П. А. Флоренский

Путь Флоренского к религии отличался от мировоззренческой эволюции других русских религиозных мыслителей, у которых детски наивная вера вытеснялась в отрочестве богоотрицанием, а затем в результате «отрицания отрицания» они, разочаровавшись в позитивистском или материалистическом атеизме, вновь возвращались к религии. Флоренский родился в семье инженера-путейца, любимым писателем и мыслителем которого был Гёте, а «Фауст» - его евангелием. «Человечность - вот любимое слово отца, которым он хотел заменить религиозный догмат и метафизическую истину В человечности видел он всеобщий регулятор всех общественных и личных отношений взамен религии, права и морали...», - писал Флоренский[149] . Мать будущего философа была армянка, и в этой русско-армянской семье индифферентно относились как к Армянской, так и к Русской церкви, хотя, конечно, дети были крещены и Пасха справлялась как весенний праздник. Флоренский вспоминал: «В церковном отношении я рос совершенным дичком. Меня никогда не водили в церковь, ни с кем не говорил я на темы религиозные, не знал даже, как креститься» («Детям моим», 145). Но если в набожных семьях дети нередко начинают отталкиваться от религии, то при обратной семейной ситуации ребенок может тянуться к таинственной для него религиозной сфере. Так было и у Флоренского, который еще в детстве «метался между страстным влечением к религии и приступами борьбы с тем, чего... не знал» (там же).

Окончив Тифлисскую классическую гимназию, Флоренский в 1900 г. поступает на математическое отделение физико-математического факультета Московского университета.

С 1908 г. Флоренский, сначала в качестве доцента, ас 1914 г. - профессора, ведет различные курсы по истории философии в Московской духовной академии. В 1911 г. он рукоположен в сан священника. С 1912 г. о. Флоренский возглавляет журнал Академии «Богословский вестник».

После Октябрьской революции, когда была закрыта Духовная академия, в 1918 г. Флоренский работает в Комиссии по охране памятников искусства и старины Троице-Сергиевой лавры. В 1921 г. он становится профессором ВХУТЕМАСа (Высших Художественных Мастерских) по кафедре «Анализ пространственности в художественных произведениях». В 20-е гг. он ведет большую работу в различных технических институтах и лабораториях, занимаясь вопросами электротехники. Его привлекают к осуществлению плана ГОЭЛРО. Характерен следующий эпизод:

«В 1919 г. во главе Главэлектро стоял Л. Троцкий. Обходя все учреждение, Троцкий в лаборатории подвального этажа заметил Флоренского - тот был в своей обычной белой рясе.

• Это кто такой?
• Профессор Флоренский.
• А, Флоренский, знаю!

Подошел к нему и пригласил участвовать на съезде инженеров.

• Только, если можно, не в этом костюме.

Флоренский отвечал, что не слагал с себя сана священника и штатское надевать не может.

• Да, не можете, тогда в этом костюме!»[151]

Поразительно разносторонними были деятельность и труды Флоренского. Он ведет экспериментальные работы по электротехнике и материаловедению, редактирует «Техническую энциклопедию», в которой было напечатано 150 его статей, делает десятки изобретений и открытий. Он пишет книгу «Диэлектрики и их техническое применение» и читает лекции по анализу пространственности и времени в художественно-изобразительных произведениях на основе данных математики, физики, психологии и эстетики[152]. В 1922 г. он выпускает книгу «Мнимости в геометрии» и разрабатывает в 20-е гг. проблемы теории искусства, в особенности связанного с религиозным культом[153]. Много Флоренский занимается лингвистическими изысканиями и философией имени, теоретически обосновывая религиозное учение «имяславцев», по которому само имя Божие есть Бог[154]. Им был задуман большой философский труд «У водоразделов мысли (Черты конкретной метафизики)». Но хотя до нас дошли только части этого труда, можно сказать, что философская мысль, определенная как конкретная метафизика, пронизывает всю жизнь и деятельность Флоренского, а также его работы, на первый взгляд далекие от философии.

«Конкретным идеализмом», как мы помним, называл свои философские воззрения С. Н. Трубецкой, в семинаре которого работал и Флоренский. Но у Флоренского понятие «конкретное» обладает иным значением, хотя, конечно, конкретная метафизика всеединства, предполагающая выражение духовного в чувственном облике, восходит к Владимиру Соловьеву. В заметках к труду «У водоразделов мысли (Черты конкретной метафизики)» конкретная метафизика характеризуется как «философская антропология в духе Гёте»[155].

В 1920 г. Флоренский пишет: «И всю свою жизнь я думал только об одной проблеме, о проблеме СИМВОЛА» («Детям моим», 153). Что он понимал под «символом»? В лекции по искусству, прочитанной им

в 1921 г., он говорил: «Символ есть то, что больше себя: например: картина как реальность есть холст, краски, рама, подрамник, но она больше, чем она есть в порядке реальном - физическом - как сущность. Она - окно. Метафизически символ есть такая сущность, энергия которой несет в себе энергию другой, высшей сущности, растворена в ней, соединена с ней и чрез нее проявленно обнаруживает сущность высшую. Символ - окно к другой сущности, не данной непосредственно»[157]. «...Явление, дву-единое, духовно-вещественное, символ, всегда дорого мне было в его непосредственности, в его конкретности, со своею плотью и со своею душою, - читаем мы в его «Воспоминаниях». - В каждой жилке его плоти я видел и хотел видеть, искал видеть, верил, что могу видеть, - душу, единую духовную сущность; и сколь тверда была моя уверенность, что плоть не есть только плоть, только косное вещество, только внешнее, столь же тверда была и обратная уверенность - в невозможности, ненужности самонадеянности видеть эту душу бестелесной, обнаженной от своего символического покрова». И далее свой символизм Флоренский «вписывает» в существующие системы философского мышления: «Мне претил позитивизм, но не менее претила и отвлеченная метафизика. Я хотел видеть душу, но я хотел видеть ее воплощенной. Если это покажется кому материализмом, то я согласен на такую кличку. Но это не материализм, а потребность в конкретном или символизм» («Детям моим», 154). Флоренский усматривает в своем миропонимании близость к Гёте, которого так почитал его отец, и признается, что от отца и даже от обоих дедов им была «унаследована плотскость мысли» (там же, 157).

Так понимаемый символизм объясняет, почему о.

В книге «Столп и утверждение истины. Опыт православной теодицеи в двенадцати письмах» Флоренский излагает свой вариант со- фиологии. Он, несомненно, отталкивается от Вл. Соловьева, притом отталкивается в двойном смысле этого слова: Соловьев - исходная позиция автора «Столпа...» и в то же время - позиция, им отталкиваемая в процессе своего собственного движения2. И тем не менее

А. Ф. Лосев, который был не только близко знаком с Флоренским (о. Павел даже в 1922 г. обвенчал Алексея Федоровича Лосева с женой), но и считал себя в определенном отношении его учеником, имел основание утверждать: «В конце концов, он (т. е. Флоренский. - Л. С), конечно, ученик Соловьева»[158].

В книге Флоренского приводится громадный материал богословской литературы и иконографии, связанной с пониманием Софии. Рассматривая Софию в аспектах ипостасей св. Троицы, автор книги считает, что она под углом зрения Бога-Отца - «идеальная субстанция, основа твари, мощь или сила бытия ее»; в аспекте Бога- Сына, или Слова, - «разум твари, смысл, истина или правда ее»; «с точки зрения Ипостаси Духа» - «духовность твари, святость», чистота и непорочность ее, т. е. красота («Столп...», 349). Флоренский даже именует Софию, участвующую «в жизни Триипостасного Божества», «четвертым Лицом» (как впоследствии и С. Булгаков), что вызывало протест с точки зрения ревнителей догматического православия.

Далее перечисляются новые аспекты Софии: 1. София - «Тело Господа Иисуса Христа, т. е. тварное естество, воспринятое Божественным Словом»; 2. Она есть «Церковь в ее небесном аспекте»; 3. А также - «Церковь в ее земном аспекте»; 4. «София есть Дух, поскольку Он обожил тварь»; 5. «София есть Девство» и «носительница» Девства - «Дева в собственном и исключительном смысле слова», Богоматерь Мария; 6.

Вот почему эстетическая сторона бытия имеет такое большое значение в миропонимании о. Павла. Красота, по его убеждению, - критерий православной церковности: « - Что такое церковность? - Это новая жизнь, жизнь в Духе. Каков же критерий правильности этой жизни? - Красота. Да, есть особая красота духовная, и она, неуловимая для логических формул, есть в то же время единственный верный путь к определению, что православно и что нет» («Столп...», 7-8). Более того, Флоренский формулирует эстетическое доказательство существования Бога: «Из всех философских доказательств бытия Божия наиболее убедительно звучит именно то, о котором даже не упоминается в учебниках; примерно оно может быть построено умозаключением: «Есть Троица Рублева, следовательно, есть Бог»[159].

Философия Флоренского переходит в богословие, но само богословие предполагает философское обоснование. Это прежде всего связано с обоснованием постижения Истины, как ее понимает философ-богослов. Вспоминая перелом в своем мировоззрении, он писал: «Истина - жизнь, - много раз в день говорил себе я. - Без истины жить нельзя. Без истины нет человеческого существования» («Детям моим», 245). Но что есть истина? В «Столпе и утверждении истины» мы читаем: «Для рассудка истина есть противоречие, и это противоречие делается явным, лишь только истина получает словесную формулировку. Каждое из противоречащих предложений содержится в суждении истины, и потому наличность каждого из них доказуема с одинаковою степенью убедительности, - с необходимостью. Тезис и антитезис вместе образуют выражение истины. Другими словами, истина есть антиномия, и не может не быть таковою» («Столп...», 147). Антиномична даже формулировка важнейшего догмата, определяющего Истину: «Истина есть единая сущность о трех ипостасях. Не три сущности, но одна; не одна ипостась, но три. Однако, при всем том, ипостась и сущность - одно и то же» («Столп...», 49).

Концепцию антиномичности рассудочной истины, которой автор «Столпа...» даже противопоставляет себя Владимиру Соловьеву (см. «Столп...», 612), своим истоком, несомненно, имеет учение об антиномиях рассудка и разума Канта, философская система которого в целом отвергается Флоренским и даже третируется. Само противостояние рассудка и разума Флоренский понимает иначе, чем Кант.

Если «истина есть антиномия», как же обрести ее, если рассудок не может предложить ничего, кроме равно доказуемых противоположных суждений? Но помимо рассудка есть разум, который хотя и является «вторичным разумом», но «коренится в Разуме Абсолютном, поскольку он питается Светом Истины» («Столп...», 228). Истина и постигается разумной интуицией, совпадающей с верой. По Канту, антиномии разума - свидетельства ограниченности человеческого познания, требующего дополнения верой. По Флоренскому же, сам разум переходит в веру, образуя в ней единство. Выход из рассудочного тупика видится в рассуждениях средневековых богословов о взаимосвязи знания и веры: «...границы знания и веры сливаются. Тают и текут рассудочные перегородки; весь рассудок претворяется в новую сущность» («Столп...», 62); «...подвигом веры преодолена, побеждена и ниспровергнута рассудочная «нелепость» догмата. Сознано, что в нем - источник знания» («Столп...», 62). Таким образом, «сквозь зияющие трещины человеческого рассудка видна бывает лазурь Вечности» («Столп...», 489).

Религиозно-философские воззрения Флоренского уже его современников поражали (одних восхищали, а других приводили в негодование) сочетанием архаичности и новизны, даже «авангардизма», соединением, казалось, несоединимого - консервативной религиозной веры и ведущих отраслей научного знания, особенно в области математики, священнического сана и практической деятельности ученого, инженера и изобретателя. Флоренский являл собой антино- мичность истины.

Жизнь этого удивительного человека с конца 20-х гг. подвергалась жестоким испытаниям. В 1928 г. он был выслан в Нижний Новгород. Эта ссылка, правда, длилась недолго. Но в 1933 г. последовал новый арест, затем ссылка в Забайкалье. В 1934 г. он переброшен в лагерь на Соловках. Но и во время этих тюремно-ссылочных скитаний Флоренский творчески работал как ученый и исследователь. В Нижнем Новгороде он трудится в радиолаборатории. В Сибири он изучает вечную мерзлоту. В соловецком лагере - занимается получением йода и агар-агара из морских водорослей. В письме жене от 11-13 мая 1937 г. он писал: «Наша водорослевая эпопея на днях кончается, чем буду заниматься далее - не знаю, м[ожет] б[ыть], лесом, т. е. хотелось бы применить в этой области математический] анализ» («Детям моим», 438). И одновременно со всем этим о. Павел утешал заключенных, приобщая их к религии. 8 декабря 1937 г. Флоренский был расстрелян.