще­го, может натолкнуться на позицию, в
чем-то схожую с той, которую ныне занимают рабочие и широкие слои общества в
целом в отношении большого бизнеса и его политики накопления. Наконец, еще одно
немаловажное соображение. Вспомнив все сказанное по поводу культурной
недетерминированности социализма, мы должны будем прийти к выводу, что многие из
крупных проблем, которые ныне стоят перед каждой страной, в полной мере
сохра­нят свою актуальность и при социализме. Очень мало оснований надеяться,
что борьба вокруг них прекратится.
Когда мы размышляем о том, способна ли будет социалистическая администрация
решить три группы проблем, изложенных выше, надо иметь в виду, что мы сравниваем
социализм с нынешним капитализмом либо даже с тем, который в будущем, как мож­но
предполагать, продемонстрирует еще более высокую стадию дезинтеграции. Говоря
ранее [См. гл. XI.] о значении безусловной субордина­ции в рамках фирмы, -
многие экономисты со времен Иеремии Бентама ее явно недооценивали - мы пришли к
заключению, что по мере эволюции капитализма усиливается тенденция к ослабле­нию
его социально-психологической базы. Готовность рабочего подчиняться приказам
никогда не была обусловлена разумной убежденностью в преимуществах
капиталистического общества или рациональным ожиданием какой-либо выгоды для
себя лич­но, а объяснялась дисциплиной, воспитанной еще феодальным
предшественником его нынешнего хозяина-капиталиста. На капиталиста пролетарии -
хотя и далеко не полностью - перенесли то уважение, которое в обычных условиях
полагалось испытывать их предкам в отношении своих феодальных господ. Задача
буржуазии была облегчена еще и тем, что наследники феодалов сохраняли
политическую власть па протяжении значительной части капиталистической эпохи.
Буржуазия, ведя борьбу с тем слоем, который был над ними, и провозгласив
равенство в политической сфере, объясняя рабочим, что у них такие же гражданские
права, как и у остальных членов общества, поплатилась этим своим преимуществом.
Но какое-то время сохраняющейся у нес власти еще было достаточно, и постепенные,
но неуклонные изменения, ведущие к разложению дис­циплины на отдельном
предприятии, были незаметны. Теперь положение существенно иное. Способы
поддержания дисциплины по большей части утрачены, вдобавок нет силы, способной
их при­менять. Потеряна моральная поддержка общества, которой в былые времена
пользовался наниматель, боровшийся с нарушениями дисциплины. Наконец, - в
основном из-за утраты этой поддержки - изменили свое отношение и государственные
органы: от отстаивания интересов хозяина они постепенно перешли к нейтра­литету,
а далее, пройдя через разные степени нейтральности, они стали защищать права
рабочего как равноправного участника договора, затем поддерживать профсоюзы в
конфликтах как с нанима­телями, так и с отдельными работниками [О том, что этот
процесс идет, хотя и не прямолинейно, может свидетельствовать терпимость со
стороны государства, доходящая до одобрения таких действий, как пикетирование. В
Соединенных Штатах законодательство и в еще большей степени административная
практика представляют особый интерес, ибо все рассматриваемые нами тенденции
проявились там с исключительной силой: они долгое время сдерживались, и потому
развернулись в очень сжатые сроки. Для США характерно было полное отсутствие
понимания того, что государство в регулировании трудовых отношений может
исходить не только из сиюминутных потребностей рабочих, но также принимать в
расчет и другие общественные интересы. Столь же характерно для этой страны
вполне определенное, хоть и неохотное, признание методов классовой борьбы. Во
многом это связано со специфической расстановкой политических сил и отсутствием
в этих условиях другой возможности загнать рабочих в эффективную организацию.
Тем не менее пример США вполне пригоден как иллюстрация к нашему анализу.].
Картину довершает позиция наемного управляющего. Он знает, что, провозгласив
себя борцом за общественные интересы, он рис­кует вызвать даже не возмущение, а
всего лишь улыбку. Естественно, он предпочтет, чтобы его похвалили за
прогрессивность, или уйдет в отпуск, нежели станет объектом поношений и
подвергнется опасности, беря на себя заботы, которые никто не вменяет ему в
обязанность.
При обсуждении этих проблем не стоит пытаться слишком да­леко экстраполировать
проявляющиеся тенденции, мысленно представляя себе ситуации, когда социализм
может оказаться единственным средством восстановления общественной дисциплины.
Тем не менее очевидно, что в любом случае социалистический способ управления
имеет в этом отношении преимущества, способные существенно повлиять па
экономическую эффективность.
Во-первых, менеджеры при социализме будут иметь в своем распоряжении гораздо
больше средств поддержания авторитарной дисциплины, чем когда-либо имели
капиталистические управляющие. Единственный реальный инструмент, которым они
ныне располагают, - это угроза увольнения (что соответствует идее Бентама о
контракте, который на основе рациональных соображений заключают или расторгают
равноправные партнеры). Но применение и этого инструмента поставлено в такие
рамки, которые сводят к минимуму попытки воспользоваться им. В условиях же
социа­лизма угроза увольнения, используемая менеджерами, может означать угрозу
лишения средств существования без гарантирования какой-либо другой работы. Более
того, в капиталистическом обществе угроза увольнения, как правило, либо
реализуется, либо нет, ибо общественное мнение в принципе против того, чтобы
одна из договаривающихся сторон могла использовать такого рода дисциплинарные
санкции в отношении другой. Что же касается соци­алистических менеджеров - они
имеют возможность применять эту угрозу в той степени, которая представляется им
целесообразной, а также прибегать к другим санкциям. Часть из них - менее
суровые - капиталистическим менеджерам вообще недоступны, поскольку эти меры не
имеют морального авторитета. В новой общественной атмосфере простое
предупреждение способно оказать такое воздействие, которое вряд ли было бы
возможно в условиях капитализма.
Во-вторых, социалистическим менеджерам будет гораздо легче использовать
находящиеся в их распоряжении инструменты под­держания авторитарной дисциплины.
Государства, которое вмешивалось бы в эту сферу, не будем. Интеллектуалы как
обществен­ная группа перестанут занимать враждебные позиции: что же каса­ется
отдельных негативно настроенных личностей, то общество в целом, глубоко
приверженное своим собственным ценностям, су­меет их обуздать. Наибольшую
твердость это общество будет проявлять в воспитании молодежи. Наконец, как уже
говорилось, общественное мнение не потерпит того, что представляется ему
полукриминальной деятельностью. Забастовка будет равнозначна бунту.
В-третьих, правящая группа при социализме будет несравненно больше
заинтересована в том, чтобы оставаться у власти, чем правительство в условиях
буржуазной демократии. При ка­питализме отношение правительств к бизнесу сродни
тому, которое в политической жизни ассоциируется с оппозицией: они критикуют,
используют средства сдерживания и в принципе не несут никакой ответственность.
При социализме так быть не может. Министерство производства будет отвечать за
функционирование экономики. Конечно, это будет ответственность в сугубо
политическом смысле, и тут многие грехи можно скрыть с помощью ора­торских
ухищрений. Тем не менее государство, без сомнения, перестанет играть
оппозиционную роль и, напротив, будет постоянно заинтересовано в успешной работе
экономического механизма. Экономические потребности уже не будут высмеиваться.
Попытки парализовать хозяйственную деятельность, настроить людей против работы
расценивались бы как посягательство на правительство. И оно, скорее всего,
реагировало бы на это соответствующим образом.
Здесь, как и в том случае, когда речь шла о сбережениях, возможные возражения
против того, чтобы на основе опыта России делались широкие обобщения, не могут
породить сомнений в цен­ности преподанных Россией уроков. Ведь в более зрелом
или близком к нормальному состоянию социалистическом обществе трудностей с
дисциплиной будет меньше. Поэтому именно опыт этой страны позволяет наиболее
убедительно проиллюстрировать основные пункты нашей аргументации.
Большевистская революция 1917 г. завершила дезорганиза­цию небольшого, но
концентрированно проживающего промышленного пролетариата России. Массы полностью
вышли из-под контроля. Их представления о новом порядке выразились в
бесчисленных забастовках - своего рода самовольных отпусках - и захватах фабрик
[При подобных исторических обстоятельствах распад дисциплины происходил в
большинстве случаев. В частности, именно это было непосредственной причиной
поражения квазисоциалистических экспериментов в Париже во время революции 1848
г.]. Управление осуществляли советы рабочих или профсоюзы, и многие их лидеры
принимали это как должное. Бла­годаря достигнутому в начале 1918 г. компромиссу
минимум вла­сти с трудом удалось сохранить за инженерами и Высшим советом
народного хозяйства, но совершенно неудовлетворительные ре­зультаты этого
компромисса явились одной из главных причин введения в 1921 г. новой
экономической политики. На непродолжительное время профсоюзы вновь обрели
положение и функции, присущие им в условиях позднего капитализма. Однако первый
пятилетний план (1928) все изменил. К 1932 г. промышленный пролетариат оказался
под большим контролем, чем в период правления последнего царя. В чем- в чем, а в
этом большевики с тех пор явно преуспели. Способ, позволивший это сделать,
весьма поучителен.
Профсоюзы не были запрещены. Наоборот, государство их поощряло: число их членов
стремительно возрастало и к началу 1932 г. достигло почти 17 млн. человек. Но из
защитников групповых интересов, сдерживающих нажим управляющих, профсоюзы
превратились в выразителей интересов общества, в средство укрепления дисциплины
и повышения производительности. Их пози­ция настолько изменилась но сравнению с
той, которую обычно за­нимают профсоюзы в капиталистических странах, что
некоторые западные профсоюзные деятели вообще отказались считать эти советские
организации профсоюзами. Они не протестовали против тягот, связанных с
ускоренной индустриализацией; с готовностью соглашались на увеличение
продолжительности рабочего дня без дополнительной оплаты; отказались от принципа
равной оплаты за равный труд и одобрили систему премиальных надбавок и дру­гих
стимулов интенсификации труда, стахановское движение и т.п. Они признали - или
их заставили признать - право управленческого персонала увольнять рабочих по
собственному усмотрению. Они препятствовали практике "демократической
митинговщины", когда рабочие обсуждали получаемые приказы и исполняли их только
после одобрения. Наконец, профсоюзы вместе с "товарище­скими судами" и
"комиссиями по чистке" принимали достаточно жесткие меры в отношении
прогульщиков и нерадивых работни­ков. О праве на забастовку и контроле над
производством уже не было и речи.
Идеологически обосновать все это было нетрудно. Можно потешаться над
эксцентричной терминологией, объявляющей контрреволюционным и антимарксистским
все, что не полностью согла­суется с интересами государства, состоящими в
максимальном ис­пользовании рабочей силы. Однако по существу в этой позиции не
было ничего антисоциалистического: вполне логично, что вместе с прежней
классовой борьбой должна уйти и практика профсоюзного обструкционизма, должен
измениться и сам характер коллективных договоров. Критики допускают ошибку,
недооценивая резкий рост самодисциплины и групповой дисциплины, который, как мы
и ожидали, стал возможен при новой системе. Однако не меньшей ошибкой была бы
недооценка роли, которую в этом процессе сыграла дисциплина авторитарного типа,
обеспечившая мощную поддержку и столь же мощное дополнение других разновидностей
дисциплины.
Отдельные профессиональные схемы, как и их руководящий орган - Центральный
совет, были взяты под контроль государства и коммунистической партии. То, что
впоследствии получи­ло название рабочей оппозиции в партии, было запрещено, а
профсоюзные лидеры, продолжавшие доказывать наличие у ра­бочих собственных
специфических интересов, смещены со своих постов. Таким образом, еще со времени
реорганизации государственных структур в 1921 г., и тем более после 1929 г.,
профсоюзы фактически не имели возможностей ни на словах, ни на деле
противостоять воле правящих сил. Они превратились в органы поддержания
авторитарной дисциплины. Сам этот факт служит вполне убедительной иллюстрацией
высказанного нами выше те­зиса.
Отметим еще одно важное обстоятельство. Поскольку нездоровое отношение
современного рабочего к своему труду зависит от тех или иных внешних влияний,
далеко не безразлично, внуша­ют ли рабочему чувство долга и рабочей гордости
или, наоборот, постоянно дискредитируют эти понятия. Российское госу­дарство в
отличие от капиталистического имеет возможность же­стко направлять воспитание и
обучение молодежи в соответствии со своими целями и конструктивными идеями. Это
значи­тельно облетает задачу создания атмосферы, способствующей укреплению
производственной дисциплины. Интеллектуалы, ра­зумеется, не имеют возможности
вмешиваться, и общественное мнение не поддерживает нарушение производственной
дисцип­лины.
Кроме того, государство может фактически произвольно (как бы это не оформлялось
юридически) применять такие меры по поддержанию производственной дисциплины, как
увольнение, влекущее за собой нищету; принудительное переселение населения
вплоть до депортаций: "визиты" ударных бригад, а иногда и красноармейцев. Всегда
есть повод использовать подобные методы, и, как хорошо известно, они
действительно применялись со всей решительностью. В капиталистическом обществе о
таких санкциях ни один работодатель и помыслить не мог бы, владей он даже кроме
тонких психотехнических средств достаточным арсеналом репрессивных методов.
Мрачный подтекст этих реалий - не главное в наших рассужде­ниях. В том, что я
пытаюсь изложить, нет ничего зловещего. Все эти проявления жестокости в
отношении отдельных лиц и це­лых групп объясняются в основном незрелостью новой
системы, общей обстановкой в стране или человеческими особенностями руководящих
кадров. В других обстоятельствах, па других ступенях развития и с другим
руководством их могло бы и не быть. Конечно, если оказалось бы, что в применении
каких-либо санк­ций вообще нет необходимости, было бы лучше. Но основная мысль,
которую я хочу донести до читателя, такова: по крайней мере одному
социалистическому режиму действительно удалось поднять групповую дисциплину и
обеспечить авторитарную. Главное - это, а не те специфические формы, в которых
все происходи­ло на практике.
Итак, на уровне проектов, каковы бы ни были их достоинства или недостатки,
социалистическая альтернатива выдерживает сравнение с поздним капитализмом. При
этом мы снова подчеркиваем, что речь, как и прежде, идет только о потенциальных
возможностях социалистической системы, хотя они рассматриваются в несколько ином
ракурсе, нежели при обсуждении социа­листического проекта. Для того чтобы эти
возможности приобрели реальный характер, а тем более - чтобы они получили
практическую реализацию, нужен целый ряд предпосылок. При иных пред­посылках, а
они столь же правомерны, как и принятые нами, вы­воды были бы иными. В самом
деле, стоит только предположить, что верх взяли идеи "идиллического социализма",
и придется сделать вывод о вероятности полного краха такой нелепой системы. И
это еще был бы не худший вариант. Поражение столь убеди­тельное могло бы вызвать
меры, направленные на исправление ситуации. Более опасно, а также и более
вероятно поражение иного рода, не столь явное и полное, которое с помощью
политической психотехники можно было бы представить как победу и заставить людей
поверить в это. Кроме того, при социализме отклонения от схемы функционирования
экономики и принципов управления этой системой, конечно, столь же вероятны, как
в коммерческом обществе, но они имеют более серьезный характер и хуже поддаются
самокорректировке. И все же я надеюсь, что читатель, еще раз взглянув на ход
наших рассуждений, убедится, что те возражения, которые могут возникнуть в связи
с рассматриваемым нами кругом проблем, не затрагивают существенным образом наши
выводы. Точнее говоря, эти возражения направлены не против социализма как
такового или той модели, которую мы использовали в своем анализе, а против
определенных черт, которые присущи тому или иному типу социализма. На основе
этих возражений нельзя сделать вывод о том, что борьба за социа­лизм
бессмысленна или преступна. Но можно однозначно утверж­дать, что борьба за
социализм - это нечто неопределенное, если она не сочетается с ясным
представлением о том, какой именно тип социализма будет жизнеспособным.
Совместим ли такой социализм с тем, что мы обычно понимаем под демократией, -
это другой вопрос.
Подготовка к ЕГЭ/ОГЭ
<< | >>
Источник: Йозеф Шумпетер.. Капитализм, Социализм и Демократия: Пер. с англ. /Предисл. и общ. ред. В.С. Автономова. — М.: Экономика,1995. - 540 с.. 1995

Еще по теме 5. Авторитарная дисциплина при социализме:

  1. 1.3. Особенности российского общества
  2. 2. СОДЕРЖАНИЕ РАЗДЕЛОВ ДИСЦИПЛИНЫ
  3. 4. Сбережение и дисциплина
  4. 5. Авторитарная дисциплина при социализме
  5. А. А. Богданов
  6. ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СОЦИАЛИЗМ (КОЛЛЕКТИВИЗМ).
  7. РАЗВИТИЕ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ТЕОРИИ ДИСЦИПЛИНАРНОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ
  8. Глава XV.ОТЕЦ СЕРГИЙ БУЛГАКОВ
  9. ФИЛОСОФИЯ ПРАВА. ПОЛИТИКА, ИДЕОЛОГИЯ, ГОСУДАРСТВО. ГЕОПОЛИТИКА: КЛАССИЧЕСКАЯ И НЕКЛАССИЧЕСКАЯ МОДЕЛИ
  10. §1. Разработка теоретических основ и особенности развития правового регулирования общественных отношений в условиях НЭПа
  11. Консерватизм
  12. Что такоеполитическая философия?
  13. 1.3. Утопический социализм