3.1.1. Поэзия для Игоря Васильевича Лотарева (4 (16) мая 1887 года — 21 декабря 1941 года) была особым родом деятельности

призвание к которому он ощутил с самого раннего детства. Даже его автобиография изложена в форме поэмы под метафорическим названием «Роса оранжевого часа»: Родился я, как все, случайно...

Но много боли и укола

Принес мне этот «мертвый дом»,

Где умный выглядел ослом. После кратковременного пребывания с отцом на Дальнем Востоке, где неизгладимое впечатление на юношу произвел Военно-морской флот, и, преж­де всего его внешний антураж:

Какой бы ни был ты понурик,

Не можешь не взнести бокал,

Когда справляет крейсер «Рюрик»

В ночь феерическую бал!.. будущий поэт «на конфликт открытыйринясь» уезжает к матери и с 1904 года (вернее, с 31 декабря 1903 г.) поселяется в Гатчине под Петербургом. Любовь к отцу - строгому, но справедливому, тоска по ласковой и доброй, но нелепой в окружении приживалок матери формировала у поэта острое зрение, умение ви­деть за внешне добрым внутренне злое и наоборот, способность видеть не толь­ко яркие краски, но и полутона. Игорь Лотарев уже вполне осознал себя поэтом и начал посылать свои литературные опыты по различным изданиям.

Чаще всего они назывались поэзы, и были подписаны одним из псевдо­нимов - Игорь-Северянин (через дефис). Псевдоним воспринимался поэтом как второе имя, отражавшее близость к «царственным» именам, в частности, к име­ни «Игорь» по святцам, которое было дано мальчику в честь героического кня­зя Игоря Олеговича. К тому же приложение «Северянин» означало место осо­бой любви поэта - Северные земли.

Дебютировав в 1905 году в журнале «Досуг и дело», Северянин в тече­ние ряда лет оставался малоизвестным молодым автором. В 1908 году его при­знает один из литературных кумиров того времени - К.М. Фофанов, а в 1910 году к нему пришла скандальная известность - благодаря нелестному отзыву Л.Н. Толстого о его поэзии «Хабанера 11». В период между 1904 - 1912 годами Северянин издает 35 брошюр стихов небольшими тиражами. И вот, наконец, в 1913 году происходит «безусловное событие в русской поэзии» (Шумаков,

1990, 430) — выход в свет северянинского сборника стихотворений «Громоки­пящий кубок».

Одной из важнейших интонаций биографии поэта является совмещение им поэтической деятельности с деятельностью, по сути, артистической: испол­нителя, декламатора своих стихов. О выражении внутренней силы поэзии во внешней - устной манере исполнения - Северянин пишет так:

Позовите меня, - я прочту вам себя,

Я прочту вам себя, как никто не прочтет...

Кто не слышал меня, тот меня не постиг

Никогда-никогда, никогда-никогда! Авторский дар принес Игорю Северянину славу одного из основопо­ложников русских ресисталей — устроителей авторских читок перед многоты­сячной аудиторией. По определению Бориса Пастернака, «соперник Маяков­ского» на эстраде, Игорь Северянин с неизменным блистательным успехом вы­ступал при переполненных залах в Москве, Петербурге, Киеве, в Крыму, в са­мых отдаленных городах России.

Необычным (сочетанием несочетаемого) здесь можно назвать стрем­ление поэта выглядеть на эстраде не человеком, пишущим стихи, а Поэтом с большой буквы - таким, каким он представлялся массовому читателю (слуша­телю).

Эту манеру чтения Северянин практически потерял в Эстонии, где жил после 1918 года, но на гастролях, выступая перед эмигрантской публикой, поэт возвращался к этому самому «напеву» (М. Цветаева). Исследователи предпола­гают, что эта потеря была одной из причин спада интереса в России к поэзии Северянина в конце 10-х начале 20-х годов.

Сложность жизни в Петрограде в первом послереволюционном году бы­ла причиной, по которой поэт перевез в приморский поселок Тойла бывшей Эс-тляндской губернии свою больную мать (здесь Северянин неоднократно отды­хал летом, начиная с 1912 года). Последний грандиозный успех на территории России ожидал его 27 февраля 1918 года на многолюдном «поэзовечере» в По­литехническом музее в Москве, где Северянин был провозглашен «королем по­этов», а известнейший Владимир Маяковский занял лишь второе место.

Из Москвы Северянин уехал в Тойла к матери, которая была тяжело больна. Иностранная интервенция и немецкая оккупация обусловили невоз­можность возвращения поэта на Родину, что впоследствии принесло ему нема­лые страдания. Итак, Игорь Северянин остался в Эстонской буржуазной рес­публике, где в 1921 году умерла его мать, где в том же году он вступает в брак с Фелиссой Михайловной Круут, дочерью тойлаского плотника, юной поэтессой и чтицей, «ненаглядной Эстонкой», «женщиной с певучими глазами», помо­гавшей впоследствии поэту переводить эстонскую поэзию на русский язык по подстрочникам (Игорь Васильевич, прожив с 1918 по 1941 год в Эстонии, не знал ее языка).

Эстонский период в жизни поэта, как и его послереволюционная поэзия, мало изучены, но некоторые штрихи, демонстрирующие противоположные мо­менты поведения, сложные жизненные коллизии, все-таки следует отметить. Резкая противоположность «летнего» Тойла - столицы эстонского искусства, где отдыхали поэтесса Марие Ундер и драматург Артур Адсон, поэты Аугуст Алле, Хенрик Виснапуу, Вальмар Адаме, Б. Правдин и многие другие, «зимне­му» сезону в Тойла, глухому и тоскливому, без литературных кружков и гости­ных формировали надменного Северянина в «роли гения» «на людях», в Тал­линнских кафе, в шикарных ресторанах, в окружении меценатов... И, наоборот, с близкими (например, Юрием Шумаковым) во время прогулок вдоль морского побережья Северянин воодушевлялся воспоминаниями о Сологубе, Бальмонте, Блоке, Маяковском, взволнованно рассказывал об общении с Федором Шаля­пиным, Леонидом Собиновым и других замечательных личностях: «Игорь Ва­сильевич подчас казался нервным, взвинченным, как бы готовым к удару. Мне думалось: Северянин страдает одновременно не только манией величия, но и манией преследования» (Шумаков, 1991, 436).

Поэт много переводит, в 1929 году выходит антология «Поэты Эстонии» - избранное из переводов на русский язык; много гастролирует, в основном за границей ( в силу «непрозрачности» границ СССР) — в Берлине, в Париже, в славянских странах. Но и здесь его жизнь сопровождается аномалиями: земле­трясение в Бухаресте, в которое он непременно должен был попасть, крушение поезда в Югославии. Относясь к этим событиям с некоторой долей иронии и надеясь на свой талисман, Игорь Северянин пишет:

Летишь в экспрессе — жди крушенья!

Ткань доткана — что ж, в клочья рви!

Нет творчества без разрушенья —

Без ненависти нет любви

(«Гармония контрастов») Стихотворение «Гармония контрастов», написанное в середине эстон­ского периода жизни поэта - в 1935 году, образно отражает процесс эволюции поэта, несет в себе гармонию противоположных оценок, сочетание положи­тельного и отрицательного, ассонанса и диссонанса:

Познал восторг — познай страданье.

Раз я меняюсь — я живу.

Застыть пристойно изваянью,

А не живому существу!

Изменения происходят и в личной жизни поэта - он расстается с Фелис-сой Круус, которую винит в своем невозвращении в СССР по причине ее рев­ности и нежелания работать. Северянин жалеет, что не расстался с женой еще в 1921 году, во время гастролей в Берлине, когда друзья уговаривали его уехать на родину: «Я все боялся ее оставить: мне казалось, или она покончит с собой, или возвратится одна на Родину... Жаль, что не нашел тогда в себе силы с нею расстаться: этим шагом я обрек себя на то глупое положение, в котором нахо­дился все годы, без вины виноватый перед Союзом» (см. И. Северянин. Заметки о Маяковском).

Из писем поэту Георгию Аркадьевичу Шенгели ясно, что последние го­ды жизни Северянина были наполнены дисгармоничными событиями. С одной стороны, светлая любовь к Вере Борисовне Коренди, с другой, материальные лишения, нищета из-за невозможности печататься и невозможности давать по-эзоконцерты по причине болезни, жизнь не на природе, в милом сердцу Тойла, а в ненавистных антиурбанисту Северянину городах - Таллинне, в болотистой Пайде: «Минутами я чувствую, что я не вынесу безработицы, что никогда не оправлюсь в этом климате, в этой комнате, вообще — в этих условиях. Душа тя­нется к живому труду, дающему право на культурный отдых. Последние силы иссякают в неопределенности, в сознаниии своей ненужности. А я мог бы, мне кажется, еще во многом быть полезен своей обновленной родине! И нельзя жить без музыки. Без стихов. Без общения с тонкими и проникновенными людьми. А здесь - пустыня, непосильный труд подруги и наше общее угасание. Изо дня в день. Простите за этот вопль, за эти страшные строки: я давно хотел сказать (хоть сказать!) Вам это. Моя нечеловеческая бодрость, выдержка и жизнерадостность всегдашняя порою (и часто-часто) стали мне изменять...» (И. Северянин. Из письма Шенгели 17 января 1941 года).

Отечественная война застала Северянина больным. 22 декабря 1941 года он умер, и умер непонятым. Судьба Северянина и в России, и в Эстонии напо­минает судьбу блоковского героя «Балаганчика», повествующего о драме непо­нятого художника. Сам он мог смело и скорбно, сочетая «несочетаемое» в жиз­ни и отражая его в творчестве, написать о себе, перефразируя знаменитые стро­ки Ивана Мятлева:

Как хороши, как свежи будут розы, Моей страной мне брошенные в гроб.

(«Классические розы») Эти строки и выбиты на его могильной плите на Александро-Невском (русском) кладбище в Таллинне.

Противоречивая судьба, в которой сплелись «двусмысленная слава и не­двусмысленный талант...», требует отдельного обзора этапов творчества поэта. Естественно, контекст его жизни неотделим от контекста творчества, и все же — описание художественного мира, воплощенного в языковой картине мира твор­ческой личности, нуждается в некоторых комментариях.