<<
>>

Основные характеристики синтетических и аналитических языков

Исчезновение безличных конструкций в языках индоевропейского происхождения представляется нам, в первую очередь, следствием анали- тизации, то есть перехода от синтетического строя к аналитическому.

Для языков, тяготеющих к аналитическому устройству (французского, английского, итальянского, испанского, болгарского, датского), характерно выражение грамматических значений не формами самих слов, а интонацией предложения, служебными словами при знаменательных словах и порядком знаменательных слов. В синтетических языках (русском, древнегреческом, латинском, старославянском, литовском), напротив, грамматические значения выражаются в пределах самого слова (аффиксацией, внутренней флексией, ударением, супплетивизмом и т.д.). А.В. Шлегель называл следующие основные характеристики аналитических языков: 1) использование определённого артикля; 2) использование подлежащего-местоимения при глаголе; 3) использование вспомогательных глаголов; 4) использование предлогов вместо падежных окончаний; 5) использование перифрастических степеней сравнения с помощью наречий (Siemund, 2004, S. 170). Поскольку многие безличные конструкции являются наследием синтетического индоевропейского праязыка (см. ниже), их структура подразумевает существование обширной падежной системы, позволяющей чётко различать подлежащее и дополнение. При исчезновении соответствующих флексий неизменно выходят из употребления и зависящие от них импер- сональные конструкции. Те же, которые не зависят от разграничения субъекта и объекта, сохраняются (в частности, погодные типа Моросит), что противоречит тезису о смене иррационального типа мышления рациональным, якобы отразившейся в исчезновении имперсонала.

Если сравнить современный английский со значительно более синтетичным древнеанглийским, окажется, что почти исчезнувшие на сегодня безличные обороты употреблялись раньше в несоизмеримо большем объёме.

Вот некоторые из них.

Природа:

Hit friest (Морозит); Hit winterlamp;cep (Холодает, наступает зима); Nit hagolad (Идёт град); Hit rind (Идёт дождь); Hit smwd (Идёт снег); Hit blamp;wd (Дует (ветер)); Hit styrmd (Штормит); Hit lieht (Сверкает (молния)); Hitpunrad (Гремит (гром)); Hit (ge)widerap (Распогодилось); Hit leohtad/frumlieht/dagad (Светает); Hit sefenlamp;cd famp;fnad (Вечереет) и т.д.

Физические и ментальные состояния:

Him camp;ld (Ему холодно); Him swiercd (У него потемнело перед глазами); Hit turnep abutan his heafod (У него кружится голова); Hine sec(e)p (Ему больно); Hit (be)cymd him to adle /geyfelad (Он заболел); Hine hyngred (Ему хочется есть); Hine pyrst(ed) (Ему хочется пить); Him (ge)licad (Ему нравится); Him gelustfullad (Емурадостно); Him (ge)lyst(ed) (Ему хочется); Hine (ge)hriewd / hreowsad (Он раскаивается); Him (ge)scamap (Ему стыдно); Hine priet (Ему надоело); Him ofpynced (Ему горестно, неприятно); Him (ge)m^t(ed) / (ge)swefnad (Ему снится); Him (ge)pync(e)d (Ему кажется); Him mispync(e)d (Он заблуждается); Him (ge)tweod / (ge)tweonad (Он сомневается) и т.д.

Модальные значения:

(Hit) Behofad / (ge)neodad / bepearf (Надо); Gebyred / gedafenad / be- lim(e)d /gerist (Следует), Liefd (Можно) и т.д.

Всего в книге Н. Валена «Древнеанглийские безличные глаголы», откуда взяты эти примеры, описан 121 глагол с безличными значениями (у некоторых их было несколько), из них 17 глаголов помечены “uncertain impersonalia” (Wahlen, 1925). Достаточно подробный список безличных глаголов, употреблявшихся в различные периоды истории в английском языке, можно найти также в книге «Диахронный анализ английских безличных конструкций с экспериенцером» (Krzyszpien, 1990, р. 39-143). Все глаголы употреблялись в форме 3 л. ед. ч., то есть той же, что и в русском (McCawley, 1976, р. 192; Pocheptsov, 1997, р. 482). Субъекты при них, если таковые вообще присутствовали, стояли в дативе или аккузативе. Конструкции, не требовавшие дативных и аккузативных субъектов, в большинстве своём сохранились по сей день, остальные же, за редкими исключениями, исчезли, поскольку не вписывались в новый порядок слов «подлежащее (ном.) gt; сказуемое gt; дополнение (акк.)».

Как видно по переводам, у некоторых безличных конструкций древнеанглийского языка в русском нет точных эквивалентов, из-за чего для передачи их смысла были использованы личные конструкции. Хотя список этот далеко не полный, есть все основания полагать, что сфера безличности всё же была даже в древнеанглийском значительно менее развита, чем в современном русском. Обусловлено это, однако, не особенностями национального характера германцев, а значительной степенью аналитизации древнеанглийского. Падежей в нём было не шесть, как в древнерусском, русском и протогерманском языках (Ringe, 2006, р. 233; Букатевич и др., 1974, с. 119; Борковский, Кузнецов, 2006, с. 177; Bomhard, Kerns, 1994, р. 20), и не восемь, как в индоевропейском языке (номинатив, вокатив, аккузатив, датив, генитив, инструменталис, аблатив и локатив) («Атлас языков мира», 1998, с. 28; “The Cambridge History of the English Language”, 1992. Vol. 1, р. 4748; Brugmann, 1904, S. 417-445; Mallory, Adams, 2006, р. 56; Hudson-

Williams, 1966, р. 46; Green, 1966, р. 10; Emerson, 1906, р. 160), а всего четыре (с остатками пятого); уже тогда, как видно по примерам из первой группы, применялось, хотя и не всегда, формальное подлежащее it (д.-англ. hit); уже тогда зарождались артикли и прочие служебные слова, а двойственное число встречалось только в нескольких окостенелых формах (Jespersen, 1918, р. 24; Jespersen, 1894, р. 160; Emerson, 1906, р. 182; Moore, 1919, р. 49; Mitchell, Robinson, 2003, р. 19, 106-107; Аракин, 2003, с. 73-74, 143)[1]. Таким образом, можно с уверенностью утверждать, что даже древнеанглийский отстоит от индоевропейского праязыка значительно дальше, чем современный русский. Этим обстоятельством отчасти обусловлено и меньшее количество безличных конструкций. Подчеркнём, однако, что наиболее активная фаза аналитизации датируется 1050-1350 гг., причём именно степенью синтетизма / аналитизма среднеанглийский наиболее отличается от древнеанглийского (Janson, 2002, р. 157; Meiklejohn, 1891, р.

317-318), называемого также «периодом полных окончаний» (Krapp, 1909, р. 62).

По методике типологических индексов Дж. Гринберга индекс синтетичности английского языка имеет значение 1,62-1,68, русского - 2,45-3,33 (для сравнения: древнецерковнославянского - 2,29, финского - 2,22, санскрита - 2,59, пали - 2,81-2,85, якутского - 2,17, суахили - 2,55, армянского - 2,15, турецкого - 2,86) (Зеленецкий, 2004, с. 25; Haarmann, 2004, S. 79; Siemund, 2004, S. 193; Саркисян, 2002, с. 10; Pirkola, 2001). Методика состоит в том, что на отрезке текста, содержащем 100 слов, фиксируются и подсчитываются все случаи того или иного языкового явления; в данном случае - число морфем, которое затем делится на 100. Языки со значением между 2 и 3 считаются синтетическими, более 3 - полисинтетическими, менее 2 - аналитическими. Максимум синтетизма в европейских языках наблюдается в готском (2,31), вообще в языках мира - в эскимосском (3,72), минимум синтетизма - во вьетнамском (1,06). Подсчёты проводились далеко не по всем языкам. Аналитизация некоторых индоевропейских языков видна по следующим данным: в древнеперсидском индекс синтетичности составлял 2,41, в современном персидском - 1,52; в древнегреческом - 2,07, в современном греческом - 1,82; в древнеанглийском индекс синтетичности равнялся 2,12, в современном английском - максимум 1,68 (Haarmann, 2004, S. 72). Подсчёт системного индекса синтетизма глаголов (временных форм) показал, что для русского он составляет 0,8, для английского - 0,5, для ещё более аналитичного африкаанс - 0,2; по развитию глагольного аналитизма среди индоевропейских языков лидируют германские (Зеленецкий, 2004, с. 182). Индоевропейский праязык был синтетическим, в чём, согласно И. Баллес, на нынешнем этапе исследований уже никто не сомневается (Hinrichs, 2004 b, S. 19-20, 21; cp. Haarmann, 2004, S. 78; “The Oxford History of English”, 2006, р. 13).

По шкале флективности А.В. Широковой русский относится ко второй группе (флективные языки с отдельными чертами аналитизма).

В данную группу входит большинство славянских языков. Английский относится к четвёртой группе (флективно-аналитические с большим количеством аналитических черт) (Широкова, 2000, с. 81). Всего Широкова различает четыре степени аналитизма. Английский относится к группе наиболее ана- литизированных языков. К наиболее флективным (первая группа) относятся только вымершие языки: древнеиндийский, древнеиранский, латынь, старославянский. Самым архаичным в плане сохранности падежной системы считается литовский язык (Comrie, 1983, р. 208; cp. Jespersen, 1894, р. 136), в нём используется семь падежей.

Заметим, что сокращение числа падежей (а вместе с тем и флексий) наблюдается во всех индоевропейских языках, но в славянских, балтийских, армянском и осетинском языках - в меньшей степени, чем, например, в романских и германских (Востриков, 1990, с. 43). Предположительная причина этой консервативности - языковые контакты с некоторыми неиндоевропейскими языками, также имеющими богатую систему флексий (согласно Г. Вагнеру, «каждый язык находится в типологическом родстве с соседним языком» (цит. по: Haarmann, 2004, S. 75)). В случае армянского и осетинского речь идёт о контактах с кавказскими языками, в случае славянских и балтийских языков - с финно-угорскими. Вполне вероятно и действие других факторов, о которых будет сказано далее. У. Хинрихс также указывает на возможное взаимовлияние финно-угорских языков (эстонского, финского, венгерского и других) и славянских (русского, словенского, чешского и других), благодаря которому обеим группам удалось сохранить высокую степень синтетизма, сопоставимую только с синтетизмом исландского вне этой зоны (Hinrichs, 2004 b, S. 19-20). Особенно «ан- тианалитичным» оказался русский язык, по некоторым характеристикам даже удаляющийся от остальных индоевропейских языков в сторону большего синтетизма. Максимальную степень аналитизма Хинрихс отмечает у креольских языков, а также у некоторых африканских (Hinrichs, 2004 b, S. 21). Это важное замечание, если учитывать, как часто аналитическому строю приписывали выражение прогрессивности мышления, рациональности, активного отношения к жизни и т.п.

Например, в языке йоруба бенуэ-конголезской семьи (Западная Африка) индекс синтетичности по Гринбергу составляет 1,09 (Pirkola, 2001).

Х. Хаарман противопоставляет (в мировом масштабе) особо синтетические языки типа финского, русского и баскского особо аналитическим типа английского, французского и шведского (Haarmann, 2004, S. 76). Среди балтийских особо консервативным он называет литовский язык, среди германских - исландский; славянские языки являются, по его мнению, особо консервативными по сравнению с современным английским из-за влияния уральских языков (Haarmann, 2004, S. 79, 83).

Рассмотрим разницу между аналитическими и синтетическими языками на конкретных примерах. Для выражения идентичного смыслового содержания в английском тексте требуется примерно на 10 % больше слов, чем в синтетическом армянском, так как в английских текстах служебные слова составляют одну треть всех слов, а в армянских - одну четверть (Саркисян, 2002, с. 5). Предлоги составляют 12 % слов в среднем английском тексте и

  1. % - в армянском. Л. Вайсгербер в книге «О картине мира немецкого языка» приводит следующие данные: французские переводы немецких стихов обычно содержат на 11 % больше слов, чем оригинал. Объясняется это тем, что французский язык является значительно более аналитичным, а потому склонным к применению служебных слов вместо падежных окончаний. Вместо генитива и датива переводчики используют предлоги de и а; немецкие композиты заменяются словосочетаниями, также скреплёнными предлогами (Eisenbahn gt; chemin de fer - «железная дорога») (Weisgerber, 1954, S. 251). Аналогичные трансформации можно наблюдать и при переводе с древнеанглийского на современный английский:
  1. вместо падежных окончаний используются предлоги или союзы: me- todes ege gt; fear of the Lord - «страх перед Господом» (генитив сменился на предлог of), dages ond nihtes gt; by day and night - «днём и ночью» (генитив сменился на предлог by), dare ylcan nihte gt; in the same night - «той же ночью» (датив сменился на предлог in), lytle werode gt; with a small band - «с небольшим отрядом» (инструментальный падеж сменился на предлог with), py ilcan geare gt; in the same year - «в тот же год» (инструментальный падеж сменился на предлог in); sunnan beorhtra gt; brighter than the sun - «ярче солнца» и Ic eom stane heardra gt; I am harder than stone - «я твёрже камня» (в обоих случаях датив был компенсирован союзом than) (Mitchell, Robinson, 2003, р. 105-106; cp. Kington Oliphant, 1878, р. 8; Crystal, 1995, р. 44; Kellner, 1892, р. 17);
  2. древнеанглийские композиты распадаются в современном английском на составные части или перефразируются: hell-waran gt; inhabitants of hell, storm-sa gt; stormy sea, ar-dag gt; early day, eall-wealda gt; ruler of all, hdah-gerdfa
  • high reeve (chief officer) (Mitchell, Robinson, 2003, р. 56; Bradley, 1919, р. 105-106); многие вышли из употребления под давлением французской лексики: fore-elders gt; ancestors, fair-hood gt; beauty, wanhope gt; despair, earth-tilth
  • agriculture, gold-hoard gt; treasure, book-hoard gt; library, star-craft gt; astronomy, learning-knight gt; disciple, leech-craft gt; medicine (Eckersley, 1970, р. 428; Bradley, 1919, р. 118-119).

Это, однако, отнюдь не должно означать, что современному английскому чужды композиты (напротив, среди неологизмов они всегда представляли самую большую группу (Gramley, Patzold, 1995, p. 23, 28)), но если раньше активно использовались слитные композиты типа godfish, то сейчас - аналитические типа dog and pony show.

С другой стороны, синтетические языки более склонны к применению аффиксации (Зеленецкий, Монахов, 1983, с. 109, 173-174, 190; Schneider, 2003, S. 76, 123; Гринберг, 1963). По данным Л.В. Саркисян, в среднестатистическом армянском тексте число используемых моделей морфемного строения в

  1. раза больше, чем в английском (49 моделей в армянском, 32 модели в английском) (Саркисян, 2002, с. 8). После рассмотрения подробной статистики по различным частям речи автор приходит к выводу: «Таким образом, ограничение аффиксации, во всяком случае материально выраженной, в аналитическом английском является общей тенденцией и распространяется как на знаменательные, так и на служебные слова, что отчётливо выявляется в сравнении с армянским» (Саркисян, 2002, с. 10). Если класс немецких глагольных префиксов представлен всего 8 единицами, то «Грамматика русского литературного языка» (М., 1970) перечисляет 23 единицы: если в классе имён существительных русского языка насчитывается около 100 суффиксов, то в немецком их менее 50; у прилагательных это соотношение составляет 30 к 9 (Зеленецкий, Монахов, 1983, с. 181-182). В английском насчитывается около 50 более или менее употребительных приставок и несколько меньше употребительных суффиксов (Crystal, 1995, р. 128), то есть в английском для всех частей речи используется примерно столько же аффиксов, сколько в русском только для существительных (около 100). По данным К.К. Швачко, из 100 существительных на долю образованных присоединением к производящей основе суффикса и префикса в среднем приходится в английском языке 1-2, в русском и украинском языках - 4-5; шире в русском и украинском представлены как суффиксация, так и префиксация (Швачко и др., 1977, с. 32). Если в немецком языке диминутивные суффиксы ещё встречаются (хотя и нечасто по сравнению с русским), то в более аналитическом шведском (также один из германских языков) уменьшительные формы отсутствуют практически полностью (Weisgerber, 1954, S. 46). Однако тот факт, что в синтетическом древнеанглийском уменьшительно-ласкательные суффиксы почти не употреблялись (Bradley, 1919, р. 138), может служить свидетельством первоначальной несклонности некоторых германских языковых сообществ к определённым видам деривации, обусловленной, возможно, особенностями менталитета или альтернативными способами выражения тех же значений[2]. Несклонность к аффиксации в какой-то мере компенсируется активным словосложением. Так, частота употребления композитов в английской художественной литературе примерно в два раза выше, чем в русской и украинской (Швачко и др., 1977, с. 33). Несклонность к аффиксации проявляется также в распространённости грамматической омонимии. Например, в среднестатистическом армянском тексте омонимы потенциально возможны у 20,8 % слов, в английском тексте - у 34,4 % (Саркисян, 2002, с. 6). В английском омонимов больше, чем в немецком (Pirkola, 2001).

О большей степени аналитизма английского языка свидетельствуют также следующие цифры. По степени возрастания частотности употребления связочных слов в речи среди русского, украинского и английского языков лидирует английский: в русском они составляют 26,4 % всех слов в художественных текстах, в украинском - 24,9 %, в английском - 36,5 % (Швачко и др., 1977, с. 45). Более активное применение модальных вспомогательных глаголов в языках аналитического строя проиллюстрировано в приложении 3. Полнозначные слова, напротив, встречаются в английском реже: в русском они составляют 54,4 % всех слов в среднестатистическом тексте художественной литературы, в украинском - 55,8 %, в английском - 44,1 %. Соотношение флективных слов и предлогов в русской и украинской художественной литературе выражается соответственно как 26 : 6 и 16 : 5; в английской - 3 : 6 (Швачко и др., 1977, с. 126). Это значит, что в английском языке часто употребляются предлоги, в то время как славянские языки в тех же случаях прибегают к окончаниям. Прямой порядок слов наблюдается в русской художественной литературе примерно в 59 % предложений, в украинской - в 53 %, в английской - в 80 %. Соотношение предложений с прямым и обратным порядком слов составляет в русской художественной литературе 1,5 : 1, в украинской - 1,1 : 1, в английской - 4 : 1, то есть на четыре предложения с прямым порядком слов приходится одно с обратным (Швачко и др., 1977, с. 126-127; cp. “Languages and their Status”, 1987, р. 99). Для русского и украинского более характерны личные предложения типа Впервые вижу такую грозу, где опущенное подлежащее может быть восстановлено по окончанию глагола (Швачко и др., 1977, с. 138; Зеленецкий, 2004, с. 216-127; Мразек, 1990, с. 26). Так, если в английском языке предложения без подлежащих встречаются лишь в единичных случаях, то в русской разговорной речи на два предложения с подлежащим приходится одно бесподлежащное, даже если не учитывать безличные конструкции (подсчёт проведен В. Хонселааром по пьесе Исидора Штока «Это я - ваш секретарь!», 1979 г., в которой, по мнению автора, хорошо представлена современная разговорная русская речь; всего было проверено 1669 финитных форм глагола (Honselaar, 1984, р. 165, 168)). Если в немецком используются три вспомогательных глагола (sein, werden, haben), то в русском - только один (быть), что А.Л. Зеленецкий и П.Ф. Монахов связывают с большим аналитизмом немецкого языка (Зеленецкий, Монахов, 1983, с. 208). “Concise Oxford Companion to the English Language” перечисляет 16 вспомогательных глаголов в английском: to be, have, do,              can, could,              may, might,              shall,              should,              will,              would,              must,              dare,              need,

ought to, used to; четыре последних называются полумодальными (McArthur, 1998, р. 57). Крупнейший немецкий словарь “Muret-Sanders e-GroBworterbuch Englisch” перечисляет 12 английских и 4 немецких вспомогательных глагола. М. Дейчбейн полагает, что английский глагол to want (хотеть) в контекстах типа следующих также используется в качестве модального: It wants to be done with patience (Этим надо заниматься терпеливо); The collars want washing (Воротнички надо постирать); What he wants is a good beating (Что ему надо, так это чтобы ему задали хорошей трёпки) (Deutschbein, 1953, S. 100).

Степень синтетизма напрямую связана и со средней длиной слова (из- за более активного применения аффиксации и окончаний в синтетических языках): в русском она составляет 2,3 слога, в более аналитичном немецком - 1,6 слога, в ещё более аналитичном французском - 1,5 слога, в английском - 1,4 слога (Зеленецкий, 2004, с. 65) (по подсчётам Л.В. Саркисян, средняя длина английского слова составляет 1,34 слога (Саркисян, 2002, с. 15)). Ещё более «лаконичен» изолирующий китайский, где флексий нет вообще, то есть падеж, род и число практически не маркируются (Yinghong, 1993, S. 36, 38; Jespersen, 1894, р. 80), композиты почти не встречаются (Champneys, 1893, р. 58-59)[3], a каждое слово состоит из одного слога и двух или трёх первичных фонем (Блумфилд, 2002, с. 192; Jespersen, 1894, р. 80). Если Евангелие на греческом содержит 39 000 слогов, Евангелие на английском - 29 000, то Евангелие на китайском - всего 17 000 (Jungraithmayr, 2004, S. 483). Изолирующие языки, к которым относится китайский, часто рассматриваются в качестве наиболее полного выражения аналитического строя. Дж. Миклджон отмечал, что существует целый пласт английской детской литературы, где все слова состоят из одного слога (для облегчения понимания), и что писать такие книги на английском несоизмеримо легче, чем на других индоевропейских языках (Meiklejohn, 1891, р. 322; cp. Bradley, 1919, р. 50-51, 77; Широкова, 2000,

с. 137). По данным Л.В. Саркисян, простые слова в английском тексте со-

4/

ставляют почти /5 от всех слов текста, в армянском же к простым словам принадлежит только половина всех слов (Саркисян, 2002, с. 7-8). Для существительных эти показатели составляют 75 % в английском и 30 % в армянском, для глаголов - 80 % и 6 %. В армянском слово может содержать до 7 морфем (у частотных слов - не более четырёх), в английском - до 5 морфем (у частотных - не более двух). Диапазон длины слова в синтетическом армянском больше, чем в аналитическом английском: до 7 слогов в армянском, до 5 - в английском (Саркисян, 2002, с. 13). В русском языке односложных слов сравнительно мало, хотя и в славянских языках наблюдалось отмирание флексий: сначала при отпадении конечных согласных благодаря действию закона открытого слога, затем - благодаря осуществившемуся в конце общеславянского периода падению редуцированных кратких гласных - еров (Иванов, 2004, с. 40). Для сравнения: на каждые 100 словоформ в английском языке в среднем приходится 56 односложных, в то время как в русском и украинском языках их число равно 10 (Швачко и др., 1977, с. 13-14). В «Энциклопедии языка и лингвистики» отмечается, что слова во флективных языках длиннее слов в изолирующих языках и короче слов в агглютинативных языках; средняя длина слов во флективных языках - 2-3 слога (“Encyclopedia of Language and Linguistics”, 2006, р. 6952). Одна из универсалий «Архива универсалий» университета Констанц гласит: “Words tend to be longer if constituent order is free than if it is rigid” (“The Universals Archive”, 2007), что мы и наблюдаем в случае жёсткого порядка слов в английском и относительно свободного в русском.

О связи имперсонала с количеством падежей скажем особо. С. Гримм пишет в статье “Subject-marking in Hindi/Urdu: A study in case and agency”, что исследования безличных конструкций в различных языках мира позволяют увидеть следующую универсальную тенденцию: если в том или ином языке развита падежная система, то высока вероятность оформления субъекта с низкой агентивностью или субъекта, подвергающегося какому-то воздействию, альтернативным падежом, не являющимся стандартным падежом подлежащего (Grimm, 2006, р. 27). В частности, у склонных к нестандартному оформлению субъектов может отсутствовать какое-то из следующих качеств или их комбинация: волитивность, осознанность совершаемого действия, воздействие на что-то при сохранении своих качеств, движение. Носители любого языка ставят под сомнение агентив- ность субъекта, если он не отдаёт себе отчёта в своих действиях (или находится в каком-то состоянии вопреки своей воле), не действует намеренно, по своему желанию, заметно для окружающих, с явным результатом для какого-то объекта и без видимого обратного воздействия на себя самого (Grimm, 2006, р. 29). Если субъект оформлен дативом, это может свидетельствовать об относительно пассивном характере субъекта, об осознанности воздействия на него и изменении каких-то его качеств. Например, в хинди и урду дативом оформляются субъекты при глаголах восприятия, мыслительной активности, долженствования, принуждения, потребности, необходимости и т.п., то есть при явном воздействии на человека извне каких-то обстоятельств, сил или других людей. Зачастую можно выбрать один из двух вариантов одной и той же конструкции, где номинативный обозначает в зависимости от контекста наличие или отсутствие волитивно- сти, а дативный - только отсутствие волитивности: хинди Tusaar khus huaa (Тушар стал счастливым) (ном.) - Tusaarko khusii huii (Тушар стал счастливым), дословно (Тушару случилось счастье) (дат.) (Grimm, 2006, р. 34). Важно отметить, что номинатив вовсе не маркирует агентивность, а только подразумевает её в определённом контексте; Гримм пишет по этому поводу: «В отличие от других падежей, номинатив может маркировать любую степень агентивности, то есть он не является маркером агентивности» (Grimm, 2006, р. 35). Это замечание позволит нам далее разобраться, почему номинативные языки[4] типа английского вовсе не так агентивны, как утверждают многие современные этнолингвисты, исходя исключительно из оформления субъектов номинативом. Решающую роль играет не падеж субъекта, а контекст, и этот контекст может указывать на неволитивность действия или состояния субъекта вопреки оформлению именительным или общим падежом. Тот факт, что номинативные языки не могут маркировать эту разницу в значениях грамматически, свидетельствует об ограниченности языковых средств, о давлении языковой системы на носителей соответствующего языка, но никак не об их большей агентивности. Примечательно, что в языках, где смешались эргативные[5] и номинативные структуры, для выражения большей степени волитивности / агентивности зачастую применяется эргативный падеж.

М. Ониши сообщает о следующих универсальных закономерностях употребления безличных конструкций. В языках, где падежная система позволяет разграничивать стандартное и нестандартное оформление субъекта, нестандартное оформление часто встречается в случае так называемой низкой транзитивности, то есть когда, например, субъект неодушевлён или неясен, неопределён, а также в имперфекте, при стативном значении, в сослагательном наклонении (Onishi, 2001 a, р. 5; cp. Haspelmath, 2001, р. 56). Под стативным значением автор подразумевает описание состояний в противовес описанию действий. Чтобы пережить какое-то состояние, субъекту не требуется столько же воли и воздействия на внешний мир, сколько для производства какого-то действия; более того, субъект состояния часто может быть вообще неодушевлённым (Камень лежал), что в случае производителя переходного действия, скорее, исключение (предложения типа Камень разбил стакан обычно подразумевают, что действие всё-таки было совершено кем-то одушевлённым посредством какого-то неодушевлённого орудия). В стативных конструкциях вместо глаголов часто используются прилагательные и наречия.

Далее М. Ониши упоминает в качестве особенно подверженных альтернативному оформлению субъекта группы глаголов с модальными значениями («нуждаться», «долженствовать», «мочь», «казаться», «хотеть»), глаголы с явным воздействием на субъект, имеющим для него физические последствия («иметь головную боль», «мёрзнуть», «чувствовать голод», «заболеть», «потеть», «трястись»), глаголы со слабой агентивностью субъекта и малозаметным или нулевым воздействием на объект («видеть», «слышать», «знать», «помнить», «думать», «нравиться», «ненавидеть», «сочувствовать», «скучать», «быть похожим»), глаголы психических состояний, чувств и эмоций («злиться», «грустить», «стыдиться», «удивляться»), глаголы, имеющие отношение к судьбе и случаю, глаголы обладания, нехватки, существования (Onishi, 2001 a, р. 25, 28). Если в определённом языке есть безличные конструкции с семантикой судьбы и случая, то в нём будут и безличные конструкции психических состояний, чувств, эмоций, конструкции восприятия и ментальной активности («видеть», «слышать», «знать», «вспоминать»), конструкции симпатии («нравиться», «ненавидеть», «сочувствовать», «скучать по...»), конструкции желания («хотеть»), необходимости («нуждаться», «долженствовать», «быть необходимым») и конструкции обладания, существования, недостатка («недоставать», «иметься») (Onishi, 2001 a, р. 42). Если в определённом языке субъект при глаголах желания может маркироваться нестандартно, то в этом же языке наверняка будут распространены безличные конструкции внутреннего состояния, чувств и эмоций; высока также вероятность распространённости безличных конструкций физического состояния и восприятия (Onishi, 2001 a, р. 43). Чаще всего альтернативным способом субъект маркируется в том случае, если действие совершается без его желания, независимо от его сознания и воли, если субъект не контролирует какое-то действие или состояние (Onishi, 2001 a, р. 36). Если субъект оформляется нестандартно, глагол обычно не согласуется с ним, а ставится в наиболее нейтральную форму типа русской 3 л. ед. ч. (Onishi, 2001 a, р. 6-7; cp. Bauer, 2000, р. 95). Следует подчеркнуть, что М. Ониши имеет в виду тенденции не только индоевропейских языков, но и всех языков мира. Даже в изолирующих языках, где флексий обычно нет, возможность каким-либо образом выражать датив подразумевает и наличие безличных конструкций в тех же значениях, что указаны выше, ср. яп. Kare ni wa sake ga nome nai (Он не может пить японское вино, дословно: Ему не можется...); «падежи» здесь маркируются частицами после существительных, если в данном случае вообще правомерно говорить о падежах.

М. Хаспельмат во многом повторяет сказанное М. Ониши. Здесь мы отметим его объяснение нестандартной маркировки субъекта-экспе- риенцера в языках мира. Хаспельмат полагает, что стандартная маркировка независимо от языка относится, в первую очередь, к агенсу, точнее - к активному субъекту при переходном глаголе действия (Haspelmath, 2001, р. 59). Именно такой субъект является прототипическим, и все отклонения от него обычно каким-то образом маркируются. Делается это обычно либо дативными субъектами типа фр. Ce livre luiplait (Ему нравится эта книга), греч. (современный) Tu aresi afto to vivlio (Ему нравится эта книга) (экс- периенцер стоит в дативе, второе существительное - в номинативе, причём именно от него зависит форма глагола), либо экспериенцер оформляется обычным дополнением в аккузативе, а второе существительное - подлежащим-псевдоагенсом, ср. нем. Dieses Problem beunruhigt mich (Меня волнует эта проблема); либо экспериенцер оформляется так, будто он агенс, ср. англ. He hates this book (Он ненавидит эту книгу); «он» стоит в номинативе, то есть в стандартном падеже агенса, хотя подлежащее не несёт этой семантической роли. Первый экспериенцер называется дативным, второй - пациентивным, третий - агентивным (Haspelmath, 2001, р. 60).

Европейские языки предпочитают прибегать к агентивному варианту; кельтские, кавказские и финно-угорские - к дативному, что объясняется полифункциональностью номинатива в европейских языках и наличием развитой падежной системы в остальных (Haspelmath, 2001, р. 61). Под полифункциональностью номинатива подразумевается, что он играет роль не только агенса, но и экспериенцера (I like her - Мне она нравится), и обладателя (I have it - Я имею это), и получателя (I got it - Я получил это), и местонахождения (The hotel houses 400 guests - Отель может разместить 400 гостей) (Haspelmath, 2001, р. 55). Хаспельмат приводит также любопытную статистику, демонстрирующую распределение агентивных и прочих экспериенцеров в 40 европейских языках (впрочем, «европейскость» некоторых языков можно поставить под сомнение)[6]. Проверялись глаголы со значениями «видеть», «забывать», «помнить», «мёрзнуть», «быть голодным», «хотеть пить», «иметь головную боль», «радоваться», «сожалеть» и «нравиться». Дативные экспериенцеры от пациентивных не отделялись. Все языки были распределены по шкале, где «0» обозначает, что все проверенные субъекты в макророли экспериенцера оформлены аген- тивно, «5» - что все экспериенцеры оформлены дативом или аккузативом (типа рус. Мне хочется, Меня тошнит). Вот результаты: английский (0,0)

  • французский (0,12) = шведский (0,12) = норвежский (0,12) lt; португальский (0,14) lt; венгерский (0,22) lt; бретонский (0,24) = баскский (0,24) lt; греческий (0,27) lt; испанский (0,43) lt; турецкий (0,46) lt; итальянский (0,48) = болгарский (0,48) lt; голландский (0,64) lt; мальтийский (0,69) lt; немецкий (0,74) lt; сербохорватский (0,75) lt; четттский (0,76) lt; марийский (0,79) lt; лапландский (саами) (0,81) lt; литовский (0,83) = эстонский (0,83) lt; финский (0,87) lt; польский (0,88) lt; валлийский (0,92) lt; албанский (1,02) lt; удмуртский (1,09) lt; мордовский (1,16) (подразумевается, очевидно, эрзянский или мокшанский) lt; латвийский (1,64) lt; русский (2,11) lt; ирландский (2,21)
  • румынский (2,25) lt; исландский (2,29) lt; грузинский (3,08) lt; лезгинский (5,0) (Haspelmath, 2001, р. 62).

Примечательно, что, согласно этим подсчётам, сфера употребления имперсонала в русском не столь велика и уникальна, как это принято считать в среде этнолингвистов. В частности, исландский язык более склонен к безличным конструкциям, чем русский, что будет подтверждено нами ниже на примере других статистических данных. По склонности к оформлению субъекта дативно / пациентивно проверенные глаголы (или же значения) распределились следующим образом: нравиться (в 79 % всех случаев оформляется дативно или аккузативно в тех же языках) gt; иметь головную боль (70 %) gt; сожалеть (55 %) gt; радоваться (48 %) gt; мёрзнуть (46 %), хотеть пить (38 %) gt; быть голодным (35 %) gt; помнить (17 %) gt; забывать (13 %) gt; видеть (7 %) (Haspelmath, 2001, р. 63). Таким образом, отклонением от нормы является не русский, где субъект при глаголе нравиться оформлен дативом, а английский, где он оформлен номинативом (I like)[7]. Примеры (псевдо)агентивных экспериенцеров: а) Мне холодно / Я мёрзну: швед. Jag fryser (1 л. ед. ч.); греч. (современный) Kriono (1 л. ед. ч.); венг. Fazom (1 л. ед. ч.); б) Мне нравится X: порт. Gosto de X; норв. Jeg liker X; фр. J’aime X.

Говоря о многочисленности безличных конструкций в русском языке, следует упомянуть и об его уникальности в плане приверженности синтетическому строю, так как именно развитость падежной системы делает возможной альтернативную маркировку субъекта. Хорошо известно, что многие синтетические языки индоевропейского происхождения за последние пять-шесть тысяч лет либо превратились в аналитические, либо вымерли. Например, в «Основах науки о языке» А.Ю. Мусорина (Мусорин, 2004) приводится всего три вымерших аналитических языка (бактрийский из иранской группы, далматинский из романской группы, корнский из кельтской группы, сейчас искусственно оживляемый) и 19 синтетических (см. приложение 1 b). Поскольку многие индоевропейские языки синтетического строя уже вымерли и ещё целый ряд вымирает, а движение от аналитических языков в сторону синтетических в индоевропейской семье не наблюдается вообще (cp. Жирмунский, 1940, с. 29; Hinrichs, 2004 b, S. 17-18; Haarmann, 2004, S. 82; van Nahl, 2003, S. 3; Мельников, 2000; Emerson, 1906, р. 160, 164; Широкова, 2000, с. 81; Рядченко, 1970), можно предположить, что ярко выраженная синтетичность русского языка в сочетании с его распространённостью является для данной группы языков феноменом единичным и уникальным.

С конца ХХ в. в России наблюдается ренессанс этнолингвистических теорий, связывающих с синтетическим строем или его отдельными особенностями различные негативные характеристики русского менталитета: пассивность, безвольность, тоталитарность, неуважение к личности и т.д. Ниже мы ещё неоднократно будем останавливаться на подобных утверждениях, чтобы показать их необоснованность. Здесь ограничимся одним: русская пассивность каким-то образом связана с синтетическим строем языка[8]. Несостоятельность этого мнения видна уже по географическому распределению данного строя (см. список в приложении 1 a). Непонятно, например, почему пассивное отношение к жизни не приписывается, скажем, исландцам, чей язык также слабо подвержен аналитизации и потому по многим грамматическим характеристикам, включая развитость имперсонала, похож на русский. Кроме того, если признать высокий уровень аналитизма мерилом активного отношения к жизни, то мы будем вынуждены отнести к самым активным (аген- тивным) народам Земли некоторые африканские и папуасские племена, a среди носителей индоевропейских языков - жителей Южно-Африканской Республики, которые говорят на африкаанс (самом аналитизированном индоевропейском языке).

Добавим, что некоторые неиндоевропейские языки развиваются в настоящее время от аналитического строя к синтетическому, то есть аналитиза- ция не является универсальным процессом, свойственным всем языкам. В.В. Иванов отмечает, например, что древнекитайский представлял собой язык синтетический, современный китайский является аналитическим, но постепенно начинает возвращаться к синтетическому строю (Иванов, 1976; cp. Иванов, 2004, с. 71; Тромбетти, 1950, с. 164; Jespersen, 1894, р. 83). Он же утверждал, что нет никаких оснований предполагать всегда одно направление движения - от синтеза к анализу; автор аргументирует это тем, что современная лингвистика не в состоянии заглянуть достаточно глубоко в языковую историю (Иванов, 2004, с. 72).

Дальнейшее развитие синтетичности наблюдается в финно-угорских языках (Veenker, 1967, S. 202; Comrie, 2004, р. 422). Например, уже в исторический период увеличилось число падежей в финском и венгерском. Х. Хаарман пишет, что уральские языки, к которым принадлежат и финно-угорские, движутся не к изолирующему типу, как индоевропейские, а от изолирующего к агглютинативному (Haarmann, 2004, S. 78). Б. Комри говорит о росте синтетизма в баскском (Comrie, 2004, р. 429). В литовском уже после отделения от индоевропейского развились иллатив, аллатив и адессив, причём и в этом случае предполагается влияние финно-угорского субстрата (Comrie, 2004, р. 421). Во французском языке современная синтетическая форма будущего времени образовалась из слияния аналитических форм народной латыни и основы семантического глагола (habere («иметь») + инфинитив), то есть иногда движение в сторону синтетизма можно наблюдать и в современных аналитических языках индоевропейского происхождения (Bailey, Maroldt, 1977, р. 40). В индийских языках за хронологический промежуток немногим более двух тысячелетий осуществился циклический процесс перехода от синтетического строя к аналитическому и обратно (Климов, 1983, с. 167). Г.А. Климов постулирует цикличность превращения различных языковых типов из одного в другой (в том числе флексии и анализа), поэтому, как он полагает, нет никаких оснований говорить о прогрессе французского или английского, якобы проявляющемся в большей степени аналитизации (Климов, 1983, с. 139-140). В подтверждение своих слов Г.А. Климов приводит следующую цитату из Э. Бенвениста: все типы языков «приобрели равное право представлять человеческий язык. Ничто в прошлой истории, никакая современная форма языка не могут считаться "первоначальными". Изучение наиболее древних засвидетельствованных языков показывает, что они в такой же мере совершенны и не менее сложны, чем языки современные; анализ так называемых примитивных языков обнаруживает у них организацию в высшей степени дифференцированную и упорядоченную» (Климов, 1983, с. 150).

Ч.-Дж. Бейли и К. Маролдт при рассмотрении аналитизации английского также говорят о цикличности превращения синтетических языков в аналитические и наоборот. В первом случае речь идёт о результате чрезмерного усложнения системы, ведущего к её распаду, или смешении языков, во втором - о превращении вспомогательных частей речи в аффиксы в результате слияния (Bailey, Maroldt, 1977, р. 40-41). О цикличности синтетического и аналитического строя говорит также И. Баллес (Balles, 2004, S. 35). Теория хаоса, описываемая Х. Хаарманом, ставит под сомнение определённую направленность языкового развития, акцентируя воздействие на каждый язык случайных и непредсказуемых факторов (Haarmann, 2004, S. 77).

Таким образом, нет никаких оснований привязывать какие-то черты менталитета или уровень эволюционного / цивилизационного развития к определённому грамматическому строю или степени его сохранности по сравнению с родственными языками.

<< | >>
Источник: Зарецкий Е. В.. Безличные конструкции в русском языке: культурологические и типологические аспекты (в сравнении с английским и другими индоевропейскими языками) [Текст] : монография / Е. В. Зарецкий. - Астрахань : Издательский дом «Астраханский университет»,2008. - 564 с.. 2008

Еще по теме Основные характеристики синтетических и аналитических языков:

  1. ХАРАКТЕР И РЕЗУЛЬТАТЫ ПОЗНАВАТЕЛЬНОЙ РЕФЛЕКСИИ ПО ПОВОДУ МЫШЛЕНИЯ И ЯЗЫКА В КЛАССИЧЕСКИХ УЧЕНИЯХ ДРЕВНОСТИ 
  2. ПРОБЛЕМА СООТНОШЕНИЯ МЫШЛЕНИЯ И ЯЗЫКА В ТРУДАХ Г. В. ЛЕЙБНИЦА, И. КАНТА, Ф. В. ШЕЛЛИНГА И Г. ФРЕГЕ 
  3. ЯЗЫК НАУКИ
  4. Общая характеристика курса как сопоставительно-типологического описания русского языка
  5. ОБЩИЕ ПРОБЛЕМЫ И ЗАДАЧИ ИЗУЧЕНИЯ ЯЗЫКА РУССКОЙ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
  6. О СВЯЗИ ПРОЦЕССОВ РАЗВИТИЯ ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА И СТИЛЕЙ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
  7. Основные характеристики синтетических и аналитических языков
  8. 1.2. Причины эволюции языкового строя
  9. 2.3. Характеристики активных языков
  10. Причины высокой частотности пассива в английском языке