Юридическая
консультация:
+7 499 9384202 - МСК
+7 812 4674402 - СПб
+8 800 3508413 - доб.560
 <<
>>

ПОЛИТИКА РОССИИ НА ПОРОГЕ ТРЕТЬЕГО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ

Конкретная внешняя политика государств и их союзов во все времена самым тесным образом, хотя и не всегда зримо, связана с глубинными явлениями в мировой истории, с положением, упадком или подъемом тех или иных духовных, а не только материальных движущих сил мирового процесса.
Россия в этом смысле являет собой ярчайший пример. Распространившаяся на стыке мировых цивилизаций по Мировому острову — континенту Евразия, она в течение веков выполняла уникальную геополитическую миссию — быть держателем глобального равновесия между христианским и нехристианским мирами.
Многое пришлось пережить российской внешней политике, в том числе и жесткую критику внутри страны. Впрочем, внешнеполитическое ведомство всегда находится в самом уязвимом положении, ему приходится отвечать часто не только за собственные просчеты и ложные ориентиры, но и за поражения, предопределенные принятой общей ложной философией государственного бытия и часто политикой предыдущих правительств .
Не раз хотелось указать на пример XIX века — положение России после поражения в Крымской войне, потери устья Дуная и статуса Черноморской державы. Тогда блистательному канцлеру М. Горчакову хватило дальновидности, политической воли и мужества, чтобы сохранить внешнеполитическую незави-симость в том униженном положении, в каком оказалась Россия, отказаться быть инструментом в чужой игре и достаточно твердо намекнуть на стратегическую цель — восстановление сил для восстановления позиции. Тогда прозвучали его знаменитые слова: «Россия сосредотачивается» (La Russie se recoeuille»).
Сегодня внешнее и внутреннее положение России гораздо тяжелее, чем после Крымской войны, а задачи внешнеполитического ведомства сложнее. Но Россия и ее дипломатия немало научились за прошедший период унижений и провалов. Отрадно и очевидное формирование общественного консенсуса по вопросам внешней политики на основе державного подхода — прекраснодушный российский либерал убедился на опыте: в то время как «новое мышление» и реформистский пафос всегда оперируют исключительно универсалистскими категориями, предавая забвению и даже насмешкам национальные интересы, остальной мир, как показывает вся история, наиболее охотно пользуется испытанным старым мышлением, цинично прибирая к рукам все «отеческие гробы», от которых в угоду «общечеловеческим» доктринам отрекаются наивные прозелиты и их отнюдь не наивные вдохновители. «Демократическая» помощь Запада России в освобождении ее от груза «имперских амбиций» была столь же «эффективна», как и небескорыстна. Россия постепенно утрачивала геополитическое положение, завоеванное в течение веков в Европе и Азии в целом и на морях.
Долгожданные перемены во внешнеполитическом ведомстве и немедленно последовавшие вдохновляющие новые твердые и безупречно сформулированные акценты в российской дипломатии дозволяют надеяться, что Россия «со-
средоточивается». Общество устало от унижений, и хорошо сформулированная внешнеполитическая линия, защищающая национальные интересы, сейчас будет явно всецело поддержана2.
Каждый новый этап требует беспристрастного анализа потерь и обретений, без которого нельзя выработать программные установки, которые позволят наполнить политику содержанием, соответствующим долгосрочным интересам страны, и вернуть путы, в которые превратилась вовлеченность России в мировые дела, к подлинно конструктивным отношениям.
Для этого необходимо исследовать конкретные международные ситуации и проблемы на фоне панорамного анализа состояния движущих сил в мире на рубеже XX-XXI веков, а также указать на главные
источники потенциала, который позволил бы России обрести утраченный импульс.
* * *
В ОБСТАНОВКЕ переоценки ценностей после распада Советского Союза и его военно-политического блока — ОВД, Российская Федерация отказалась от идеи исторической преемственности и, следовательно, от исторических и послевоенных основ своей внешней политики, от традиционных сфер влияния, провозгласив приверженность концепции «единого мира» на основе «общечеловеческих ценностей». Эта линия, естественно, имела ответ в виде определенной политики западных государств. Международные отношения этого периода имели следующие результаты.
Исторически преемственные морские рубежи России оказались под серьезным давлением. Известно, что борьба за выходы к морю была главным содержанием истории вплоть до окончательного формирования географико- политического облика мира. Только государства, обладающие военно- стратегически обеспеченными выходами к морю, именуются державами и являются системообразующими элементами всех складывавшихся до сих пор систем международных отношений.
Целые регионы по периметру морских границ исторической России объявлены зонами стратегических интересов США. Прибалтика превращается в сферу влияния Америки и НАТО с перспективой втягивания ее в их военно- политическую орбиту. Усиленно формируются морально-политические условия
u Т /* и и
для постепенной эрозии статуса Калининградской области как неотъемлемой части России. (Так называемая Балтийская ассамблея в 1994 году уже «потребовала» демилитаризации этой «территории»).
Если на севере Россия почти возвращена к положению до Ливонской войны и может потерять обеспеченный в военном измерении выход к морю, то на Черном море стремительно рушится историческая роль России как черноморской державы, а вместе с ней и баланс сил в этом бассейне, что грозит возвратить из прошлого века Восточный вопрос3. В политике на «постсоветском» пространстве черноморского региона все более активная роль отводится «атлантической» Турции, которая активно налаживает дипломатические и политические связи с Азербайджаном и Казахстаном. Но Турция проявляет и самостоятельное неудержимое стремление к проникновению в Крым, на Кавказ и в Среднюю Азию. Украина оказалась под мощным давлением униатской Галиции, активно вдохновляемой католицизмом и крымско-татарскими деятелями, усматривающими шанс вы-скользнуть из слабых уз Киева в «ассоциацию» со Стамбулом, для чего нужно
окончательно вытеснить Россию. Но отбрасывание России к положению до Ясского мира (1791 г.), по которому Турция признала принадлежность Крыма именно и только к России, и даже до Кючук-Кайнарджийского мира (1774 г.), подтвердившего независимость Крыма от Турции, проецирует полное неожиданностей будущее, и фантазировать на эту тему можно, пожалуй, на примере Кипра.
Эти явления развиваются на фоне резкого изменения военно-стратегической ситуации на Балканах, куда открыто вторглась НАТО. Прослеживается поощрение потенциального наращивания под эгидой новых западных военно-политических структур политического и стратегического партнерства между Украиной и государствами Прибалтики. Этот курс пока не реализован, но следует осознавать опасность оформления подконтрольного НАТО санитарного кордона от Балтики до Черного моря, запирающего Россию в геополитическом мешке, и осознать растущую роль Приднестровья как единственной, после ухода российских кораблей из Измаила, точки опоры России на дунайско-балканском направлении.
Завершая обзор исторических границ и морских рубежей России, можно напомнить, что на Дальнем Востоке Япония предприняла уже один раунд (похоже, не последний) беспрецедентного натиска с целью пересмотреть территориальные итоги второй мировой войны и получить Курильские острова, что неизбежно подрывает принцип незыблемости этих итогов в Европе. Вокруг России сжимается кольцо геополитических интересов, стремящихся к историческому реваншу, причем сдача позиций в одном вопросе дает юридическую базу для
нажима на Россию в другом, создавая эффект домино.
* * *
СЛОЖНОЙ проблемой для российских интересов стала вышедшая из- под контроля деятельность многосторонних механизмов, на создание которых были затрачены в свое время огромные политические и материальные ресурсы. Крупные международные структуры, отражавшие послевоенное соотношение сил в международных отношениях и являвшихся их надстройкой, немедленно отреагировали на отказ от преемственной внешнеполитической линии и последовавшего немедленного ослабления России. ООН и ОБСЕ позволили себе открыто проявить двойной стандарт в отношении процессов на территории СССР, а затем и в Югославии.
т-ч и
В период своего становления окруженное пропагандистской риторикой с обеих сторон Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе тем не менее после многолетних согласований подходов отразило совершенно определенные взаимные обязательства. СССР получил от Запада искомое очередное современное подтверждение ялтинско-потсдамской системы — признание законности и территориальной целостности послевоенных границ европейских государств — прежде всего своих, а также западной границы Польши — границы по Одеру-Нейсе. Это означало признание Западом в хельсинкском Заключительном акте восстановления территорий исторической России, утерянных (не без по-мощи Запада) в ходе революции и гражданской войны. Из Заключительного акта СБСЕ вытекало, что Прибалтика признается частью СССР (США единственные сделали при этом оговорку). Запад же получил от СССР искомое согласие на сокращение вооруженных сил и вооружений в Европе, реализованное затем в
течение определенного времени в Договоре об ОВСЕ. Очевидно, что из этих взаимных обязательств выполненными остались лишь наши.
В 1991-1992 годах ООН и ОБСЕ откровенно пренебрегали принципом универсальности норм международного права. Так, для поспешного признания расчленения СССР и Югославии — государств — основателей ООН и участников Хельсинкского акта (хотя именно их территориальную целостность, а не субъектов их федераций гарантировали в Заключительном акте все тридцать пять подписавших его государств) — было применено положение о мирном изменении границ без указания на то, что такое изменение возможно лишь в соответствии с конституционными процедурами, обеспечивающими права народов. Но территории отделяющихся республик — Молдавии, Грузии, Боснии и Герцеговины, Украины — были объявлены не подлежащими изменению, населяющие их многие народы, в том числе разделенные, были лишены права свободного волеизъявления по вопросу о своей государственной принадлежности. Их границы, бывшие внутренними, административными, немедленно были провозглашены международными и неприкосновенными на основе того же Хельсинкского акта — здесь был использован принцип нерушимости границ.
Налицо двойной стандарт в интерпретации многосторонних универсальных критериев и обязательств, принимаемых на себя членами международного сообщества, прежде всего в такой эксплуатируемой в конкретных государственно-политических целях сфере, как пресловутые «права человека», под флагом которых только избирательно осуществляется шантаж суверенных государств. Нарушение прав русского человека в СНГ все последние годы не вызывало международного протеста.
ООН немедленно отразила новое соотношение сил между США и Россией. Поскольку в интересах США было использовать универсальную международную организацию, то именно в этом направлении и действовали все новые тенденции в работе Совета Безопасности. Тревожным, хотя и мало замеченным прецедентом, стало обсуждение решения Верховного Совета о российском ста-тусе Севастополя. Полностью оставляя в стороне суть вопроса и перипетии внутриполитической борьбы, приходится отметить, что объявление Советом Безопасности (даже в косвенной форме — в заявлении председателя) решения высшего законодательного органа суверенного государства не имеющим юридической силы есть беспрецедентная проба — случай, выходящий за любые рамки Устава и полномочий ООН, — и открывает путь к превращению ООН в мировое правительство, что чревато опасными последствиями для всего мирового сообщества и будущего международных отношений, под чьей бы эгидой такой механизм ни оформлялся.
Еще более опасным является сращивание ООН, как наднационального и претендующего на универсализм органа принятия решений, с НАТО, которое произошло в ходе «миротворчества» в югославской драме. Первопричиной трагических событий в Югославии является скоропалительное признание субъектов югославской федерации вопреки духу и букве Заключительного акта Хельсинки, а в случае с Боснией и Герцеговиной — и вопреки самой боснийской конституции (изменение статуса республики возможно только при единогласии отдельно опрошенных трех общин — сербской, хорватской и мусульманской). Это привело к попранию права на самоопределение сербов, оказавшихся народом (как и русский), разделенным на собственной исторической территории на
шесть квазигосударств. Босния и Герцеговина — искусственное порождение коммунистического государствостроительства — немедленно взорвались в момент разрушения союзной Югославии. (На этапе, когда у США и НАТО еще не созрело окончательно решение открыто вторгнуться в конфликт военными дей-ствиями, в самой НАТО признавали ошибочность предыдущих решений.)
Как и следовало ожидать, США и НАТО использовали пресловутые опрометчивые решения СБ ООН для запланированного вторжения своей военной машины на Балканы. Под предлогом миротворческих усилий США и НАТО вступили в военный конфликт на территории Югославии на стороне хорвато-мусульманских сил. Бомбардировки НАТО сербских позиций в Боснии являются нарушением самого Североатлантического договора, ибо ни одна из сторон конфликта не находилась в состоянии войны ни с одним членом НАТО и не угрожала ей. Надо называть вещи своими именами: это акт международного терроризма в чудовищных масштабах (как и бомбардировки Ирака), свидетельствующий о серьезнейшем отступлении мирового сообщества от принципов невмешательства. Готовность цинично извращать эти принципы и отказываться в них отдельным нациям, подвергаемым «демонизации» и сначала моральному, а затем физическому уничтожению, говорит о нравственном падении общественного сознания в век столь пропагандируемых «общечеловеческих ценностей».
Опаснейшие и далеко идущие последствия этих действий заключаются в том, что ООН взяла на себя совершенно не принадлежащее ей по Уставу право давать мандат НАТО, не являющейся структурой ООН, осуществлять во внутреннем конфликте какого-либо государства военные операции, которые выходят за рамки действия и географической зоны Североатлантического договора. Нынешние события свидетельствуют уже не только о тревожных симптомах, а о фактическом формировании глобальной наднациональной структуры принятия решений, легализующей привилегированное положение США и других западных держав и их теперь уже ничем не маскируемые претензии на диктат в отношении суверенных субъектов мирового сообщества. При этом НАТО — военная организация этих стран, которая вела себя в рамках права в годы холодной войны, может превратиться в мирового жандарма, действующего под удобной эгидой якобы «универсальной» международной организации. ООН при ослаблении контроля со стороны России немедленно становится послушным инструментом отнюдь не российских интересов.
На каждом этапе югославской драмы были видны попытки (к сожалению, часто небезуспешные) вовлечением России в западные проекты и в военно- политический механизм для Югославии добиться последовательной капитуляции политической воли России и уничтожения ее влияния на Балканах. Российская общественность обязана сейчас оказать самую широкую поддержку внешнеполитическому ведомству в его наметившихся попытках не позволить этому механизму лишь закреплять и узаконивать достигнутое с помощью грубой военной силы попрание прав сербского народа на единство, на свою историческую территорию и на соблюдение прав человека.
т~ч и u 1 u и
Важнейшей сферой концентрации всех государственных усилий становится уже начавшаяся тяжелая дипломатическая кампания против расширения НАТО. В Югославии во всей своей обнаженности был продемонстрирован тезис об «экспорте или проецировании стабильности», который якобы стал главным содержанием «изменившейся» стратегии НАТО. Но мы видим, что ни расчленение СССР, ни де-
зинтеграция советского идеологического и военного блока, ни вывод российских войск из Центральной Европы и из Прибалтики не привели к расслаблению атлан-тического альянса. Напротив, этот блок, сохранив свою идеологическую, военную, организационную структуру, после тактической паузы резко повел линию на ее дальнейшее расширение за счет бывших союзников СССР и даже частей исторической России. В доктрине НАТО сохранены и «план Армеля», и положение о применении первыми ядерного оружия — она не изменилась принципиально.
Продолжается и последовательная ориентация на ведение дел только с отдельными странами, а не с блоком российских партнеров (ранее — ОВД, СЭВ, теперь — СНГ), с тем, чтобы не повышать наднациональный уровень объединения и, следовательно, влияние и роль Москвы среди ее союзников. С другой стороны, США сохранили и приумножили тактику камуфлирования своих глобальных интересов многосторонними инициативами.
Все события свидетельствуют о продвижении к очевидной цели — превращению Восточной Европы, а затем и частей исторического государства Российского в сферу влияния США и НАТО. (Восточноевропейские государства рвутся в НАТО, среди прочего, из страха перед Германией, особенно на фоне подрыва незыблемости территориальных итогов второй мировой войны. Живы воспоминания о Судетах, Силезии, Данцигском коридоре, тем более что в Германии все активнее начинают намекать на необходимость рассмотреть эти «исторические проблемы».) Расширение НАТО окончательно изменит уже подорванные военно-стратегические симметрии и конфигурации, вытекающие из договора об ограничении обычных вооружений (Договор об ОВСЕ), ибо соотношение только по вооружениям становится 2:1 в пользу НАТО при вступлении в нее одних восточноевропейских государств.
Становится ясным, что именно размыванию препятствий для вступления в НАТО частей исторической России служили последовательные, хотя внешне малосвязанные, программные установки западной политики, важнейшими из которых стали:
Признание прибалтийских государств не в качестве отделяющихся частей Советского Союза, а в качестве восстановленных довоенных государств. (Нарушение Заключительного акта Хельсинки, подтвердившего законность и территориальную целостность всех послевоенных европейских государств.) Но из этой концепции следовало, что Россия — оккупант, демографическая ситуация — результат оккупационного режима, российские войска — оккупационные и подлежат безоговорочному выводу. При этом юридически эта территория изымалась с самого начала из единого военно-стратегического пространства СССР, которое унаследовано Россией по договорам в сфере разоружения.
Стремление косвенно способствовать, в частности через новые инициативы в области ядерного разоружения (Договор СНВ-2), разрушению или девальвации существующей системы ядерного сдерживания и договоров по противоракетной обороне (прежде всего Договор по ПРО и Протокол к нему 1974 г.), связывающих всю территорию СССР для выполнения на ней Россией своих обязательств. Сегодня геополитические интересы России, по существу, едва учитываются и лишь в той мере, в какой она сохраняет свою роль державы с пока еще мощным, вторым по значению после США ракетно-ядерным потенциалом. Если будет ратифицирован Договор СНВ-2, а Польша вступит в НАТО, то с ее терри-
тории можно будет из гаубиц доставать ядерными ракетами до Петербурга, а крылатыми ракетами воздушного наведения — до Москвы.
3. Постепенное втягивание восточноевропейских стран и, что особенно важно, частей СССР в сферу контроля и действия НАТО, через программу «Партнерство ради мира», — шаг к превращению части военно- стратегического пространства России в объект многостороннего регулирования. Вступающие формулировали в «презентационных документах» свои цели, которые могли противоречить интересам других, а главное — России, которая, подписав соглашение, лишалась права им адекватно противодействовать. Членами этой программы стали Украина (на которую перенацелены существен-ные внешнеполитические и финансовые средства США), Грузия, Молдавия, с которыми у России есть серьезные проблемы (Крым, Севастополь, Приднестровье, Осетия и Абхазия). Принятие России в «партнерство» оказалось, как и следовало ожидать (об этом единодушно говорили эксперты на слушаниях в Думе), не более чем отвлекающим маневром.
Тем не менее, у России есть возможности воспрепятствовать такому развитию событий, если опираться на стройную систему юридических и политических обоснований, подтверждающих ее роль и ответственность в восточноевропейском регионе и на своих исторических территориях. Сформировавшиеся в послевоенные десятилетия международные структуры, переговорные механизмы и договоры даже в изменившейся ситуации все еще могут и должны быть использованы для отстаивания российских интересов — прежде всего для воспрепятствования расширению НАТО. Важный аргумент, который Россия, похоже, с двухлетним опозданием, стала использовать — это опрокидывание всех военно- стратегических симметрий Договора об ОВСЕ.
Концептуальным юридическим инструментом может служить тезис о том, что вся территория СССР в границах 1975 года, подтвержденных в Заклю-чительном акте Хельсинки, есть зона договорной ответственности и безопасности России — ее военно-стратегическое пространство, унаследованное ею от СССР в силу признанного всем миром правопреемства по всем договорам в области ядерного и обычного вооружения (прежде всего Договору по ПРО), которые продолжают действовать на этом географическом пространстве. Ни одно государство не может позволить на своем военно- стратегическом пространстве появления вооруженных сил третьих держав и вступления частей этого пространства в блоки и союзы, враждебные ему.
Теоретически резервы для устранения искажений в деятельности западных механизмов и структур имеются: двойной стандарт, применяемый США и европейскими организациями столь очевиден, что обоснование твердой позиции не так сложно, как и подбор меры необходимой твердости и областей, подкрепленных реальными возможностями и тылами. Может быть, тот уровень афишируемой «близости» и доверительности отношений с Россией, который США не сочтут удобным сбросить в одночасье, как раз является удобным фоном для корректировки курса. Однако проблема в том, что с Россией уже почти не считаются, и причины здесь в ней самой.
В сущности, отмеченные тенденции в политике западных стран и организаций, нами же отданных им под контроль, являются естественной политикой крупных международных держав, стремящихся заполнить вакуум, расширить сферы влияния и устранить крупных соперников. Выводы о неизменной природе
отношений болезненны лишь на фоне предыдущих восторгов по поводу наивно понимаемого «единого мира». Разумно было бы сбросить навсегда розовые очки, но и не демонизировать своих неизбежных партнеров по действительно единому несовершенному миру.
Для чрезвычайно трудного отстаивания своих позиций в военно- стратегической области помимо обозначенной четкости позиции необходим внутренний потенциал, стабильность и прочность самого государства — иначе самая активная и умная внешняя политика окажется обесцененной. И здесь во всем своем драматизме встает чеченский синдром. Проблема Чечни — это проблема национально-государственной воли. Именно ее отсутствие, а не военная бесперспективность мешает безоговорочно утвердить суверенитет и территориальную целостность России. Раз за разом именно ее провал сдает достигнутые позиции и обессмысливает жертвы, понесенные солдатами, проливающими кровь за неделимость Отечества и ошельмованными пропагандой, немыслимой ни в одной стране со здоровым национальным духом.
В любом (прежде всего в западном правовом) государстве национальность преступников не имела бы значения. Случись уголовный мятеж в Рязанской области иди в Якутии, его следовало бы подавить с одинаковой жесткостью, что и сделали бы США, стерев с лица земли бандитское гнездо с «применением всей мощи государства, включая военную» (Буш о событиях в Лос-Анджелесе). Но в Чечне проявляется порочность большевистского национально-территориального устройства многонационального государства, позволяющего силам, враждебным исторической Российской государственности, объявлять любой уголовный очаг «национально-освободительным движением». Похоже, и правозащитники из Совета Европы нимало не смутятся страшной уголовной анкетой дудаевских головорезов, изгнанием ограбленных и подвергшихся насилиям 400 тысяч русских и судьбой исконных казачьих земель.
Следовало бы вспомнить, что Кавказская война, которой почему-то все время пугают, завершилась победой законной российской власти. Война эта началась не по поводу установления российского суверенитета над этим регионом. Это произошло значительно раньше и в основном с добровольного согласия, но затем деятельность российской администрации вступила в конфликт, среди прочего, с интересами северокавказских владетелей, связанных с работорговлей в Персии и Турции. После войны следовал самый длительный мирный и конструктивный период (в историческом сравнении) в жизни этого региона, и это вдохновляющий пример для подражания. Признание чеченского уголовного очага не только не остановит кровопролитие, не только не предотвратит взрыв на Кавказе, но, наоборот, выдаст на растерзание бандитам русский и другие народы Кавказа, в свое время осознанно соединившие свои судьбы с Россией и сохраняющие ей верность, превратит Кавказ в бурлящий котел беззаконий и невиданных в мире масштабов терроризма.
Ложны попытки приписать этому мятежу изначально не существовавший религиозный аспект, который якобы угрожает «всекавказским» характером. Опыт имама Шамиля, последователя накшбендийского братства (ветвь суфиз-ма), показал невозможность объединить раздираемые кровавыми междоусобицами общины даже под знаменем ислама. Если этого не сумели мюриды, отвергавшие не только воровство и мошенничество, но и ростовщичество как грех, вряд ли это удастся дудаевским уголовникам образца 90-х годов ХХ либераль-
ного безбожного века — грабителям банков, заказным убийцам и насильникам,
u A u u и 1
спекулянтам валютой и наркотиками. А идея устойчивой «горской федерации», которая бы успешно выстояла в эпицентре геополитического соперничества («перед лицом покушающихся врагов», как это формулировали в начале XIX века), так же мало соответствует кавказской действительности сегодня, как сто и двести лет назад. Этот наивный прожект был предложен Павлом I, не жаждавшим присоединять Северный Кавказ с его язвами, но лишь отразил присущее ему политическое и юридическое доктринерство, недооценку аппетитов соседей
4
и непонимание геополитической ситуации .
Но самые разнообразные силы, разумеется, и исламские, немедленно воспользовались чеченским конфликтом; помимо геополитики чувствуется и запах нефти, к которому весьма чувствительны американские и английские интересы. Участие на стороне бандформирований афганских моджахедов, граждан Пакистана, Иордании, Турции и Ирана, истерия экстремистов в некоторых исламских странах со всей очевидностью показывают: неспособность ликвидировать уголовный очаг привела к использованию его окружающими Россию интересами для возвращения Кавказа в орбиту исламской политики в самых сложных глобальных комбинациях, не контролируемых на уровне госу-дарств. В Чечне на карту поставлены двухсотлетняя державная работа России на Юге, ее присутствие на Черном море, военно-стратегический баланс в Средиземноморье, судьба Крыма, Закавказья (прежде всего Армении и Грузии), будущее восточнохристианского мира, всех, кто тяготеет к России на Кавказе и за его хребтом.
Здесь мы вплотную подходим к другому уровню международных отношений, на котором проявляются глобальные политические и культуртрегерские устремления главных движущих сил истории. Все конкретные соперничества государств так или иначе имеют и философскую подоплеку. Россия, находясь на стыке миров — латинского, исламского, пантеистического, — оказывается в центре геополитического соперничества.
* * *
МИРОВОЙ ИСЛАМ сейчас на небывалом подъеме. Его центры непрерывно развивались и накапливали духовный и интеллектуальный потенциал для своих ответов на вопросы бытия в XXI веке, его демографический и финансовый потенциал колоссально вырос и представлен сейчас нефтяными гигантами Ближнего Востока. Глобальные устремления этой силы оформлены в двух линиях. Во многих исламских государствах произошла либерализация сознания по западному образцу в период послевоенного соперничества за третий мир. Так называемый «демоислам» ярче всего представлен Турцией, воспринявшей еще через «младотурок» и кемалистов западные ценности в сочетании с националистической имперско-туранской идеологией. В других странах, наиболее сильных своей исторической духовной традицией, наоборот, либеральная рационалистическая общественная доктрина, слишком агрессивно и самоуверенно крушившая исконные ценности, потерпела банкротство и привела на волне общественного протеста радикальные фундаменталистские силы. Ислам с сильным антизападным и антиамериканским акцентом проявляет себя в Иране, Аф-ганистане, в части таджикской ваххабистской оппозиции.
Но общее объективное условие для действий всех ветвей мирового ислама одно: физическое (расчлененность русского ядра), экономическое и военное ослаб-
ление и отказ от своего национально-религиозного лица не входящей в Запад огромной части мира — исторической России. Это открывает возможность обратить в сферу своего мощного как никогда влияния ее значительные мусульманские территории и людские массы и повлиять на ориентацию Российской Федерации.
Учитывая оформление мирового ислама в геополитическую дугу и крупнейшую цивилизационную движущую силу, втягивание мусульманских регионов исторической России в его орбиту ведет к полному изменению в облике Ев-разии и глобальным переменам в равновесии цивилизаций. Турция, о которой до сих пор говорили лишь как о проводнике «атлантической линии» и которую Запад опрометчиво мнит вечно контролировать в собственных интересах, проявляет экономический и пантюркистский интерес в отношении суннитской Средней Азии и уже очевидное нетерпение в отношении Крыма и Черноморских проливов. Предсказанное в случае сдачи позиций в Крыму и Севастополе нарушение Конвенции о Черноморских проливах (Монтре, 1936 г.) уже стало фактом. Вполне возможно, что вскоре мы будем свидетелями открытого отказа от положений этой конвенции, поставившей в свое время точку в Восточном вопросе.
Иран пока не проявляет заинтересованность в дальнейшей дезинтеграции территории России. Слышны намеки, что Россия нужна была бы ему как противовес Америке, Израилю и Турции в его как идейном, так и государственном соперничестве на Ближнем Востоке. Также очевидно, что исламу как мировому явлению это нужно лишь для собственных стратегических интересов обеих ветвей — либерально-националистического тюркизма и пантуранизма, а также шиитского фундаментализма с его неопанисламизмом. Несмотря на холод между Стамбулом и Тегераном, создание мусульманского государства в центре Европы и борьбу боснийских мусульман против православных сербов поддерживают вместе со своим заклятым врагом — США как «стражи исламской революции», так и презираемая ими «прозападная» Турция. А евразийскую идею для России подхватил «либеральный» Стамбул и ваххабистская Саудовская Аравия.
Что же за глобальные интересы лежат в основе вдруг так резко проявившейся борьбы «либерализма» и ислама, о которой твердят и на Западе, и на Востоке.
Почему вдруг обострилось это соперничество и что вдруг стало его новым объектом? Очевидно: толчок к противоборству дало разрушение исторической России, а предмет борьбы — не что иное, как сама Россия и ее наследство — от ее исторической территории до сфер влияния и позиций на Балканах.
Импульс к экспансионизму одних измеряется во многом провоцирующим вакуумом духовной, исторической и политической воли других. Для других субъектов истории — как для либерального Запада, так и для ислама, причем обеих его ветвей, — представляется уникальный исторический шанс — овладеть колоссальным потенциалом для будущего рынка, которым станет духовный и иной контроль над стратегическими территориями и огромными людскими массами Российской империи.
Русский народ после вековой оторванности от своей веры и культуры подвергается настойчивому духовно-политическому давлению западного либерально- космополитического проекта развития мира. Ілавной действующей силой на этом поприще являются, как и в XIX веке, англосаксонские интересы, представленные теперь прежде всего США, главным носителем либеральной идеи.
С историко-философской точки зрения, очевидной для знакомых с рели-
и 1 1 U U U U
гиозной философией, характерной чертой американской идеологии является
мессианство, причем основанное на провиденциализме той части протестантизма, которая по типу сознания наиболее наглядно проявляет отход от Нового Завета к Ветхому. Именно этим объясняется тот факт, что американская внешняя политика в высшей степени идеологизирована. Степень идеологизации в разные периоды отличались в зависимости от слабости партнера. Она была весьма сильной в начале холодной войны, постепенно ослабевала с утратой ядерной монополии, перешла даже в стадию прагматизма к 70-м годам, но чрезвычайно возросла в настоящий момент.
Европейские национальные государства гораздо менее идеологизированы. Роль проводников евроцентристской и мондиалистской идеи (сходной с марксизмом) об обязательном движении всех стран к «общечеловеческому цивилизованному стандарту» выполняют наднациональные структуры. Похоже, не все заметили, что прием России в Совет Европы на Западе постарались обставить как экзамен на «цивилизованность» перед неким IV «демократическим Интернационалом», наделенным ролью арбитра в выборе духовно-исторического пути. При этом торжественная капитуляция тысячелетней русской цивилизации перед западно-либеральными ценностями тщательно замаскирована под прощание с «тоталитаризмом». Вообще вся история отношения Запада к России в лице Советского Союза в XX веке — это маскарад, имитирующий борьбу с большевизмом. Напротив, главной целью в ХХ веке и смыслом политики Запада было увековечить все содеянное в 1917 году с Россией, то есть распятие ее духовно-исторической ипостаси и расчленение на произвольно выкроенные территории. Советский Союз был приговорен именно за то, что после мая 1945 года он перестал быть уже в «нужной» мере Анти-Россией.
Западная интеллигенция, атеистичная и материалистичная, в душе — по-клонница философских основ марксизма. Она с сочувствием смотрела на ортодоксальных большевиков в 20-е годы и закрывала глаза на их красный террор против коренных русских сословий. Но она разочаровалась в Советском Союзе в 50-е годы и сразу стала осуждать репрессии, но лишь те, что были обращены на самих творцов и детищ Февраля и Октября. Почему так? Да потому, что либералы разочаровались в СССР, но не в идее ниспровержения богоданного мира и общественной иерархии.
Разочарованные «пламенные» европейские интеллектуалы вновь призывают к еще более бескомпромиссным революциям. Теперь в джунгли из «дека-дентского» мира уходят Режи Дебре, Э. Че Гевара, Пол Пот, закончивший Сорбонну. Остальные демонстрируют характерный для всего Запада всплеск нигилизма в общественной жизни и культуре. Студенческий бунт шестидесятых — иррационально антиэтатистский; музыка, литература и театр «абсурда», хиппи, необуддизм и неоязычество и, наконец, «новые левые» и «новые правые» — формы одной и той же тоски по планетарным утопиям и революциям.
Все это означает, что в восстановлении своего исторического лица заинтересована лишь сама Россия, ей не будет сочувствовать в этом ни один из радетелей ее сегодняшнего лжевозрождения. Сильная, укорененная в своих национальных ценностях Россия стала бы преградой для любого влияния — будь то западнического, будь то восточного.
Именно поэтому Россия сама должна определить свою конструктивную роль в Европе и мире. Именно она должна предложить миру идею единства как гармонии многообразия, а не подчинения всех единым политическим стандар-
там, выросшим на основе лишь одной из мировых цивилизаций. Конструктивное взаимодействие России и Европы, в том числе и участие в европейских структурах, в Совете Европы, действительно могло бы дать и Европе, и России столь необходимый к XXI веку мощный импульс.
Сегодняшние «партнеры» России, как на Западе, так и на Востоке, пытаются каждый втянуть ее в свою орбиту — прежде всего с целью увести Россию от собственной судьбы и использовать ее в качестве инструмента друг против друга. Все они усиленно предлагают русскому человеку забыть свою тысячелетнюю духовную традицию и стать либо «западноевропейцем», либо «евразийцем». Причем именно таким европейцем или евразийцем, для которого звание «общечело- века — гражданина мира или, наоборот, противостояние «декадентскому и нигилистическому Западу» было бы обязательно дороже собственных национальных идеалов и исторически преемственных интересов — таких, как Севастополь или оплаченные русской кровью итоги Великой Отечественной войны.
Будущее России — это в основе основ вопрос не успешных экономических реформ или удачных международных соглашений. Это проблема способности русских быть субъектом мировой истории. Слабость российской государственности сегодня — в очевидной разрушенности цельности национального мировоззрения, в упадке русского державотворящего этноса. Не случайно историческое имя «русский» все настойчивее заменяют на административное «россиянин» под предлогом того, что Россия — это полиэтническое и поликонфессио-нальное государство. Здесь опять проявляется двойной стандарт либерального сознания. Ибо по меркам современного правового западного государства Россия — это мононациональная и православная по культуре страна и нужно называть всех русскими. (Франция считается государством французов, хотя в ней два миллиона алжирцев, и католической страной, что не означает неуважения к другим группам.) Ни одно западноевропейское государство не может сравниться с Россией по моноэтничности, так как русских в ней 85 процентов.
Но русские никогда не стремились и сейчас не стремятся к этнически «чистому» и моноконфессиональному государству, которое «огнем и мечом» утверждали европейцы через бесконечные войны между протестантами и католиками по принципу «cujus regio — ejus religio»5, означавшему в реальности либо истребление, либо изгнание, либо ассимиляцию или принудительное крещение по тому или иному обряду.
Именно русский православный замысел в истории побуждает нас действительно признавать самобытный характер всех собранных в державу народов. Но не для того, чтобы лишить 100 миллионов русских, а заодно и всех других своей национальной традиции и предложить всем одно и то же стерильное «общечеловеческое» начало. А для того, чтобы русский народ — основатель и стержень российской государственности — оставался ее хребтом. Пока это не оспаривалось, все народы сохранялись, молились своим богам, но принадлежность к целому была источником ценностей. Вспомним, что российские народы присоединялись не к абстрактному «общечеловеческому государству, а вступали в Россию именно как в русское православное царство, уверенные, что в нем им найдется место. Отвергнув Брестскую унию, Москва воссоединилась с колыбелью русского православия — Украиной, «волившей под Царя Московского Православного.», и украинцы остались украинцами, а на задворках либе-
ральной Европы были расточены западнорусские земли, утратившие все следы своего исторического прошлого.
Тема эта, безусловно, деликатна, но болезненной ее сделали ложные посылки. Она требует языка, которому не учит исторический материализм, оперирующий лишь понятиями классового интернационализма и национализма в смысле шовинизма. (На Западе этот термин не имеет дурного значения за исключением «русского национализма»!) Опыт показывает, что этой проблематики не следует бояться. Космополитические марксистская и либеральная доктрины требуют от народов отречься от своих систем ценностей в угоду планетарным идеям. Национальная идея — это любовь к своему, но не ненависть к иному. Только народ, который ценит и любит свое наследие, способен с пони-манием и уважением относиться к подобным чувствам других.
Восстановление русской истории ставит вопрос о полном правопреемстве. Речь идет не только о духовном наследии. В приверженности ему уже начинают клясться даже ортодоксальные марксисты и либералы-западники, постоянно спорящие о том, что принесло больше счастья России — Октябрь или Февраль 1917 года. Нелишне вспомнить раскаяние русской интеллигенции, в начале века ставившей либеральные «вехи», а в 1918 году горько оплакивавшей свое бездумное разрушение православной империи. И Февраль, и Октябрь, и их современные наследники равно виновны в распятии исторической России, в расчленении русского народа и, по сути, мало чем отличаются друг от друга.
Заметим, что частичное правопреемство никем не отрицается, но почему- то совершенно не используется в политике. На его фоне совершенно иначе выглядят проблемы Осетии, Абхазии, русинов и прежде всего комплекс отношений с Прибалтикой — сферой упущенных возможностей6. Следует использовать успешный опыт Западной Германии, где воинствующих «реваншистов» конца 50-х годов сменили прагматики начала 70-х, но никогда не пропускали в государственные документы ни одну формулировку, где бы даже косвенно подтверждалась окончательность разделения нации. Пора ставить вопрос о прямом и полном правопреемстве от Российской империи 1917 года в юридической плоскости, ибо только это дает безупречный инструментарий для воссоединения разделенного русского народа и воссоединения его с тяготеющими к нему народами, решения многих территориальных проблем, что ни в коей мере не означает автоматический отказ признавать многие реальности сегодняшнего дня.
* * *
СЕГОДНЯШНЕЕ соперничество за «российское наследство» свидетельствует о явном стремлении воспользоваться временной утратой российской по-литикой исторических ориентиров и попытаться осуществить глобальный передел мира. Одновременно идея «единого мира», посягая на богоданный многооб-
u Т X u u и
разный мир, где путь к Истине прокладывает собственный, а не чужой духовный опыт, крушит все опыты — цивилизации в гибельном всесмешении на безрелигиозной основе культур, народов и государств. Это, в свою очередь, рождает в ответ радикальный фундаментализм. Столкновения в XXI веке будут гораздо опаснее для мира, чем противостояния пресловутой холодной войны.
Историческое государство Российское, существовавшее в своей последней форме как СССР, сформировалось в важнейший фактор мирового баланса сил не только государств, но и цивилизаций. Это слишком большая величина и
SJ SJ SJ f— rv
важнейший системообразующий элемент глобального равновесия. Задача ее уничтожения опасна для мира. Геополитический передел неизбежно повергает всех и вся в невиданные соперничество и конфликты не столько между государствами, как между христианским и нехристианскими мирами. В результате возможны непредсказуемые соотношения сил между уже ставшими традиционными центрами силы, с одной стороны, и приобретающим роль серьезнейшего геополитического фактора исламом и мощью модернизирующегося и обладающего ядерным оружием и несметным населением Китая — с другой. Мир не должен забывать — государства слагаются веками, а границы пишутся кровью.
Напротив, восстановление исторического лица России и продолжение в соответствующих эпохе современных формах своей преемственной истории могло бы дать и России, и миру столь необходимое равновесие государств и гармоничное взаимодействие культур и цивилизаций.
Примечания:
Так, пока перестроечный СССР упивался «новым мышлением», Запад сумел интерпретировать Парижскую хартию как геополитическую капитуляцию, и это стоило нам многого, а бездумное согласие на вывод войск из Центральной Европы без гарантий со стороны НАТО дало нам теперь угрозу приближения этого блока к границам Московского царства XVI века.
Можно было бы приветствовать и возрождение практики времен все того же князя Горчакова, который часто через Ф.М. Тютчева и других организовывал обсуждение внешнеполитических проблем в российских журналах. Привлечение различных кругов создает необходимую общественную базу для новых инициатив.
Вместо Б. Дизраэли лорда Биконсфилда придется иметь дело с американскими авианосцами.
См.: История народов Северного Кавказа. Конец XVIII в. — 1917 г. — М.: Наука, 1988. — Глава 1.
«Чья власть — того и вера» — принцип Аугсбургского религиозного мира 1555 г.
Как известно, Прибалтика объявила недействительными решения своих Верховных советов от 1940 года о воссоединении с СССР, так как они приняты «недемократически» избранными органами в условиях оккупации. Прекрасно! Если признать историю России до 1917 года существующей, сразу ясно, что эти решения совершенно правомерны, так как нелегитимно отделение Прибалтики в 1920 году в условиях германской оккупации этой части российской империи, подписанное большевиками, никем в мире тогда не признанными, и прибалтийскими полуфашистскими режимами, поставленными кайзеровскими штыками. Поэтому и независимый статус в межвоенный период юридически ущербен, а события 1940 года - правовосстановительный акт.
К тому же правопреемник исторической России вправе поставить еще ряд вопросов о принадлежности этих территорий, вытекающих из международно-правовых условий их вхождения в состав России. В тот момент латыши и эстонцы были не историческими субъектами, а этносами в подданстве «Короны Свейской», не имевшими литературного языка, ибо образование до Александра II велось на немецком. По Ништатскому мирному договору 1721 года, входящему в никем не оспариваемый корпус международно-правовых актов, на которых основана легитимность территорий всех государств мира, Россия навечно получала эти территории не просто как победитель в Северной войне, но в результате их покупки - уплаты Его Величеством Шведскому Королевству «двух миллионов ефимков исправно без вычета и конечно от е.к.в. с надлежащими полномочиями и расписками снабденным уполномоченным... » (Под стягом России. Сборник архивных документов. — М., 1992. — С. 122.) Вопрос о компенсации почему-то забыт...
<< | >>
Источник: Т.А. Шаклеина. ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА И БЕЗОПАСНОСТЬ СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ1991-2002. ХРЕСТОМАТИЯ В ЧЕТЫРЕХ ТОМАХ. ТОМ ПЕРВЫЙ ИССЛЕДОВАНИЯ. 2002

Еще по теме ПОЛИТИКА РОССИИ НА ПОРОГЕ ТРЕТЬЕГО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ:

  1. ТЕМА 6. ПРАВО В СОЦИАЛЬНОЙ РАБОТЕ И ЗАЩИТА ИНТЕРЕСОВ ЖЕНЩИН В РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
  2. СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
  3. СИНДРОМ ПОГЛОЩЕНИЯ В МЕЖДУНАРОДНОЙ ПОЛИТИКЕ
  4. ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА РОССИИ НА РУБЕЖЕ XXI ВЕКА: ПРОБЛЕМЫ ФОРМИРОВАНИЯ, ЭВОЛЮЦИИ И ПРЕЕМСТВЕННОСТИ
  5. Н.А. НАРОЧНИЦКАЯПОЛИТИКА РОССИИ НА ПОРОГЕ ТРЕТЬЕГО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ
  6. ПОЛИТИКА РОССИИ НА ПОРОГЕ ТРЕТЬЕГО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ
  7. РОССИЯ, ЕВРОПА И НОВЫЙ МИРОВОЙ ПОРЯДОК
  8. Теперь поясню нашу позицию в области международных отношений.
  9. МОДЕЛИ ОБЩЕКАВКАЗСКОЙ БЕЗОПАСНОСТИ: PRO ET CONTRA
  10. РОССИЯ: НОВЫЕ ВОСТОЧНЫЕ ПЕРСПЕКТИВЫ