ПОВТОРЕНИЕ "ЗАДОВ"?
Отказ от германского единства дался К. Аденауэру не слишком трудно (впрочем, надо признать, что он был убежден в его непродолжительности). Официальный биограф первого канцлера ФРГ сообщает такую характерную деталь: во время своих частых поездок по железной дороге в Берлин в 20-е годы уроженец Рейнланда Аденауэр чувствовал дискомфорт даже на территории
Средней Германии; по его собственным словам, переехав мост через Эльбу у Магдебурга (после 1945 года Эльба на большом своем протяжении образовала границу между западными и восточной зонами оккупации Германии), он сразу же опускал шторы, чтобы "не видеть этой азиатской степи" за окнами вагона4. Уж если Среднюю Германию воспринимать как что-то азиатское, то каковы должны были быть чувства, вызываемые ее восточной частью, а также собственно восточноевропейскими странами, не говоря уже о России?! Этот психоло-гический настрой, свойственный не только Аденауэру, сильно облегчил Бонну выбор при первом расширении НАТО на восток за счет принятия ФРГ в члены альянса в 1955 году.
Определенную роль играет он и сейчас, когда началось второе, еще более значимое по своим последствиям продвижение североатлантического блока в направлении российских границ.Подорвать убеждение в возможности единства континента, сложившееся у европейцев после удивительно гармоничного завершения опаснейшего противостояния двух военных лагерей, оказалось не так легко. Потребовался тщательно разработанный план кампании и мощная "артподготовка". Теоретическое обоснование неизбежности нового размежевания, теперь уже в постконфронта- цион ном мире, взял на себя американский политолог С.П. Хантингтон, сформулировавший в 1993 году тезис о столкновении цивилизаций5. Несмотря на то, что понятие цивилизации в культурологическом смысле обособленной группы наций, объединенных чертами определенного религиозного, морального, психологического облика, лишь с трудом поддается точному определению (сам Хантингтон затруднился назвать точное число таких существующих сегодня на земном шаре цивилизаций - то ли их семь, то ли восемь), вывод о том, что дело рано или поздно кончится дракой между ними, звучал вполне безапелляционно: "линии разлома между цивилизациями станут линиями сражений будущего". Вопрос об обоснованности утверждений Хантингтона остается и поныне спорным - есть свидетельства в его пользу, еще больше свидетельств против6.
Характерной чертой построений Хантингтона является отрицание суще-ствования (обще) европейской цивилизации как таковой; на ее место ставится западная цивилизация, которая в принципе идентифицируется с христианством; к ней относятся Европа (без России) и США. Единство европейского континента продолжает, по Хантингтону, оставаться недостижимым: "После преодоления идеологического раскола Европы вновь проявился культурный раскол Европы между западным христианством, с одной стороны, и православным христианством и исламом, с другой"7. Хантингтон и его последователи (к ним относится, в частности, Г. Киссинджер) исходят из наибольшей вероятности столкновения между западной цивилизацией и всем остальным миром, причем главным противником Запада считаются объединенные силы конфуцианской (т.е.
китайской) и исламской цивилизаций. Россия причисляется к славянско - православной цивилизации, которая не является частью единой христианской цивилизации, стоит вне ее и в принципе враждебна ей. Отсюда следует тот практический вывод, что Россия не входит в европейское цивилизационное пространство, что ей в Европе делать нечего, что ей предначертано либо пойти в услужение более везучему сопернику, либо погибнуть в схватке сильнейших цивилизаций, которым предстоит вершить судьбы мира в будущем. Основные моменты западной стратегии формулируются Хантингтоном следующим образом: "В краткосрочном плане в интересах Запада добиваться более тесного сотрудничества и единствавнутри своей собственной цивилизации, особенно между ее европейским и североамериканским компонентами; инкорпорировать в состав Запада общества Восточной Европы и Латинской Америки, культура которых близка Западу; развивать и поддерживать кооперативные отношения с Россией и Японией; ограничить наращивание военной мощи конфуцианских и исламских государств; снизить масштабы сокращения западных военных возможностей."8.
Между тем стоит лишь самым поверхностным образом ознакомиться с историей христианства, чтобы уловить всю надуманность тезиса о выпадении православия из его рамок. Был лишь один непродолжительный период, причем в древности, когда католический Рим и православная Византия сошлись друг с другом в открытом бою, - это был период крестовых походов, которые, как мы знаем, направлялись не только против "неверных", но и против "иноверцев". Отголоски этой первой волны натиска на восток жители Северной Руси почувствовали на себе, став объектами "перевоспитания" со стороны католических цивилизаторов из ордена Меченосцев, Тевтонского и Ливонского орденов, опустошавших прилегающие к Балтийскому морю территории. В последующем на линии разграничения между западной и восточной ветвями христианства постоянно происходили трения, сохранялась напряженность, шло соперничество за души прихожан. Однако никогда этот спор не принимал тех гигантских кровавых масштабов, которыми характеризова лись столкновения между католицизмом и протестантством внутри западной ветви - стоит только вспомнить Варфоломеевскую ночь в Париже и последующие войны с гугенотами или Тридцатилетнюю войну в Германии, ставшую первым общеевропейским конфликтом.
Тем не менее никто и никогда не пытался на основании этих потрясающих воображение столкновений сконструировать наличие католической и протестантской цивилизаций. И это правильно, ибо христианская цивилизация (ее можно назвать и общеевропейской, поскольку она возникла и достигла своего расцвета на европейском континенте, навсегда определив уникальный духовный облик живущих на нем народов и наций) неделима, какие бы особенности ни были свойственны существующим в ее лоне течениям.Если же кто-то вопреки очевидности продолжает настаивать на расчленении единой общеевропейской цивилизации, это значит, что у него есть серьезные причины кривить душой. Как правило, в качестве таких причин выступают вполне определенные политические предрассудки и пристрастия авторов. Те, кто пытается подвергнуть Россию европейскому остракизму, исходят либо из желания
/" SJ Т~\ \J 1-" \J
сохранить без всяких поправок американский протекторат над Западной Европой, либо из намерения не дать измениться привычным тепличным условиям Малой Европы, в которой соотношение сил давно устоялось и руководящая роль тех или иных держав никем не подвергается сомнению. Есть реальный шанс, что вовлечение в малоевропейские структуры сравнительно небольших стран Центральной и Восточной Европы существенно не изменит там расклада соперничающих между собой влияний. А вот подключение такого гиганта, как Россия, особенно если она справиться со своими внутренними бедами, рискует возыметь непредсказуемые последствия, утверждают противники Большой Европы.
Подобный ход рассуждений явственно прослеживается, например, в тезисах профессора Сорбонны Ж. Рована, который страстно отстаивает несовместимость христианства латинского происхождения с христианством византийской окраски. Его совершенно не смущает, что к "византийской группе" относятся
такие бесспорно европейские страны, как Греция, Болгария, Македония. Он готов допустить их в Европу в качестве "западного востока" (правда, умалчивая о том, что собирается сделать с Сербией, которая, по его оценке, слишком сильно оглядывается на Россию). Однако Россию, Украину и Беларусь Рован причислить к Европе никак не желает - им там не место9. С тезисами Рована перекликаются и воззрения кельнского политолога Г. Веттига, новизна вклада которого в мировую науку сводится к провозглашению существования "католическо- протестантской цивилизации", абсолютно несовместимой, разумеется, с "православной", т.е. прежде всего с российской цивилизацией10.