Поздний Лосев

1. С начала его научной деятельности (участие в работе Религиозно-философского общества памяти Вл.
   Соловьева, доклады на заседаниях Вольной академии духовной культуры и в Психологическом обществе при Московском университете, публикация в 1916 г. статьи «Эрос у Платона») до 1920 г., когда он был арестован с последующим тюремным заключением.
2. С 20-х до начала 50-х гг. - время вынужденного молчания и интенсивной работы «в стол».

2. С 1952 г., когда появилась возможность публиковать ранее обдуманное и вновь написанное, в том числе восьмитомную «Историю античной эстетики», «Эстетику Возрождения» и многие другие труды (за этот период их было издано более 500!).

Что же представляет собой в философско-методологическом отношении этот «поздний Ренессанс» «последнего классического мыс- лителя»? Как соотносится поздний Лосев с ранним? Эти вопросы возникают главным образом в связи с отношением Лосева к марксизму. Если в книгах 20-х гг. он отважно критиковал диалектический материализм, то в книгах и статьях 50-х и последующих годов имеется множество ссылок на произведения классиков марксизма-ленинизма, декларирование их методологической важности. Представления о том, что Лосев «сломался» и получилось таким образом два Лосевых, довольно распространены.

Показательны в этом отношении воспоминания Н. П. Анциферова (1889-1958) - историка, написавшего книгу «Душа Петербурга», отбывавшего свой срок с А.Ф. Лосевым. Н. П. Анциферов писал о том, как Лосев читал лекции в «клубе для сотрудников ГПУ», которые слушали и заключенные. В лекции «о принципе относительности Эйнштейна с философской точки зрения» утверждалось, что «теперь наука строит совершенно новые представления о космосе, представления, которые дают мощный толчок философской мысли».

Н. П. Анциферов, вероятно, имел в виду ссылки Лосева на «классиков марксизма-ленинизма». В разговоре с В. В. Бибихиным в 1973 г. сам Лосев говорил: «Моя церковь внутрь ушла. Я свое дело сделал, делайте свое дело, кто помоложе. Я вынес весь сталинизм, с первой секунды до последней на своих плечах. Каждую лекцию начинал и кончал цитатами о Сталине»[484].

Наряду с воззрениями о «двух Лосевых» - «ранним» и «поздним» - сложность феномена Лосева питает и различные представления о «едином Лосеве», хотя это единство трактуется подчас диаметрально противоположно. Так, в юбилейном сборнике «А. Ф. Лосеву к 90-летию со дня рождения», изданном в Тбилиси в 1983 г., долгий путь мыслителя рассматривался как путь к диалектическому материализму. Но многие полагают, что Лосев, не меняя сущности своих взглядов, использовал «символико-выразительные потенции материалистической философии»[485].

Но и сама цельность лосевского мировоззрения трактуется по- разному. Ученик Лосева С. С. Аверинцев упрекал своего учителя в консервативности мировоззрения еще в первый период его философской деятельности, в тоталитарно-средневековой трактовке самого православия, что, по мнению Аверинцева, логически вело позднего Лосева к тоталитаризму марксизма[486].

Что же все-таки было на самом деле? Было два Лосевых или каким он был, таким и остался? И кем в таком случае был единый Лосев? Сложный вопрос.

Менялся ли Лосев? Изменялись ли его взгляды под воздействием новых обстоятельств жизни, наконец, под влиянием возраста? Ответить на эти вопросы однозначно отрицательно - значит пренебречь диалектикой, которой философ поклонялся с начала своей деятельности до самого конца. Вот один из примеров такого изменения. 19 января 1973 года В. В. Бибихин записывает слова Алексея Федоровича: «Раньше, когда я был молодой, я распространялся о русской душе, славянофильские идеи у меня были, Москва - Третий Рим, а «четвертому не быти». А потом с течением времени я во всем этом разо- чаровался...»[487].

Но Лосев оставался Лосевым. Он не перестал быть православным христианином и философом, верным феноменолого-диалекти- ческому методу. Обратимся к книге, изданной в 1976 г. и посвященной предмету его постоянного философско-эстетического интереса - проблеме символа. Название ее несет печать компромисса: «Проблема символа и реалистическое искусство». Ограничение искусства «реалистическим искусством», думаю, дань времени. Ведь в самой- то книге такого ограничения нет! Трактуя природу символа, Лосев не кается в своих прошлых идеалистических прегрешениях, не предает некогда использованный им феноменологический подход, хотя и не ссылается на Гуссерля. Лосев по существу верен своим принципам феноменол ого-диалектического исследования.

Лосев не отрекался от своих книг 20-х гг. В письме к автору этих строк от 30 марта 1968 г., делясь впечатлением от прочитанных 2-го и 3-го томов тартуской «Семиотики» (Труды по знаковым системам Тартуского университета), он писал: «Я думаю, Вам небезызвестно, что в молодости, когда еще оставалась некоторая возможность печатать труды по эстетике символизма, я успел напечатать несколько больших книг из этой области как теоретического, так и историко- философского характера (напр., «Философия имени».

Что касается отношения Лосева к марксизму, то необходимо, по нашему мнению, иметь в виду ряд обстоятельств. Ссылки на произведения классиков марксизма-ленинизма сами по себе не свидетельствуют о реальном мировоззрении. Они у Лосева и у многих других серьезных ученых носили характер «принудительного ассортимента»: без этого их работы было трудно опубликовать. Близко знавшие Лосева имели возможность убедиться в том, что слепой мудрец хорошо видел, что происходило вокруг.

Но, с другой стороны, отношение Лосева к марксизму изменилось по сравнению с 20-ми гг. И это изменение было вызвано не только соображениями конъюнктурного порядка. Во-первых, надо иметь в виду, что расхожий марксизм 20-х гг. носил вульгарный характер, в частности вульгарный социологизм претендовал на звание марксистской социологии, эстетики, литературоведения, искусствознания. Во- вторых, только во второй половине 50-х гг. стали известны философ- ско-экономические рукописи Маркса, которые показывали гуманистические потенции марксизма. В-третьих, стало ясно, что в самом марксизме есть ряд течений, подчас резко полемизировавших друг с другом, и Лосев, внимательно следивший за острыми дискуссиями в философии и эстетике людей, называвших себя марксистами, поддержал те течения, которые, по его мнению, продолжали лучшие традиции мировой философской мысли. Об этом свидетельствует статья «Эстетика», опубликованная в 1970 г. в 5-м томе «Философской энциклопедии». А. Ф. Лосев выражал дифференцированное отношение к различным направлениям в советской эстетике 60-70-х гг. и одобрял исследования проблемы эстетической ценности и художественной специфики искусства, над которой он работал сам еще в 20-х гг.

Поэтому ссылки на Маркса в работах позднего Лосева не всегда дань редакторам. Он вбирал в свою философию все, что считал важным у Маркса, например диалектический историзм, социологический подход к человеческим отношениям, разумеется, без какой-либо вульгаризации. Он учитывал философию Маркса, не становясь марксистом, как в свое время учитывал философию Гуссерля, не став гус- серлианцем. В ссылках на Ленина, особенно на его конспекты тру- дов Гегеля, опубликованные в «Философских тетрадях», подчеркивались общедиалектические положения, которым Лосев был верен всегда, что отнюдь не делало его ленинцем.

Определяя в 1934 г. методологические основы своего курса лекций по истории эстетических учений, Лосев следующим образом самоопределил свое философское мировоззрение в соотношении со своими предшественниками: «Что же со мною делать, если я не чувствую себя ни идеалистом, ни материалистом, ни платоником, ни кантианцем, ни гуссерлианцем, ни рационалистом, ни мистиком, ни голым диалектиком, ни метафизиком, если даже все эти противоположения часто кажутся мне наивными? Если уж обязательно нужен какой-то ярлык и вывеска, то я, к сожалению, могу сказать только одно: я - Лосев! Все прочее будет неизбежной натяжкой, упрощенчеством и искажением, хотя и не так трудно уловить здесь черты длинного ряда философских систем, горячо воспринятых в свое время и переработанных когда-то в молодом и восприимчивом мозгу»1. Такая философская позиция в случае Лосева не представляет собой эклектическую мешанину различных и подчас противоположных теоретических взглядов, а есть особого рода системный плюрализм, характерный для таких русских мыслителей, как Герцен, Лавров, Розанов, Шпет, Бахтин.

Лосев оставался Лосевым и в молодости, и в старости. В своей «Эстетике Возрождения» (1978) он не побоялся выступить против укоренившейся в господствующей идеологии концепции Средневековья и Возрождения. Он смело выступил в защиту любимого им Вл. Соловьева, философия которого в лучшем случае замалчивалась, а при упоминании характеризовалась как реакционно-идеалистическая в течение многих лет. Даже получив возможность публиковать свои труды после смерти Сталина, Лосев оставался опальным философом. Он не был избран даже членом-корреспондентом Академии наук. Лишь незадолго до его смерти грандиозная «История античной эстетики» была отмечена Государственной премией.

Сказанное выше не исчерпывает феномена Лосева. Лосев - одна из загадок XX в. Но подняться на уровень вековой загадки мог только очень крупный мыслитель и человек. История все расставляет по своим местам. И уже сейчас можно сказать, что Алексей Лосев - один из значительнейших мыслителей прошлого столетия, в течение которого он жил нелегкой, но мудрой жизнью. Поэтому и сама эта подвижническая жизнь обрела философский смысл.

ЛосевА. Ф. Форма. Стиль. Выражение. С. 356.