<<
>>

ОЧЕРК ДЕВЯТЫЙ

Классовая борьба в Англии и переселение в Америку. Отношение колонистов к метрополии. Конфедерация Новой Англии. Индейские племена и голландские колонисты. Захват территории Нового Амстердама. Луизиана. Аграрный вопрос.

В эпоху Вальтера Ралея и в ближайшие годы после того как ой сошел со сцены, в эти первые времена английской колонизации мы наблюдаем две характерные черты. С одной стороны, те представители деловых кругов, которые обращаются к правительству, прося у него и покупая у него за деньги «патенты» на Виргинию и на земли, которые еще будут открыты в будущем, те купцы и мореходы, которые были воспитаны в школе Ралея и Дрейка, Гаукинса и Гемфри Джильберта, явно находятся под впечатлением испанских успехов и завоеваний, они бредят открытиями новых залежей драгоценных металлов, они потрясены удачей испанских колонистов в Перу, нашедших богатей-шие серебряные рудники в Потоси, у них не идут из головы Кортес и Писарро и другие позднейшие испанские конкистадоры, которые с кучкой всякого сброда в 300—400 человек завоевывали целые империи в немногие годы, иногда в несколько месяцев, превраща-лись в обладателей несметных богатств.

А с другой стороны, уже у первого инициатора английской колонизации Вальтера Ралея явно выступают наряду с этими устремлениями и другие, Ралей не только хлопочет о закреплении за Англией Гвианы потому, что оттуда удобно предпринимать поиски драгоценных металлов, и не только потому долгие годы воюет на море и на суше с испанцами (не желая даже считаться с перерывами, когда между Англией и Испанией — мир), чтобы отнять у испанцев их непосредственную, уже награбленную в Новом Свете добычу, которую они переправляют через океан. Он стремится даровать Англии новую огромную заморскую империю, забрать у испанцев, помимо

галлионов, нагруженных богатствами и плывущих в Испанию, еще и те территории, откуда они эти богатства достают. Ему нужны не только отважные солдаты и матросы, наследственные моряки, авантюристы по натуре, пираты по призванию, с которыми можно совершить лихой налет, сжечь испанский город, остановить на море корабли и овладеть ими с бою, побросав экипаж и пассажиров за борт, он думает также о трудолюбивых земледельцах и скотоводах, которых он перевезет за океан и которые постепенно овладеют девственной богатой землей. Он дал первый толчок, но вскоре появились все элементы, нужные для того, чтобы этот толчок не пропал даром и мог несколько ускорить тот процесс, который и без него, конечно, был неизбежен.

225

15 Е. В Тарле

Англия переживала уже с XV, а особенно с XVI в. процесс обезземеления крестьян, который нам так хорошо известен и который со времен Маркса не переставал приковывать к себе внимание экономистов и историков. Экономический процесс безостановочно и беспощадно выталкивал людей вон с насиженных мест, превращал вчерашних долгосрочных и наследственных арендаторов или в наемных батраков и пастухов, или просто в бездомных бродяг, которые не могли не бродяжничать, несмотря на все свирепейшие кары плетьми, клеймением и тюрьмой, щедро им расточавшиеся варварским законодательством Елизаветы, ее предшественников и преемников. С другой стороны, городская индустриальная деятельность в Англии еще не могла дать заработок сколько- нибудь значительной части этого уходящего с земли деревенского пролетариата. Искать лучшей жизни за океаном было уже мечтой многих во второй половине XVI столетия, еще когда Ралей только начинал снаряжать свою первую экспедицию.

Но не только из неимущих бездомников должны были вербоваться в течение всего XVII и XVIII в. партии переселенцев за океан. Младшие сыновья дворян, лишаемые законом о майоратах всякого имущества, мелкопоместные сквайры, экономически и социально притесняемые большими магнатами, владельцами аристократических латифундий, хуторяне, мелкие землевладельцы, раздражаемые и разоряемые бесконечными спорами и тяжбами из-за чересполосицы и неправильного размежевания, — весь этот люд, как дворянского, так и недворянского происхождения, переживал с конца (а в некоторых местностях и с середины) XVI столетия не очень легкие времена. Уже почти сразу после Генриха VIII, Эдуарда VI, при Марии Кровавой, стало обнаруживаться, что родовая аристократия вовсе не считает себя окончательно битой и вышибленной из седла. При Елизавете и первых двух Стюартах, вплоть до начала революции, т. е. до самого начала 40-х годов XVII в., крупная землевладельческая аристократия наступала, а крестьянство (еще пока уцелевшее и работавшее на земле в качестве самостоятельных хозяев), мелкие землевладельцы вообще находились в состоянии обороны; крупные торговые компании, имевшие «патенты» и монополии на

торговлю с заморскими странами, с Индией, с островами, а также с Московским царством и т. д., наступали, а мелкие и средние торговцы были в состоянии обороны, хоть и начинали понимать свою силу и готовились к решительной схватке. Елизавета в последние годы жизни, почувствовав резкую оппозицию против монопольных компаний и против системы откупов вообще, как мы уже отмечали, пошла на уступки. Первые Стюарты то колебались (во время царствования Якова I с 1603 по 1625 г. и первые три года—1625—1628 — царствования Карла I), то открыто становились на сторону магнатов землевладения и магнатов купечества, что особенно проявлялось в 1629—1640 гг. Политически эта борьба выражалась в абсолютистских устремлениях и в подготовке нападения на конституционный строй, постепенно формировавшийся с начала XIII столетия. В области религиозной теории и практики это выражалось в стремлении по возможности католицизировать господствующую (епископальную англиканскую) церковь и в же-сточайшем преследовании всех протестантов, всех стоящих вне господствующей церкви, всех нонконформистов, пресвитериан, пуритан, квакеров и т. п. В области политической идеологии разгоралась борьба между учением о божественном происхождении королевской власти и доктриной о законности революционного сопротивления тирании, между учением о монархии как идеальнейшей из всех возможных форм правления, о королевском единовластии на земле как отображении божеского единовластия на небе и учением о республике верующих, о новом Израиле, о том, что библейский бог ниспослал избранному народу царей только тогда, когда сильно на него разгневался.

Социальные сдвиги, являвшиеся плодом этой классовой борьбы, и самый процесс этой борьбы в его политических, религиозных и философско-публицистических проявлениях заняли вторую половину XVI, весь XVII в. и часть XVIII столетия. Высочайшего напряжения эта борьба достигла в 1640—1653 гг., но и до и после этого промежутка она нередко доходила до революционного обострения, хоть и менее длительного. До самого начала революции, до вторичного (осеннего) созыва парламента в 1640 г., к прежней переселенческой тяге, обусловленной чисто экономическими мотивами в самом непосредственном виде, прибавилась политическая и религиозная эмиграция — явление, так сказать, производное, уже последствие происходящей классовой борьбы.

Уезжали пуритане, индепенденты, квакеры и люди, которые по социальным устремлениям оказывались слишком революционными для пуританского диктатора, которому лондонское купечество собиралось поднести британскую корону и который вел нужные этому купечеству войны с Голландией. Затем со времени реставрации Стюартов, т. е. с того момента 1660 г., когда, как трогательно повествует Маколей, «восстановленный скиталец мирно опочил во дворце

своих предков», или, выражаясь более прозаично, с тех пор как Карл II со своими жаждущими места прихлебателями, бывшими с ним в эмиграции и теперь вернувшимися, и со своими любовницами, наживавшимися на казнях и конфискациях, водворился во дворце, начались явные и тайные преследования тех, кто был хотя сколько-нибудь серьезно замешан в событиях великого восстания, стоившего головы Карлу I. Кто мог, бежал за океан. Этот поток эмигрантов особенно усилился с 1685 г., когда Карл II умер и его сменил на престоле его младший брат Яков II, и продолжался вплоть до декабря 1688 г., когда новая революция низвергла Якова II с престола.

В эмиграцию шли люди сильные, выносливые, упорные, закаленные в борьбе с препятствиями. И уезжали они с мыслью, что никогда более родины не увидят, что им нужно расчищать целину, создавать себе новое отечество и добывать хлеб, не надеясь ни на кого, кроме себя самих. Стюарты смотрели с самого начала на колонизационный поток, как на явление скорее положительное, чем отрицательное, и только в очень уж острые моменты предреволюционной борьбы иногда издавали запретные эдикты против эмиграции. Обычно же они не мешали никому уезжать за океан и только стремились извлечь из этого материальные выгоды для королевской казны.

15*

227

Первоначальной формой эксплуатации колоний в пользу королевской казны была выдача либо отдельному владельцу капитала, либо целому специально для этого составившемуся обществу «патента» на данную колонию. Так, первые «патенты» были выданы королем Яковом I в 1606 г. обществу, образовавшемуся тогда для эксплуатации и колонизации Виргинии. Это общество с самого начала разбилось на две группы: одна имела дело с Южной Виргинией, другая — с Северной. Северная Виргиния особенно инте-ресовала английский торговый мир, так как шли слухи о возмож-ности начать там обширную добычу мехов. Один «патент» касался Северной Виргинии, а другой — Южной. Оба общества получили право собственности на обозначенных (весьма неопределенно) тер-риториях, где ралеевская экспедиция провозгласила в свое время британское владычество. Оба общества получили право перевозить на отведенные им территории колонистов, вступать с этими коло-нистами в те или иные договорные отношения, держать вооружен-ную силу и администрацию. Эти общества и тогда и на будущие времена не имели права запрещать своим колонистам торговать с кем им заблагорассудится после первых пяти лет их поселения, но все английские подданные, торгующие с Южной или Северной Виргинией, должны были за все, что они ввозили туда или вывозили оттуда, уплачивать 21/2% от стоимости товара, а иностранцы (неанглийские подданные) — 5%, и это шло в пользу общества, получившего «патент» на 21 год, а по истечении этого срока — в пользу королевской казны. В течение первых пяти лет оба об-

щества (каждое в своей провинции) имели право монопольной торговли, могли иметь агентов для закупки в Англии и переправы в колонии нужных колонистам товаров, и они же заводили склады для помещения товаров, закупленных ими у колонистов и пред-назначенных к продаже в Англии. Оба общества вместе избирали 13 (потом 14) человек, утверждаемых королем и образовывающих Королевский совет по колониям. Совет этот находился в Англии и являлся органом королевского контроля. Он назначал в свою очередь один совет для Южной Виргинии, а другой — для Северной Виргинии. Оба эти совета заседали в колониях (каждый в своей), и от них одних исходили управление и суд в обеих колониях.

Эта оригинальная форма колонизации (так называемые соб-ственнические провинции — the proprietary provinces) была рассчи-тана на эксплуатацию труда колонистов как в пользу ассоциаций (обществ), затрачивающих первоначальный капитал на перевозку колонистов за море и на первое оборудование их хозяйства, так и в пользу королевской казны.

Силой вещей, вследствие ряда географических условий, вследствие самого характера политических событий, пережитых Англией в XVII в., вследствие прежде всего быстрого экономического укрепления колонистов на новой земле связь между провинциями и их «собственниками» делалась с каждой четвертью века все слабее, а политическая власть английской короны все проблематичнее и условнее, и только, как увидим дальше, необходимость общей борьбы против французского завоевания, грозившего с севера, из Канады, задержала на 70—80 лет полное политическое освобождение колоний от метрополии.

Но на первых порах торговцы Лондона и Плимута, составившие эти первые два общества для эксплуатации Южной и Северной Виргинии, принялись за дело вплотную. Правда, колонисты в эту пору очень зависели от регулярных подвозов из Англии: у них не было ровно ничего своего. Они работали на земле при помощи орудий, которые им выдавало общество, охотились, стреляя из ружей, полученных от общества, сеяли семена, полученные от общества, воевали с местным населением холодным и огнестрельным оружием, которое получали от общества. И пока длилось это обзаведение и устройство, колонисты в самом деле работали на торговое общество, как батраки работают на хозяина или в лучшем случае как ирландские фермеры — на своего лендлорда, собственника земли и барина, живущего где-то за морем, в Лондоне, и управляющего своими имениями через приказчиков. Но плодороднейшая почва, роскошная природа, превосходный климат, обильное орошение страны с каждым десятилетием обогащали колонистов и делали их все менее и менее зависимыми от «даровых» раздач, от всяких забот и щедрот этих лондонских, плимутских и всяких иных обладателей «патентов».

Вскоре советы были заменены для каждой колонии единоличным губернатором, а при губернаторе стали возникать в разных колониях и в разное время выборные, отчасти от владеющей «патентом» торговой корпорации (общества), — представительные собрания, которые юридически имели лишь совещательное значение и зависели в своих решениях от губернаторского вето, а фактически постепенно расширяли свою компетенцию в вопросах суда и управления за счет губернаторской власти. И чем больше шло время, тем более независимыми экономически от далеких владельцев «патентов» становились колонисты, тем слабее становилось представительство от обществ в выборных собраниях колонии, тем исключительнее становилось влияние самих колонистов. Но это было уже впоследствии. А пока, на первых порах, колонистам при-ходилось переживать иногда крутые времена. Трудно было бороться с болезнями, неведомыми, жестокими, от которых никакие европейские лекарства не помогали. Например, к весне 1616 г. из тысячи человек с лишним, живших еще незадолго перед тем в обеих Виргиниях, в Южной и в Северной, в живых остался лишь 351 человек, остальные умерли от болезней.

Уже с 1617—1618 гг. стало распространяться самостоятельное мелкое, а потом более крупное землевладение. Двигаясь на запад, захватывая всякими правдами и неправдами землю индейских племен, колонисты «покупали» эти новые, девственные участки у общества, имевшего «патент», и начинали хозяйничать на собственный риск и страх. Земля обильно кормила хлебом, а сверх того табачные плантации порождали кипучую торговлю с купцами, сбывавшими большие грузы этого нового, быстро ставшего для Европы необходимым товара. Вывозили в больших количествах и шафран, и меха, и сушеную рыбу. Ввозились товары текстильной мануфактуры, железный и другой металлический товар, разнообразные фабрикаты, которые уже выделывались в Англии и которых еще не умели приготовлять американцы.

В эти первые времена на Северную Виргинию колонисты взирали с гораздо большими надеждами, чем на Южную. Двигаться на юг они опасались, зная, что всякое их движение в ту сторону вызовет сопротивление испанцев, следивших за ними из Флориды. Что касается севера, то здесь не только были перед глазами колоссальные пространства земли, еще пока не занятые европейцами (французы были очень далеко, в Канаде), но и местность казалась изобилующей разнообразнейшими богатствами, и рыбные ловли были обильнее, и индейцы торговали мехами, добываемыми в большом количестве на далеком севере.

В 1629 г. сановник судебного ведомства сэр Роберт Хис получил от короля Карла I «патент» на земли южнее Виргинии. В честь короля Карла новый владелец назвал свою землю Каролиной. Но у него не было ни людей, ни капиталов для использования пожалованной земли, Только в 1663 г, составилась компа- ния из крупных землевладельцев и капиталистов Англии (их было в этой компании восемь человек), и они получили новый «патент» на всю колоссальную территорию от южной границы Виргинии до испанской Флориды.

С течением времени все собственнические колонии либо вообще перестали даже и формально таковыми числиться, либо фактически почти вовсе отделались от какой бы то ни было зависимости по отношению к потомкам лиц, получивших некогда «патент» на определенные территории.

Типичным управлением сделался такой порядок, когда во главе колонии стоит назначаемый королем губернатор, а законодательные дела вершатся выборными собраниями представителей от собственников (владельцев недвижимой собственности), живущих в данной колонии.

Что касается судей, то эти должности в большинстве случаев были выборными, в особенности должности судей низшей инстанции. Почти всюду существовал суд присяжных.

Среди разношерстных групп переселенцев, решившихся попытать счастья за морем, в истории английской колонизации осталась памятной партия пуритан, получивших поддержку, перевозочные средства и субсидию на первоначальное обзаведение от Виргинской торговой компании, которая очень нуждалась в тот момент в колонистах.

В течение первых семи лет будущие колонисты должны были своей работой выплатить полученный от компании капитал. Считалось, что на каждого взрослого человека придется в общем 10 фунтов стерлингов (по покупательной силе равных приблизительно 6 фунтам стерлингов, т. е. 54 рублям золотом).

16 сентября 1620 г. корабль «Мейфлауер» («Майский цветок») отошел из южной английской гавани Плимут и направился к неведомой цели. На корабле было 124 эмигранта. Кое-кто был с достатком, из 124 человек 22 были в услужении у других эмигрантов. Называются все эти пассажиры «Майского цветка» в истории Америки пилигримами, и до сих пор американская буржуазия называет своими собственными американскими аристократами прямых потомков этих пассажиров первого английского корабля, повезшего в Новый Свет первых основоположников будущих Соединенных Штатов. После двухмесячного с небольшим плавания 19 ноября 1620 г. «Майский цветок» пристал к американскому берегу. Следует заметить, что благочестивый капитан корабля, своевременно подкупленный голландцами, слегка одурачил своих пассажиров при высадке: он высадил их не в богатейшем рыбными ловлями устье реки Гудзон, уже облюбованном Вест-Индской голландской торговой компанией, а в стороне от этого места, у мыса Код.

Трудна была на первых порах жизнь этих переселенцев на новом месте. Высадились они, как сказано, 19 ноября 1620 г., а уже в декабре умерло 6 человек, в январе (1621 г.)—8, в феврале— 17, в марте— 13... К лету осталась в живых лишь половина того состава, который высадился. Они страдали и от холода, и от голода, и от непосильных трудов при постройке жилищ. Местность оказалась совершенно безлюдной, и это, конечно, спасло англичан, так как истребить их кучку в эти первые месяцы индейцам ровно ничего не стоило.

Но дело в том, что как раз незадолго до прибытия «Майского цветка» на побережье началась страшнейшая эпидемия чумы, и, по позднейшим свидетельствам самих индейцев, она истребила эти племена настолько, что в живых осталось не более V20 прежнего населения. Благочестивые пилигримы и их потомки всегда рассматривали эту чуму как великую милость божью, оказанную пуританам в награду за их религиозность. Впервые лишь спустя полгода после высадки пилигримы увидели первого индейца, а затем и немногих других, бродивших по лесам после уничтожения их племени чумой. Отношения на первых порах установились терпимые, конечно, именно потому, что ни одна из сторон не чувствовала себя достаточно сильной для того, чтобы начать враждебные действия. Индейцы, очень к тому же немногочисленные, не имели еще огнестрельного оружия, англичане также были слишком мало-численны.

Место, где высадились «отцы-пилигримы», они назвали Плимутом в честь английского порта, откуда, как сказано, отправился «Майский цветок» в свое путешествие. А всю совокупность новых земель, которые постепенно ими занимались, они стали называть Новой Англией. На самых первых порах у них было стремление считать занятую землю общей собственностью колонии, сообща ее обрабатывать и делить затем общий доход, и они говорили о евангельском братстве и пр. Но уже к 1623 г. это прекратилось, участки стали заниматься индивидуальными хозяйствами, и тогда же стали развиваться ремесла. А уже с 30-х годов XVII столетия начались оживленные торговые сношения как с Канадой на севере, так и с индейцами, жившими в более южной части этого побережья.

Вообще же селились английские колонисты в эти первые десятилетия больше по берегу Атлантического океана, не очень отваживаясь пока углубляться к западу, в глубь американского материка. Свои поселки они укрепляли валом, рвом, полисадами и называли их городами (the towns), хотя эти города были по существу средних размеров селами. С каждым годом выяснялось все более, что земля эта необычайно богата и при самой примитивной обработке способна давать громадные урожаи. Дичи в лесах оказалось столько, что, по категорическому утверждению первых летописцев колонии, «четыре человека за один день успевали настрелять столько дичи, что хватало на прокормление всей колонии в течение целой недели». Рыбные ловли были тоже очень обильны, хотя и далеко не так, как в устье реки Гудзон, занятом голландской Вест-Индской компанией.

Плимут был первым поселением этой обладавшей всеми при-родными дарами территории, которая по имени одного из бродив-ших по ней индейского племени стала называться Массачусетсом. А Массачусетс в свою очередь был лишь первой колонией той группы английских расселений в Северной Америке, которая получила наименование Новой Англии. Из городов, основанных колонистами в Массачусетсе, быстро стал возвышаться Бостон.

Уже в самом начале 1620 г. Северная Виргиния была переименована официально в Новую Англию, а Южная — стала называться просто Виргинией. Это наименование должно было означать, что колонизуемую страну предполагается расширить настолько, чтобы со временем по крайней мере удвоить владения английского короля.

В течение всего XVII столетия продолжался приток переселенцев из Англии, у индейцев захватывались новые и новые территории, основывались новые колонии иногда торговыми компаниями, иногда колонисты были совершенно самостоятельными по отношению к компаниям, и живою связью их с Англией оказывался назначаемый королем губернатор.

Английское правительство не препятствовало новым и новым партиям эмигрантов выезжать навсегда в Новую Англию, но когда до него дошли слухи, что после первых бедствий и трудных времен они не только не погибли, а быстро стали на ноги и не нахвалятся прекрасным климатом и плодороднейшею землей, то при дворе Карла I решено было давать «патент» и хартию на эту новую колонию за определенную сумму определенным лицам вместе с титулом губернатора и с правом распоряжаться в новых землях.

Из губернаторов упомянем Уинтропа, который прибыл в Мас-сачусетс с новой группой эмигрантов в тысячу человек. Уинтроп обязан был вносить известную сумму в королевскую казну, сам же получал в виде податей и налогов доходы с колонистов. Земля новой колонии считалась как бы собственностью губернатора, но состоящей в вечно наследственной аренде у колонистов. Права губернаторов были очень велики. Правили они часто весьма деспо-тически, за критику их действий людям иной раз отрезали уши и били плетьми. Но на экономическую эксплуатацию колонисты в эту пору жаловались сравнительно мало, потому что помощь Англии им была еще очень необходима.

В 1636 г. часть колонистов Массачусетса покинула свою колонию и основала новую в северной части Наррангансетского залива. Новая колония была основана на земле, «купленной» у местного племени наррангансетов, и была названа Род-Айленд. Тогда же, в 1634—1637 гг., начала заселяться территория, прилегающая к колонии (в 80 милях к западу от Массачусетского залива, в бас- сейне реки Коннектикут). Этот быстро прогрессирующий захват земель вызвал, наконец, вооруженный протест со стороны пострадавших от грабежа индейцев. Племя пекодов восстало в 1638 г. именно в местностях, которые окрещены были английскими захватчиками в качестве колоний Род-Айленд и Коннектикут. Восстание было подавлено благочестивыми пуританами с такой неистовой свирепостью, что племя пекодов оказалось почти начисто вырезанным, оно перестало существовать, так как немногие уцелевшие бежали на запад и пропали бесследно. В том же 1638 г., уже после истребления пекодов, в 30 милях к западу от устья реки Коннектикут было основано поселение, названное Новой гаванью — Нью- Хейвен, и это же название было дано колонии, основанной около этого первоначального центра.

Английские поселения чувствовали очень большую потребность в объединении с целью общей обороны против индейцев, которые все еще не теряли надежды отделаться от белых пришельцев.

В мае 1643 г. четыре колонии (Массачусетс, Коннектикут, Плимут, выделившийся из Массачусетса, и Нью-Хейвен) заключили между собой особое соглашение и образовали конфедерацию под названием Соединенные колонии Новой Англии. Главной целью конфедерации была общая борьба против индейцев, французов и голландцев, очень упорно цеплявшихся за территории близ устья Гудзона, где они укрепились с начала XVII столетия. Сейчас же после образования этой конфедерации (уже с 1646 г.) английские колонисты начали придираться к голландцам и всячески их теснить. Установка была взята англичанами не на полюбовное размежевание с голландцами, а на полное уничтожение политической власти голландцев на этой территории. Были споры и с французами, которые стремились из Канады к югу. Но эти споры не принимали такого обостренного характера, как безнадежно затяжная ссора с голландцами: во-первых, Канада была далеко, а Новый Амстердам (нынешний Нью-Йорк) близко; во-вторых, ссориться с Францией было несравненно опаснее, чем враждовать с Голландией; в-третьих, начиная с реставрации Стюартов (1660) отношения между Англией и Людовиком XIV вплоть до второй революции (1688) оставались самыми лучшими в связи с общей политикой Стюартов.

Английские колонисты начали, в частности, упорную борьбу против голландцев с целью вытеснить их из бассейна реки Гудзон. Обе стороны призвали на помощь индейцев. Голландцы соединились с племенем пекодов, а англичане — с племенем могикан (точнее, это племя называлось могигане). Но до решительных схваток с голландцами пока дело не дошло, а племя пекодов, как было упомянуто выше, жестоко пострадало, часть их была поголовно истреблена в фортах и деревнях, взятых англичанами, а другая часть бежала под защиту племени могауков, в бассейн реки Гудзон.

Фактически 1637 год считается годом истребления этого некогда могущественного племени.

Борьба с голландцами шла с перерывами почти 30 лет, пока не окончилась в 1664 г. полной победой англичан и превращением голландского форта и города Новый Амстердам в английский Нью-Йорк.

В 1663 г. Карл II дал восьми богачам-аристократам «патент» на громадную территорию (к югу от Виргинии, к северу от Флориды), названную еще в 1629 г., когда впервые была сделана попытка ее колонизовать, Каролиной.

Эта огромная территория разделилась впоследствии на две колонии — Северную Каролину и Южную Каролину.

Одновременно, после того как голландцы были вытеснены из их колонии у Гудзонова залива и в бассейне реки Гудзон, вся новозавоеванная колония вместе с Новым Амстердамом, переименованным в Нью-Йорк, стала тоже называться Нью-Йорк. Часть отнятой у голландцев территории стала тогда же, в 1664 г. (хотя далеко не сразу), особой колонией Нью-Джерси. Колонисты, засе-лившие Нью-Йорк, неоднократно в 1664—1688 гг. покушались овладеть этой территорией, но Нью-Джерси отстояла себя. В 1681 г. Карл I, желая погасить долг казны адмиралу Пенну в 16 тыс. фунтов стерлингов, пожаловал сыну кредитора Вильяму Пенну (уже после смерти его отца) колоссальные земли, которые были названы по имени владельца, образовавшего новую колонию, Пенсильванией. Пени стал полным собственником этой огромной земли с правом назначать судей и администраторов, но с обязанностью делить законодательную власть с собранием представителей от колонистов.

В королевскую казну шла 7б часть добываемого в новой колонии золота и серебра и доход с ввозных и вывозных пошлин. Вильям Пени силился сначала провести некоторые законоположения в пользу индейцев, воспрещал их обращать в крепостных и тем более в рабов, без законного основания отнимать у них земли, старался облегчить и участь рабов и т. д. Ничего реального, конечно, из всех этих усилий квакера-владельца не вышло, уже при его жизни влияние на дела колонии от него ускользнуло, и в 1718 г., когда он умер, Пенсильвания в вопросе о положении индейцев и о рабовладении ровно ничем не отличалась от других североамериканских колоний Англии.

Чем более жестокие удары со стороны политической и клерикальной реакции сыпались на пуритан в эпоху, непосредственно предшествовавшую взрыву английской революции, т. е. с 1629 до 1640 г., тем более кипучим делалось переселенческое движение. С каждым годом новые и новые массы эмигрантов высаживались у берегов Новой Англии. И стремление Карла I к абсолютизму, и религиозные преследования со стороны господствующей церкви, возглавляемой архиепископом Лоудом, — все это были в глубокой основе своей жестоко обострившиеся формы крупноземлевладельческой борьбы против парцеллярного землевладения и параллельно — борьбы крупных монопольных торговых компаний против мелкого и отчасти среднего купечества.

В эти предреволюционные «беспарламентские» 11 лет коалиция классов, которой суждено было дать в 1640—1649 гг. генеральный бой абсолютистской реакции и отправить Карла I на эшафот, еще оборонялась, еще не решалась перейти в наступление, и именно наиболее энергичные, жизнеспособные люди уезжали из отечества, где неистовствовали Страффорд и Лоуд и где все никак не начиналась революция, и устремлялись за океан, в Новую Англию.

Не забудем, что сам Оливер Кромвель чуть-чуть не уехал в свое время в Новую Англию. К средине 40-х годов в Новой Англии было уже почти 24 тыс. человек английских переселенцев, из них в Массачусетсе— 15 тыс., в Коннектикуте и Плимуте — ПО 3 ТЫС. С ЛИШКОМ И ОКОЛО 21І2 ТЫС. — в Нью-Хей- вене.

В течение почти всего XVII в. Англия, за редким исключением, не держала в колониях никаких гарнизонов или же держала гарнизоны самые ничтожные в 50—100 человек. Только с конца

и в течение всего XVIII в., вплоть до вспышки американ-ской революции, гарнизоны стали больше и военная охрана колоний сделалась серьезной заботой метрополии, нужно было спасать колонии от захвата их французами, а затем уже, в середине

в., в эпоху Семилетней войны нужно было вести дело завоевания французской Канады. Но в течение XVII столетия, когда колонисты были предоставлены самим себе, им пришлось выработать систему милиции. Всякий колонист, имевший физическую возможность носить оружие, обязан был это оружие иметь и являться по первому требованию колониальных властей на место сбора. Оружие постоянно доставлялось из Англии и раскупалось, а иногда раздавалось городскими управлениями гражданам. Если индейцы выступали против колонистов, срочно организовывались карательные экспедиции, которые сплошь и рядом люто расправ-лялись вовсе не с непосредственными виновниками, давно успев-шими скрыться подальше, а с ни в чем не повинными индейскими поселками, какие были поближе и, как говорится, подвертывались под руку. Детей убивали, взрослых уводили в рабство. Пуритане, составлявшие громадное большинство колониального населения Новой Англии, давно уже вычитали из Библии, что рабство — дело богоугодное и что Иегова во всяком случае никогда на избранный народ за это не гневался. Поэтому в данном вопросе никаких колебаний никогда и не возникало. Более сложно обстояло дело с деликатной моральной проблемой — как вседержитель неба и земли относится к морскому разбою и может ли повредить это занятие спасению души того, кто ему отдается?

Дело в том, что колонистам приходилось иной раз входить в деловые отношения с французскими пиратами, грабившими в се- веро-западных частях Атлантического океана и искавшими убежища в Бостоне и других портах английских колоний, так как грабили они по преимуществу своих же французов. Канада была французской колонией, а следовательно, укрыться в самой Канаде было невозможно. Возник в связи с этим и сложнейший вопрос совести для благочестивого пуританского общества английских колоний.

Не то было самое важное, что морской разбой сам по себе не относится к числу богоугодных занятий. С этой неловкостью, скрепя сердце, мирились, принимая во внимание щедрую и исправную расплату бандитов за гостеприимство. Но как быть с их католическим вероисповеданием? Так как католики — те же идолопоклонники, то хорошо ли идеальному пуританину помогать им? Целый диспут, например, был устроен в Бостоне в 1642 г. по вопросу о том, иметь ли дело с Латуром, которого преследовали французские власти и который вел своеобразную партизанскую войну против канадского губернатора. Одни, ссылаясь на Ветхий завет, на историю царей израильских, утверждали, что нельзя избранному народу, божьему Новому Израилю дружить с идолопоклонниками вроде Латура. А другие ссылались на Новый завет, где притча о милосердном самаритянине как будто указывает на дозволение общаться с неверными язычниками. Дело решилось положительно для Латура, и вообще такие дела решались пуританскими колонистами в положительном смысле.

Мы покажем дальше, что в развитии английских колоний на Северо-Американском материке еще более разительным явилось противоречие между словом и делом по вопросу купли-про-дажи и эксплуатации рабов как из белых, так и из индейцев и негров.

Реставрация Стюартов и особенно царствование Якова II были временем, когда всякая самостоятельность колоний признавалась чуть ли не государственным преступлением и все их старые привилегии и права топтались ногами. Губернатор Новой Англии (живший в Нью-Йорке) Эндрос, уполномоченное и доверительное лицо короля Якова II, проводил последовательную политику объединения всех английских колоний в Северной Америке в одно административное целое, в страну, всецело подчиненную английскому королю и управляемую его наместником. С чисто формальной стороны это ему и удалось, но колонисты отнюдь с этим не мирились. Тайный, но упорный ропот шел по колониям. Американцы ощущали себя особой от англичан нацией уже тогда, и все в сущности главные предпосылки разразившейся 100 лет спустя национально-буржуазной революции 70—80-х годов XVIII в., навсегда отвергнувшей североамериканские колонии от Англии, были налицо, хоть и в несравненно менее сильной и отчетливой степени, уже в 80-х годах XVII в. Профиль будущего, еще отдаленного восстания уже начинал, еще пока слабо, вырисовываться.

Чарльз Девенант, английский экономист конца XVII и начала XVIII в., много занимавшийся вопросами внешней торговли и умерший на посту главного инспектора экспорта и импорта в 1714 г., откровенно писал, что если колонии будут вести торговлю независимо от Англии, то они сделаются независимыми государствами.

Эти опасения постоянно высказывались английскими экономистами и публицистами, и мы увидим дальше, что они затрагивали политику метрополии в отношении не только североамериканских, но и вест-индских, и всех других английских колоний. Они не только рекомендовали «суровыми законами» (Чайльд) сковывать торговлю колонистов, но и мотивировали это, подобно Девенанту, как чисто экономическими аргументами, так и политическими: разбогатев, колонии не захотят оставаться в маловыгодном для них английском подданстве, а если они будут торговать с французами, испанцами, голландцами и по вольной цене продавать и покупать что захотят и у кого захотят, то они непременно разбогатеют.

Североамериканские колонии с конца XVII столетия с каждым десятилетием становились все более и более емким и обширным рынком сбыта для английских товаров по мере роста численности населения и роста его экономического благосостояния.

В 1698 г. население североамериканских колоний считалось равным 300 тыс. человек, а в 1774 г. — приблизительно 2]І2 млн человек. Мудрено ли, что в 1698 г. Англия вывезла из этих колоний продуктов на 271 832 фунта стерлингов и ввезла в эти колонии товаров на 786854 фунта, а в 1774 г. Англия вывезла из колоний продуктов на 5 020 963 фунта, а ввезла и продала своих товаров на 4444443 фунта стерлингов.1

Табак, сахар, хлопок, какао, имбирь, цветная древесина вывозились из Виргинии, Мериленда, Северной и Южной Каролины, а в середине XVIII в. — и из Джорджии.

Англия очень нуждалась во всех этих товарах, и английское купечество крайне дорожило положением монопольного покупателя продуктов этих плантаций.

Что касается более северных колоний вроде Пенсильвании, Нью-Йорка, Массачусетса, Нью-Гэмпшира, Коннектикута, то отсюда вывозилось меньше и вывоз вовсе не так интересовал Англию, вывозились кожа, меха, соленое мясо, соленая рыба, строевой лес. Но зато север был более полезен, чем юг, как рынок сбыта английских товаров и поэтому очень ценился английскими промышленниками и купцами.

Когда впервые 4 апреля 1689 г. в Бостоне узнали от одного случайно туда приехавшего молодого человека о происшедшем в Англии в декабре 1688 г. государственном перевороте, о бегстве

Якова II, о низвержении династии Стюартов, о победе парламента и воцарении Вильгельма III Оранского и жены его Марии на английском престоле, радость колонистов была безмерной. Правда, они сначала побаивались слишком открыто ее высказывать, но вскоре пришло официальное подтверждение, ненавистный губерна-тор Эндрос был арестован, и колонисты избрали временное прави-тельство для управления делами. Были арестованы и другие не-навистные правители колоний.

Но английская буржуазия, победившая в союзе со средним дворянством в 1688—1689 TF. и посадившая на престол «своего» короля, вовсе не желала позволить североамериканским колонистам всерьез освободиться от центральной власти и от эксплуатации со стороны метрополии.

Очень скоро порядок был наведен, колонии получили некоторые отнятые у них при Стюартах права, но на этом дело и кончилось. Развитие американской экономики с каждым десятилетием углубляло противоречия между американскими колонистами и английскими промышленниками и купцами, и можно сказать, что в течение 85 лет, отделявших английскую «революцию» 1688— 1689 гг. от взрыва американской революции в 1775 г., каждое десятилетие все больше и больше внедряло в умы колонистов непреложность той истины, что «революция», изгнавшая из Англии Якова II Стюарта, была не их революция, а чужая, и что им еще придется делать свою собственную революцию, чтобы освободиться от власти и опеки той самой английской буржуазии, которая изгнала из Англии Якова II.

Экономические условия конца XVII в. в североамериканских колониях Англии резко отличались от условий начала столетия, когда колонисты больше всего заняты были рубкой лесов, расчист-кой почвы, строительством жилищ. Всякие попытки объяснить нарастание революционных настроений колонистов как-нибудь иначе отличаются детской беспомощностью. В виде примера того, как не следует заменять пустой словесностью объяснения причин грандиозных исторических сдвигов, укажу на самую полную и самую обильную фактами знаменитую многотомную «Историю Се-верной Америки», коллективный труд, написанный лучшими аме-риканскими специалистами. Это труд капитальный, очень деталь-ный и имеющий бесспорные достоинства. Берем пятый том этого самого авторитетного, в полном смысле слова руководящего труда — том, посвященный колонизации Новой Англии, написанный профессором Джемсом, и спрашиваем: «Чем объясняется перемена в настроениях колонистов конца XVII столетия сравнительно с началом этого же столетия?».

Ответ гласит: «В начале XVII столетия колонисты руководились религиозными интересами, а в конце XVII столетия стали руководствоваться интересами экономическими».2

Вот и все. Доверчивому читателю остается лишь удивляться, почему колонисты в какие-нибудь 60—70 лет превратились из бесплотных и чистых существ, занятых исключительно спасением своей бессмертной души, в грубых материалистов, раздражающихся поминутно тем, что Англия их эксплуатирует, а еще через 80 лет дошли даже из-за таких низменных мотивов до вооруженного восстания.

Нужно отметить, что, помимо быстрого роста торговых интересов, быстрого превращения части сеттлеров-землевладельцев в торгующую сельскохозяйственную буржуазию, помимо развития плантационного хозяйства, помимо, словом, возникновения и очень быстрого развития таких условий, при которых интересы коло-ниальной буржуазии неминуемо должны были прийти в конфликт с эксплуататорскими стремлениями буржуазии английской, самые возможности для английского правительства оказались с конца XVII в. гораздо более благоприятными, чем были раньше. Слишком поторопились колонисты устраивать иллюминации и общественные игры в 1689 г. по поводу событий, происходивших в Англии.

Ведь уже начиная с Карла I английские власти не могли вплотную приняться за колонии; долгая и бурная первая революция, затем протекторат Кромвеля с его морскими войнами и напряженным внутренним положением, смуты после смерти Кромвеля, реставрация Стюартов с нарастанием новых политических потрясений, нарастанием, медленным при Карле II, катастрофически быстрым при Якове II, — все это долго не давало Англии возможности чувствовать себя вполне хозяином в далеких, огромных, слабонаселенных землях.

Теперь, после 1689 г., политическое положение в Англии на долгое время стабилизировалось. «Правительство короля в парламенте» (the king in the parliament, по выражению английских конституционных юристов) оказалось очень сильным и очень прочным правительством, и колонисты довольно скоро это почувствовали. Но все-таки еще много времени должно было пройти, пока назрела «собственная» революция в колониях. Слишком еще все-таки молода была вся экономика колоний: оружие ввозилось из Англии, сельскохозяйственные орудия — тоже из Англии, даже лекарства, текстильные товары, даже многие чисто колониальные товары ввозились на английских кораблях из Индии и из других английских колоний! Обойтись без англичан вовсе было еще трудно. Едва только подкупленный ставленник Людовика XIV английский король Яков II был низвергнут, как начались беско-нечные войны с французами — войны, длившиеся десятилетиями, причем даже когда в Европе наступали мирные передышки, в Аме-рике эти замирения чувствовались весьма мало. А что такое для колонистов была война с французами, это они понимали очень хорошо: из Канады грозило не только нашествие, но и разжигание воинственных страстей среди индейских племен, которых французы деятельно и обильно снабжали оружием, направляя их враждебность против англичан.

Отвечать тем же и прежде всего вооружать индейцев против французов без помощи Англии было почти невозможно. Попасть же в руки французов, сделаться верноподданными его величества христианнейшего короля Людовика XIV или Людовика XV казалось колонистам еще более горькой участью, чем оставаться под британским господством.

Да и не только от французов грозила колонистам опасность, и не только в союзе с французами были страшны индейские племена. Уступая свои земли ненавистным пришельцам, медленно отступая с востока на запад, испытывая часто зверскую жестокость со стороны колонистов (в этом отношении англичане мало чем отличались от голландцев, о которых кое-что уже рассказано выше), индейцы время от времени восставали против колонистов, тут белым иногда приходилось весьма круто, и без помощи метрополии они чувствовали себя крайне тревожно.

Так было, например, во время одного из самых крупных восстаний американских индейцев против английских колонистов, какие только знает история Америки, я имею в виду разразившуюся в конце XVII столетия «войну Филиппа».

Началось это восстание среди одного из могиканских племен, обитавших недалеко от Плимута, в Новой Англии, и началось из-за той главной причины, которая вызывала и поддерживала ненависть индейцев к колонистам, — из-за земли, которую английские пришельцы без тени права или основания отнимали у индейцев. Кое-где, заметим, обращая индейцев в христианство, колонисты великодушно давали каждому новообращенному 300 акров земли (из ограбленных у тех же индейцев земельных фондов) с тем условием, что пока индеец будет пребывать в свете христианской истины, 300 акров останутся при нем, а чуть только вздумает вернуться в идолопоклонство, 300 акров будут отняты. Нечего и говорить, что эта смесь ханжеского лицемерия с откровенным грабежом не умиротворяла, а еще более раздражала индейцев.

В 1662 г. вождем одного из индейских племен (вампаноагов) стал могиканин Филипп. Тотчас после провозглашения вождем он был приглашен в город Плимут, где ему приказали подписать бумагу, в которой он признавал себя подданным английского короля. Филипп хоть и подписал бумагу, но затаил упорную ненависть к англичанам. Его племя жило в непосредственном соприкосновении с колонистами, и Филипп желал не только предохранить свою землю от захвата, но и вернуть то, что уже было занято колонистами. До англичан стали доходить слухи о том, что он тайно сносится с голландцами и с французами и замышляет истребление английских колонистов. Его под конвоем вытребовали

для объяснения в город Плимут. Он оправдался, но продолжал готовить восстание.

В 1675 г. ему удалось заключить союз еще с двумя племенами и начать вооруженную борьбу.

Всего белого населения в Новой Англии в момент начала восстания Филиппа было 80 тыс. человек, из которых способных носить оружие было 16 тыс.

Индейцев же, восставших в этой местности, насчитывалось больше 10 тыс., впрочем, цифра эта крайне малообоснованна.

Началась упорная война. Вооруженные отряды индейцев бродили по равнинам Массачусетса, Коннектикута, бассейна реки Гудзон, и разбросанные в этих пустынных местах поселения и усадьбы колонистов очутились под непосредственным ударом. Некоторые поселенцы погибли, другие успели бежать с семьями в Бостон, Плимут, Гартфорд и другие городки. Отсутствие дорог, громадность расстояний, трудность разведочной службы — все это страшно осложняло положение англичан. Филипп оказался превосходным организатором и искусным вождем. Англичане дей-ствовали короткими набегами на его территорию, и он поступал так же по отношению к английской территории. Тыл у него был обеспечен беспредельными пространствами на западе и юго-западе. Он упорно не выпускал военной инициативы из своих рук и не дозволял англичанам никаких планомерных стратегических общих движений, они только отражали его удары.

В июне 1675 г. Филипп напал на город Суенси и чуть не взял его штурмом.

Городки Мидлборо и Дартмут подверглись нападению и были разграблены. Отряд за отрядом высылался против Филиппа, но индейский вождь был неуловим, он являлся там, где его не ждали, и ускользал из самого тесного окружения. Его агенты и эмиссары поднимали против англичан новые и новые племена. В середине июля 1675 г. подвергся нападению и разграблению город Мендон. Отдельные усадьбы колонистов сжигались одна за другой. К не-счастью для восставших, некоторые племена, соблазненные обе-щаниями, либо оставались нейтральными, либо даже оказывали англичанам некоторую помощь. Однако англичане не имели осно-вания слишком доверять этим своим индейским союзникам: при каждом слухе о новых успехах Филиппа они готовы были пере-бежать на его сторону.

241

Е. В. Тарле

Восстание разгоралось. В сентябре 1675 г. Филипп напал на город Дирфельд и овладел им, так что все спасшиеся жители заперлись и были осаждены в трех забаррикадированных домах. Пришлось в несколько городков посылать отряды для увода всех жителей, так как оборонять их все разом от внезапно всюду появляющихся инсургентов было невозможно. 18 сентября отряд капитана Леторпа, сопровождавший обоз с провиантом, подвергся нападению со стороны Филиппа и весь был истреблен, а провиант

захвачен победителями. После этого пришлось окончательно покинуть город Дирфельд на произвол судьбы. Паника овладела английскими колониями. Все более и более, как выражались колонисты, сокращалась граница (the contraction of frontier), другими словами, все более и более узкой становилась та приморская полоса, на которой были расположены колониальные поселения. В октябре индейцы сожгли часть города Спрингфилда, спасшиеся жители бежали. Филипп во главе отряда в 6 тыс. человек теснил англичан в Коннектикуте, и не было возможности его остановить. С одной стороны, английские военные начальники стремились соединить все гарнизоны, стоявшие по городам, и двинуть эту армию в центр владений Филиппа. А с другой стороны, жители городов определенно заявляли, что они бросят дома и убегут куда глаза глядят, если их лишат единственной защиты, гарнизонных солдат, стоящих у них постоем.

Воззвания военных властей (после гибели города Спрингфилда: «Настала пора, когда все частные интересы должны быть отложены в сторону во имя общественного блага») мало действовали на перепуганных колонистов, знавших, какие счеты сводит с ними Филипп. Английским отрядам приходилось иногда в зимние ночи оставаться без крова, до такой степени индейцы выжигали города, подвергавшиеся их нападению. 18 декабря 1675 г. англичане осадили индейский форт (где теперь город Норт-Кингстон в нынешнем штате Нью-Йорк, недалеко от западной границы Коннектикута). Последовал страшный штурм. Индейцы сопротивлялись с отчаянной храбростью. Но форт был взят, защитники, не успевшие бежать, перебиты, заодно англичане перебили также женщин и детей в вигвамах, находившихся под прикрытием и в ограде этого форта. У индейцев было гораздо меньше огнестрельного оружия, чем у англичан, и это-то и было причиной их поражения.

Но с индейцами вовсе не было покончено. Война продолжалась с прежней яростью со стороны индейцев, с прежним упорством со стороны англичан. Казалось, что на карту поставлено владычество белой расы в этих краях. Как было гоняться за Филиппом и его всадниками по бесконечным равнинам и лесам и в то же время охранять от его нападений беззащитные города? С начала 1676 г. Филипп появился в бассейне р. Гудзон, и на его сторону перешли новые племена. Он сжег город Ланкастер. Той же участи подверглись Седбери, Рептам, Мальборо, Провиденс, Уор- вик и ряд других поселений поменьше в колониях Массачусетс, Коннектикут, Род-Айленд, Плимут. Английские отряды, посылаемые на выручку, сбивались часто с пути, попадали в засаду и истреблялись индейцами, как был вырезан, например, отряд капи-тана Уодсуорта, поспешивший в феврале 1676 г. на выручку города Седбери. В апреле 1676 г. англичане взяли в плен и казнили индейца Канопхета, лучшего помощника Филиппа. Борьба была настолько лютой, что пленных убивали обе стороны.

Колонисты поговаривали о том, что остается покинуть страну и уходить, куда придется. Города, даже близкие к побережью, быстро пустели. Власти издали (29 февраля 1676 г.) специальный приказ, воспрещавший уход населения из городов под страхом немедленной конфискации всего имущества. Все мужское население от 16 лет было объявлено военнообязанным. Все граждане днем и ночью, чередуясь, должны были во всех городах находиться на страже.

Выручили англичан два обстоятельства. Во-первых, племя мо- гауков изменило Филиппу и заняло нейтральную позицию, во- вторых, после долгой войны индейцы крайне нуждались в провианте и ниоткуда не могли его достать. Второе обстоятельство было для Филиппа гораздо более роковым, чем первое. Его воины стали разбредаться в разные стороны в поисках пищи. В оружии он не испытывал такого недостатка, оно приходило с севера, из Канады, французские торговцы привозили военные припасы северному племени — абенакам, союзникам Филиппа в борьбе с англичанами.

Но пищи решительно нехватало у индейцев, и это спасло англичан.

В одной стычке, 12 августа 1676 г., сам Филипп пал от руки подосланного англичанами изменника, и восстание постепенно стало замирать. Конечно, и недостаток в провианте обусловливался другой, более общей причиной, — отсутствием достаточно широкой и прочной солидарности индейских племен в борьбе против общего врага.

Смерть Филиппа ускорила развязку, и англичане отныне были уже вполне уверены в победе. «Так господь сломил главу этого Левиафана и отдал ее народу, населяющему пустыню», — писал по этому случаю набожный колониальный летописец Инкриз Ме- тер. Война длилась после смерти Филиппа еще несколько месяцев, а в некоторых далеких от побережья пунктах нападения индейцев продолжались еще около двух лет, до лета 1678 г.

Те индейцы, которые были взяты в плен в эти последние месяцы войны, были не все перебиты, часть их была продана в рабство.

Индейцы были с тех пор обложены особой данью (по 5 шиллингов в год с человека), поставлены под суровый контроль, были лишены свободы передвижения, без специального разрешения властей воспрещено было продавать им оружие. Индейцы, сколько-нибудь лично скомпрометированные, подверглись вместе с семьями жестоким притеснениям.

16*

243

Так кончилось восстание Филиппа. Но бессильные возобновить опять такую грандиозную борьбу на собственный риск и страх, индейские племена английских колоний оказались в дальнейшем деятельными помощниками французов в их борьбе против Англии и ее колоний.

У колонистов еще сохранились самые свежие воспоминания о Филиппе, когда произошло, как сказано, низвержение Стюартов, и затем начались бесконечные войны против французов, а бывшие воины Филиппа и их дети стали под французское знамя. Теперь понятно, почему колонистам пришлось надолго отложить вопрос D своей политической самостоятельности, — английская защита еще долго была для них необходима.

Правда, вмешиваясь в войны европейских хищников между собой, индейцы никак не могли надеяться на полное и немедленное освобождение своей земли. Помимо прочих соображений, тут силы их нейтрализовались и терялись для дела освобождения уже потому, что одни племена становились на сторону французов, другие — на сторону англичан. Сражались они храбро, не щадя себя, не дорожа нисколько жизнью. Они в этом отношении, по- видимому, вполне были согласны со своим погибшим вождем. Уходя в 1676 г. из разгромленного им города Медфильда, Филипп оставил записку такого содержания: «Знай из этой бумаги, что индейцы, которых вы вызвали, возбудив их гнев и раздражение, будут, если вы хотите, воевать и 21 год еще... Вы должны понять, что индейцы не теряют ничего, кроме своей жизни, а вы потеряете ваши красивые дома и скот». Скорбная ирония индейского героя явилась как бы его завещанием, спустя несколько недель он был убит. А его сородичи еще долго, гораздо больше 21 года, проливали свою кровь, но под чужими знаменами, и не добились ни земли своей, ни свободы.

Утвердившись в XVII в. в Северной Америке, англичане стали теснить не только индейцев, но и своих собратьев по вере — голландцев, обосновавшихся в бассейне реки Гудзон.

До самого конца XVI в. голландцы мало думали о торговле с Индией. Но, едва освободившись от испанского владычества, они поспешили наверстать упущенное время. Корнелиус Гутман, мореход и купец, съездивший в 1596 г. на остров Суматра и вернувшийся домой, рассказал о таких чудесах и неслыханных богатствах южных земель, что голландский торговый капитал немедленно стал искать нужную организацию для эксплуатации этих стран. В 1602 г. создалась, как было сказано, голландская Ост-Индская торговая компания, которая развернула торговлю с Индией. Но на первых порах голландцы не решились предпринять решительную борьбу против португальских претензий на монополию торговли с Индией. Так же как за полвека до них англичане (и по той же самой причине), они задумывают найти свой собственный, независимый от португальцев путь в Индию и тоже через северные моря. Но они затеяли объехать с севера не Азию, а Северную Америку. И с ними случилось то же, что с англичанами. Северного пути в Индию они не открыли, но зато сделали при своей неудачной попытке важное приобретение, о котором вовсе не думали. Англичане (Ченслер с товарищами) плыли в Индию, а попали, как мы видели, в Москву к Ивану Грозному и приобрели ценнейшие торговые права и возможности в Московском царстве. И с голландцами случилось аналогичное: они тоже плыли в Индию, а попали вместо Индии в бухту Гудзон, в те места, где теперь находится Нью-Йорк.

Как ни ценили голландские купцы и другие влиятельные лица новые открытия в Северной Америке, чрезвычайно любопытно заметить, что в течение многих лет даже свалившаяся им богатая добыча не могла заставить голландскую Ост-Индскую компанию забыть, что все-таки главная цель, для которой была снаряжена экспедиция Гудзона, оставалась недостигнутой, путь в Индию через северный проход из Атлантического океана в Тихий не был открыт.

Следует заметить, что существовала большая разница между колонизацией голландской и колонизацией английской, если взять для сравнений общую почву — Северную Америку.

Вест-Индская голландская торговая компания посылала свои суда в Северную Америку, забирала там мясо, соленую рыбу, еще кое-какие продукты, оставляя мануфактуру и продукты Ост-Индии и островов Южной Азии. Для торговли и для поисков новых и новых продуктов ей нужны были люди, нужны были торговые фактории и стоянки. Эта богатейшая компания должна была заманивать и упрашивать голландских граждан в начале XVII в., чтобы они согласились служить в ее североамериканских конторах.

Голландская торговля и промышленность достигла уже небывалого процветания и с каждым десятилетием принимала все более грандиозные размеры. Для людей, склонных к коммерческим авантюрам и спекуляциям, гораздо проще и приятнее было отправиться на восток, на великолепные «лряные» Молуккские острова, откуда голландцы только что успели выгнать португальцев, или на Яву или Суматру, или в голландские фактории на побережье Индостана. Голландская земля кормила, и кормила обильно, рабочие руки быть может нигде в тогдашней Европе не расценивались (относительно) так высоко, как в Голландии. После освобождения от испанского владычества в 80-х годах XVI столетия не было никаких катастрофических явлений в политической жизни страны, которые заставляли бы бежать за море ге или иные слои населения. Поэтому численный состав населения голландских заморских колоний (даже самых богатых) вообще был очень невелик, а уж для Северной Америки и подавно охотников- переселенцев не хватало. Вест-Индская компания получила от своего правительства монопольное право заселения и торговли с новой колонией. Но никто этой монополии и не думал оспаривать.

Совсем другое дело было в Англии. Английская торговля начала XVII в. по своим размерам не шла и в сравнение с голландской. Экономический процесс, происходивший в Англии, сталкивал с насиженных мест целые слои земледельческого населения, пролетаризация части городского населения уже в течение всего XVI в. бросалась в глаза иностранным наблюдателям. Политические потрясения, вызванные давно подготовлявшимися социально-экономическими сдвигами, вызвали с своей стороны быстрое усиление эмиграционной волны. Тысячами и тысячами англичане, шотландцы, позже ирландцы стремились искать работу (а иногда и спасения жизни) за океаном.

Для голландцев переселение в Северную Америку означало выгодную, долговременную, в самом худшем случае пожизненную командировку с торговыми целями. Если даже придется скоротать в Новом Амстердаме весь век, зато дети с нажитым капиталом вернутся в настоящий Амстердам. Для англичанина переезд через океан знаменовал полный разрыв с прежней жизнью, разлуку навеки. Его никто не командировал, ниоткуда никакой поддержки он уже ждать не мог, и ехал он не торговать, а обрабатывать землю и разводить молочный и убойный скот. Ехал навсегда, разрывая все связи с Англией, кроме согласия признавать новые места, где он поселится, частью английских владений. Это ему было нужно для защиты от французов, испанцев, индейцев.

С тех пор как англичанин Генри Гудзон, капитан голландского корабля, нашел в 1609 г. при безуспешных стараниях объехать Америку с севера устье большой реки, названной его именем, голландская Ост-Индская компания твердо решила основать там колонию. Колония в этих пустынных местах была формально основана в 1614 г., а с 1 января 1615 г. уже была официально названа Новыми Нидерландами. Но Ост-Индская компания скоро должна была уступить место новой, Вест-Индской (голландской) компании, которая с 1621 г. взяла в свое монопольное владение всю торговлю голландских поселений в Новом Свете. Еще в 1612 г. на отрезке земли между рекой Гудзоном, с одной стороны, Во-сточной рекой, с другой стороны, океаном, с третьей стороны, т. е. на островке, который у индейцев назывался Манхаттан, голландцы построили первые срубы, в которых поселились. Это и был зародыш города Нью-Йорка. Только через 14 лет после основания поселения остров Манхаттан был «куплен» у ирокезов, владевших им, голландской Вест-Индской компанией. О «покупке» можно говорить лишь в крайне условном смысле, как о всех таких «покупках», совершенных голландцами, англичанами и французами на севере Америки в те времена, когда колонисты еще не вполне были уверены в окончательном, подавляющем своем превосходстве и когда, поэтому, они предпочитали поддерживать до поры до времени мирные отношения с местными жителями и свои захваты прикрывать видимостью «добровольных» торговых сделок и юри-дических актов.

При этих «покупках» племя, «уступавшее» свою землю, получало, например, за территорию нынешнего города Нью-Йорка бусы, несколько ружей, порох, несколько бочонков водки, несколько штук шерстяной и полотняной материи, немного кожаных изделий и т. п.

«Купив» остров Манхаттан, голландцы и стоявшее за нйми правление Вест-Индской компании сразу увидели, какое золотое дно им досталось. Плодородная земля, превосходный, мягкий, умеренный климат с долгой и теплой весной и осенью, невиданное обилие рыбы, и морской и речной (в двух громадных речных рукавах, омывающих остров), прекрасная глубокая и очень защищенная бухта — все это делало из Манхаттана именно такое место, где мог при благоприятных условиях развиваться второй на земном шаре по своим размерам торговый порт. Этот голландский поселок Новый Амстердам оставался в руках Нидерландов всего 50 с небольшим лет. Окруженный со всех сторон англосаксонскими колонистами, он должен был рано или поздно попасть в их руки.

В начале XVII столетия, когда голландцы стали селиться в стране, которую они назвали Новой Голландией, они застали там несколько индейских федераций — мангаттанов, ваннингов, монтауков, бывших в тесной родственной связи с племенем могикан, уже исчезавшим в XVIII в., но в XVII в. еще довольно сильным; отмечу, что, например, в 1637 г. могикане утвердили на довольно продолжительное время свою власть над всеми племенами края.

Европейцы, как мы уже отмечали, принялись за дело истребления индейцев в Северной Америке с такой же энергией и таким же варварством, как и в южной части Американского континента. Голландцы в этом отношении ни в малейшей степени не уступали испанцам, португальцам или французам.

Вот, например, бытовая картинка, нарисованная очевидцем одного из таких планомерных избиений, организованных губернатором голландской колонии Кифтом в ночь на 25 февраля 1643 г. Он дал секретное распоряжение внезапно напасть на мангаттанов, совершенно мирно проживавших в двух больших поселках рядом с голландцами. Перебить их он решил без малейшей вины и повода с их стороны; и это обстоятельство именно и облегчило «операцию», так как индейцы никак не могли предвидеть ничего дурного, не чувствуя за собой никаких проступков против белых. По внезапному сигналу среди глубокой ночи началось избиение спящих.

«Дети были отрываемы от груди матерей, и на глазах родителей их разрезали на куски и бросали в огонь... Некоторых грудных детей привязывали к небольшим доскам, и затем их резали, кололи, пронзали и ужасающе умертвляли так, что каменное сердце тронулось бы. Некоторых бросали в реку, а когда матери и отцы пытались спасти их, солдаты не позволяли им выйти на берег, а топили их вместе с их детьми, старых хилых людей топили также.

«Некоторые, успевшие ночью бежать, потом возвращались, иные приползали с обрубленной рукой, иные с вываливающимися внутренностями. Натешившись над ними, убивали и их.

«После этого подвига солдаты были вознаграждены за свои заслуги и директор [губернатор колонии] Кифт благодарил их, пожимая им руки и поздравляя их».

Это пишет голландец-очевидец, в общем весьма «патриотически- колониально» настроенный. Но и ему разрезывание детей на глазах родителей показалось все же несколько излишней мерой со стороны голландских воинов, на которых возложена была очередная задача статистического характера, — выведение в расход части индейского населения колонии.3

Подобные зверства, периодически повторявшиеся, убедили в конце концов местные племена в том, что единственным спасением является самая ожесточенная борьба или бесследное исчезновение, уход на дальний запад. Иногда восстания индейских федераций кончались истреблением части колонистов и бегством оставшихся в живых под защиту укреплений и войск Нового Амстердама.

Но ни разу не удалось индейцам взять город и покончить с голландцами, их победы оказывались лишь временными и влекли за собой новые свирепые репрессии.

Несчастье аборигенов заключалось в их бесконечных взаимных раздорах из-за земель, из-за пастбищ, из-за угона скота и т. д. Голландцы, истребляя самыми злодейскими способами мангатта- нов, могикан, в то же время поддерживали весьма дружеские отно-шения с ирокезами, жившими несколько поодаль к северу и к за-паду, и эта дружба с ирокезами очень помогала им.

Вытеснив из этой страны голландцев, англичане в свою очередь также завели дружбу с ирокезами, чтобы использовать их в борьбе против французов и чтобы воспрепятствовать упрочению французского владычества в Канаде.

Ирокезы действительно очень помогли англичанам в 1756— 1763 гг. выгнать из Канады французов, а в 1776 и следующих годах — бороться против восставших колонистов. Ирокезские вожди недоумевали: англичане воюют против англичан? На чью же сторону стать? Почему ирокезы в канадской войне стали на сторону англичан против французов, это понятно: французы заняли именно их землю, и англичане явились союзниками против общего врага. Но во время войны восставших соединенных провинций (а с 1776 г. Соединенных Штатов) против Англии вопрос был сложнее. Часть индейцев осталась фактически нейтральной, дру-гая же часть сражалась на стороне англичан против колонистов. Политический инстинкт индейцев в этом случае подсказывал им, что англичане, живущие за океаном, все же не тдк опасны, как

и* f ft +uu ^tw*,

и faff+fCfj^ Jut*

уХль+ft . ^

факсимиле рукописи E. В. Тарле.

главные, непосредственные их враги, как те же англичане, которые называются колонистами и которые живут на земле, отнятой у них и у их предков.

Уже при Кромвеле англичане сделали попытку овладеть Новым Амстердамом и всеми Новыми Нидерландами. Смерть Кромвеля и последовавшие в Англии события несколько задержали доведение предприятия до конца. Но с 1663 г., едва только Стюарты успели после реставрации осмотреться и укрепиться, начались приготовления к захвату земли. Подготовляя эту операцию, англичане, во-первых, вдохновлялись выгодным положением Нового Амстердама в глубине великолепной бухты близ устьев судоходных рек, во-вторых, их манили превосходная почва и климат страны, в-третьих, имело значение то обстоятельство, что она клином разъединяла северные английские поселения от южных и тем самым не давала возможности серьезно думать о борьбе с французами (из-за Канады, на которую давно зарились англичане),— все это делало и для колонистов-англичан и для лондонского купечества захват Новых Нидерландов делом крайне важным и нужным. Сопротивления они почти не встретили: голландцы, занятые в тот момент в других местах, не поддержали вовремя свою Вест-Индскую компанию, которой формально принадлежала эта земля. Англичане готовились осадить и штурмовать Новый Амстердам. Но жители, наперед терроризированные, прямо потребовали от голландского губернатора капитуляции. «Несчастье, горе, пожары, бесчестье женщин, убийство детей в колыбелях, словом, полное разорение и уничтожение почти 1500 невинных душ, из которых только 250 человек могут носить оружие», — вот что грозило городу в случае сопротивления. Так писали горожане в своей последней петиции, поданной губернатору Стюйвезанту. 6 сентября 1684 г. капитуляция состоялась. Страна перешла во власть англичан, и новый (английский) губернатор Ричард Найкольс торжественно переименовал Новый Амстердам, назвав его Нью-Йорком.

Собственно, борьба между Англией и Голландией вовсе еще не кончилась в этот период, и только в XVIII столетии англичанам удалось окончательно превратить Голландию из первостепенной державы во второстепенную. Но приобретение Нью-Йорка, которому суждено было, по его географическому и экономическому положению, стать вторым на земном шаре (после Лондона) торговым портом, приобретение всей обширной страны, теперь входящей в штат Нью-Йорк, было колоссальным приращением английского колониального могущества.

Нельзя, однако, представлять себе дело так, что Северную Америку англичане до конца XVIII столетия не только планомерно изучили, но хотя бы произвели самые общие первоначальные разведки. В этой связи любопытно иметь в виду предысторию Луизианы, приобретенной потомками английских колонистов лишь в XIX в. Достаточно сказать, что хотя впервые европейский путе- шественник (испанец Фернандо де Комо) нашел устье Миссисипи еще в 1541 г., а французы из своих канадских владений пробрались к верхнему течению реки в 1673 г., но лишь в 1682 г. французы (под начальством Ласалля) совершили первый рейс по реке и объявили весь бассейн реки, сколько глаз хватал (благо некому было спорить, индейцы в счет не шли), собственностью его величества христианнейшего короля Франции Людовика XIV. Только с начала XVIII в. французы (в очень малом количестве) стали основывать поселки на этой колоссальной территории, не имевшей еще никаких точных границ. Но никаких прочных корней это французское расселение не пустило. На некоторое время дело эксплуатации этого далекого и неведомого приобретения «взяла на себя» французская Западная компания, организованная в 1717 г. знаменитым Джоном Лоу, шотландским экономистом и биржевым спекулянтом, который прибыл в Париж в эпоху регентства Филиппа Орлеанского (в малолетство короля Людовика XV) и пользовался полным покровительством регента. Биржевой ажиотаж, возникший в связи с фантастическими спекуляциями Джона Лоу и вконец разоривший тысячи и тысячи семейств, был одним из явлений, сильно способствовавших подрыву престижа французского абсолютизма еще задолго до революции. Западную компанию Джон Лоу превратил в Индийскую компанию для эксплуатации не только Луизианы, но Канады и даже азиатских владений Франции. Крах и бегство Джона Лоу в декабре 1720 г. положили конец фантастическим мечтам об извлечении волшебных богатств из этого далекого края. Но все-таки кое-что перепало и Луизиане. В 1718 г. был основан на берегах Миссисипи город Новый Орлеан, и тогда же прибыло несколько партий переселенцев из Франции с оружием и припасами, а затем тотчас же для услуг и нужных работ в поле новым колонистам доставили больше тысячи негров- рабов. Возникло плантационное хозяйство, но все это прививалось на девственной, богатейшей почве медленно, и французская колония была ничтожна. В эпоху Семилетней войны французское пра-вительство, не задумываясь, за выгодную компенсацию уступило свои права на Луизиану испанцам. А в конце Семилетней войны, по миру 1763 г., вся восточная (к востоку от реки Миссисипи) часть Луизианы отошла к англичанам, западная осталась до поры до времени за испанцами.

В 1759 г., когда Квебек был взят англичанами и стало ясно, что французы потеряли не только этот город, но всю Канаду, у французского министра иностранных дел явилась мысль переселить канадских французских колонистов на берега Миссисипи, сделать город Новый Орлеан центром французской торговли с индейскими племенами, передвинуть сюда центр торговли меховыми товарами и тут создать новый противовес английскому могуществу. Но ничего из этого не вышло, так как неудачный для французов и испанцев исход Семилетней войны в Европе значи- тельно ослабил их позиции также и в этой части Американского континента.

При освобождении североамериканских колоний от английского господства это восточное побережье Миссисипи вошло в состав нового государства — Соединенных Штатов, а западная Луизиана, находившаяся, как сказано, с 1763 г. в руках испанцев, была в октябре 1800 г., по требованию Наполеона, возвращена французам. Но далекая, наглухо отрезанная от Франции страна не могла долго и успешно защищаться французами в случае любой войны с Соединенными Штатами. Наполеон поэтому благосклонно отнесся к предложению американцев купить у него Луизиану. Переговоры начались в 1802 г. в Париже между министром иностранных дел Наполеона князем Талейраном и американскими уполномоченными Левингстоном и Монро. Обильные взятки, полученные Талейраном от американцев, ускорили дело, в мае 1803 г. Луизиана была продана Соединенным Штатам за 60 млн франков золотом.

Вернемся теперь к тем 13 североамериканским колониям Англии, которые подняли против нее знамя восстания и отложились от нее революционным путем в 70-х годах XVIII столетия.

В XVII столетии в этих колониях города основывались быстро и так же быстро росли. Но до первых десятилетий включительно большинство этих городов было большими укрепленными селами, и лишь немногие в самом деле походили на тогдашние средней руки европейские города. Нью-Йорк (в штате того же имени), Филадельфия (в штате Пенсильвания), Бостон (в штате Массачусетс), Чарльстон (в Южной Каролине), Ричмонд (в штате Виргиния) — вот немногие городские центры покрупнее в необъятной стране, занятой 13 колониями Англии.

В мою задачу не входит, конечно, история этой страны с того времени, как она перестала быть конгломератом английских колоний и превратилась в самостоятельное государство — в республику Соединенных Штатов. Переходя в заключение данного очерка к характеристике аграрного строя колоний, я имею в виду исключительно те отношения, которые сложились в колониях до начала последней четверти XVIII в. Данные об этом предмете довольно скудны, и исследователи обыкновенно спешат перейти к концу XVIII и началу XIX в., где документация гораздо больше, яснее и достовернее.f

Вопрос о том, существовали ли в английских североамериканских колониях отношения феодального типа, разрешен большинством ученых (но не всеми) отрицательно, но еще нуждается в монографических исследованиях. Тут не только колония на колонию не походила, но и одна часть колонии ни по почвенным, ни по ирригационным, ни даже иной раз по климатическим условиям не походила на другую часть.

Да и хартии, или «патенты», на владение этими «свободными» (т. е. отнимаемыми у индейцев) землями давались английскими королями не на одинаковых условиях, и собственники (the proprietors) колоний располагали неодинаковыми капиталами и неодинаково хотели и могли организовать эксплуатацию пожалованной им земли. Но никак не приходится отрицать, что попытки (и вполне сознательные) наладить феодальные отношения в девственной стране предпринимались, и если они не удались и не принялись на американской почве, то не вследствие недостатка усердия к насаждению этих форм, а по другим, объективным и непреоборимым причинам. Собственники колоний непрочь были в иных случаях всерьез смотреть на пожалованное поместье, как смотрел в свое время на свой лен какой-нибудь дружинник Вильгельма Завоевателя, а на тех колонистов-переселенцев, которым он позволил селиться на своей земле, — как на «вассалов». Но прежде всего он забывал, что его «лен» превосходил иногда размерами всю Англию и что не только «вассал» может в любой момент уйти и фактически завладеть (без малейших «сеньориальных» обязательств и повинностей) обширным участком на свободных, пустынных, никем из европейцев не занятых землях, но может сделать это, даже не выходя из пределов этой самой «пожалованной» ему «лендлордом» колонии, и «лендлорд» годами может даже и не подозревать об этом.

Скваттерство, произвольный захват участков такими переселенцами, которые предпочитали быть свободными хуторянами, в корне разрушило бы феодальные отношения, если бы даже они где-нибудь, в том или ином углу 13 колоний могли сложиться в нечто цельное и длительное.

В этом кратком обзоре я не могу подробно останавливаться на самих попытках ввести феодальные отношения — попытках, любопытных в бытовом отношении, как бы малоосуществимы они ни оказались. Но об одном случае упомянуть все-таки стоит, поскольку он касается интересующего нас сейчас вопроса о рабстве в английских колониях.

Когда в 1663 г., как упомянуто выше, король Карл II пожаловал большую территорию (Каролину) компании из восьми сановников и владельцев капитала, то в их числе оказался лорд Эшли. Частным секретарем лорда Эшли (впоследствии получившим титул графа Шефтсбери) был знаменитый философ и политический мыслитель Джон Локк. Он-то по поручению .лорда Эшли и сочинил идеальную конституцию для Каролины. Дело было в 1667 г., значит, за 22 года с лишком до появления прославившего Локка «Опыта о человеческом разуме» и задолго до выработки и первого формулирования идей, легших в основу «Трактата о гражданском правлении». Локк, один из родоначальников теории новейшего (буржуазного) периода конституционализма, ранний предшественник Монтескье и Бенжамена Констана, является тут, в 1667 г., в качестве колониального законодателя совершенно определенным насадителем феодализма.

По его плану вся Каролина (она еще тогда не разделилась на Северную и Южную) делится на графства, каждое графство — на 8 сеньорий, 8 бароний и 24 колонии, причем каждая из этих 24 колоний должна иметь 12 тыс. акров земли. Сеньории отдаются в пожизненное и наследственное владение восьми собственникам Каролины, которым ее отдал Карл II. Таким образом, в каждом графстве, сколько бы их ни образовалось на этой необъятной территории, все восемь собственников обладают земельным имуществом— сеньорией. Что касается баронств, то они даются в качестве лена от восьми сеньоров знатным лицам — nobility, а участки 24 колоний — переселенцам попроще, хуторянам, фермерам, которые будут работать на участках, платя за них сеньорам плодами своего труда.

Кроме этих свободных людей, Локк предусматривает в Каролине и рабство, рабами будут и негры, и белые люди. Белые, обращенные по тем или иным причинам в рабство, остаются в рабстве определенное количество лет и потом освобождаются. Негры пребывают в пожизненном и наследственном рабстве.

Политическое управление находится в руках восьми собственников Каролины, причем каждый из них является главою особого ведомства, так сказать, пожизненным и наследственным министром (не сменяемым по воле населения). Но есть и парламент. Этот парламент состоит из собственников, из знатных людей и представителей, избранных свободными колонистами, весьма неясно, как этот парламент (одна палата) законодательствует рядом с пожизненными восемью правителями, ни от кого не зависящими и заседающими тут же, в этом однопалатном парламенте.

Вся эта локковская конституция, придуманная для Каролины, была «дарована» собственниками, но никогда в действие не вошла, да и не могла войти в колонии, где на огромной территории, превышавшей треть Англии (даже если считать сколько-нибудь известные части ее), насчитывалось в первые десятилетия несколько тысяч человек и где не люди искали землю, а земля нуждалась в людях, как выражались тогдашние американские проповедники.

Эта попытка провалилась, как еще за 35 лет до этого провалилась попытка лорда Балтимора в Мериленде ввести феодальный строй, как провалились длительные попытки высших кругов голландской Ост-Индской компании сделать то же самое в бассейне реки Гудзон, — попытки, от которых не сразу хотели отказаться англичане после завоевания Нового Амстердама и превращения его в Нью-Йорк.

Свободные колонисты искали (и в изобилии находили) участки земли, ни от кого не зависимые; несвободные, осужденные, ссыльные, отданные в рабство на срок разбегались с тех мест, к которым их прикрепляли, да и было их слишком мало, чтобы на их труде можно было прочно основать феодально окрашенную систему аграрных отношений в огромных по размерам колониях, даже если бы они и не разбегались. «Оброк» держался недолго даже там, где он был, он обращался в арендные отношения (там, где почему-либо колонист не предпочел уйти вообще в другое место), а аренда переходила в собственность. Попытки собственников колоний, или их представителей, или просто крупных землевладельцев удержать силой свободных колонистов на земле или противиться самочинному захвату ими новых земельных участков приводили к побоищам, в которых побитыми оказывались не колонисты. По крайней мере я не мог найти ни одного случая, когда желавшие уйти колонисты были силой водворены на место или скваттеры были согнаны надолго с участков, захваченных ими без всяких грамот и разрешений.

Не побоище, а настоящее восстание (и восстание длительное) разразилось уже в самом конце занимающего нас отрезка времени, за 10 лет до начала североамериканской войны за независимость. Случалось это там и тогда, где и когда колонистам-арендаторам в самом деле стало затруднительным уходить со своих участков. Дело в том, что королевским указом (Георга III) 1763 г. воспрещено было переселение за Аллеганский горный хребет. Так как дело шло о борьбе между Англией и Испанией за влияние на местные племена, кочующие между Миссисипи и Аллеганским хребтом, то решено было не раздражать индейцев, живущих к западу от Аллеганских гор, новыми захватами. Этим прежде всего и было вызвано упомянутое воспрещение. Было ли при этом пущено в ход влияние крупных землевладельцев на губернатора Северной Каролины Трайона и насколько участвовало в обострении дела беспардонное грабительство взяточника и вора губернаторского секретаря Фаннинга, — это вопросы, которые мы тут оставляем в стороне, но отметим только, что землевладельцы были в восторге от воспрещения переселений на запад.

Тогда колонисты-арендаторы восстали. Это произошло в 1769 г. Масса арендаторов численностью около 5 тыс. человек собралась близ городка Ралея (в Северной Каролине), разгромила дом ненавистного Фаннинга и избила нескольких чиновников. Губернатор Трайон выслал на усмирение отряд, который перебил насмерть и поранил несколько сот человек и рассеял собравшихся. Но движение этим не кончилось. Восставшие называли себя устроителями — the regulators. Переводить это слово как уравнители нельзя, потому что его смысл совсем другой. Уравнители — levellers. В данном случае термин regulators следует перевести словом устроитель. Если бы было по-русски слово упорядочиватель, это было бы еще точнее.

Крестьяне-арендаторы Северной Каролины вовсе не восстали для уравнения земельных участков, они требовали упорядочения положения приведением в ясность вопроса о своем праве пере- селиться на запад и вопроса о беззаконных поборах. Движение продолжалось и обострялось еще и еще несколько раз (в 1771 — 1773 гг.). И не только в Северной Каролине, но и во всех сопредельных с Аллеганским хребтом колониях, и в Виргинии, и в Южной Каролине, и в Пенсильвании — всюду происходили столкновения между переселенцами на запад и королевской стражей, противившейся этому.

Только американская революция (уже в самые первые времена, в 1774—1776 гг.) покончила с этим воспрещением.

В заключение отметим, что даже в Северной Каролине в эти самые годы запрета (1763—1774) крестьяне вовсе не оставались там, где не хотели остаться: их поворачивали от Аллеганских гор, но они шли на юг, на север и все-таки уходили оттуда, откуда хотели уйти.

Дальнейшее развитие аграрных отношений в североамериканских колониях (в связи с государственным фондом или «общественными землями», образованными уже в период революции 1774—1783 гг.) выходит из пределов моей темы. Это уже касается аграрной истории Соединенных Штатов.

<< | >>
Источник: Е.В.ТАРЛЕ. ОЧЕРКИ ИСТОРИИ КОЛОНИАЛЬНОЙ политики ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКИХ ГОСУДАРСТВ( конец XV-начало XIX В. ). 1965

Еще по теме ОЧЕРК ДЕВЯТЫЙ:

  1. IV. Состояние науки уголовного права к началу шестидесятых годов XIX в.
  2. Натуральная школа и проза начала 1850 х гг.
  3. ОЧЕРК ДЕВЯТЫЙ
  4. ПРИЛОЖЕНИЯ
  5.   [ЛЮДВИГ ФЕЙЕРБАХ. ИСТОРИЧЕСКИЙ ЭТЮД] 1868 
  6. Очерк 4. «Призвание» или «завоевание»: к вопросу о природе «варяжской дани»
  7. БОРЬБА ПАРТИЙ ВО ФРАНЦИИ ПРИ ЛЮДОВИКЕ XVIII И КАРЛЕ X
  8. «ОЧЕРКИ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИИ (ПО МИЛЛЮ)»
  9. ЯЗЫК ХУДОЖЕСТВЕННОГО ПРОИЗВЕДЕНИ
  10. ИЗВЛЕЧЕНИЕ ИЗ «ЭТНОГРАФИЧЕСКОГО ОЧЕРКАЧЕРКЕССКОГО НАРОДА», СОСТАВЛЕННОГО ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА ПОЛКОВНИКОМ БАРОНОМ СТАЛЕМ B 1849 ГОДУ
- Археология - Великая Отечественная Война (1941 - 1945 гг.) - Всемирная история - Вторая мировая война - Древняя Русь - Историография и источниковедение России - Историография и источниковедение стран Европы и Америки - Историография и источниковедение Украины - Историография, источниковедение - История Австралии и Океании - История аланов - История варварских народов - История Византии - История Грузии - История Древнего Востока - История Древнего Рима - История Древней Греции - История Казахстана - История Крыма - История науки и техники - История Новейшего времени - История Нового времени - История первобытного общества - История Р. Беларусь - История России - История рыцарства - История средних веков - История стран Азии и Африки - История стран Европы и Америки - Історія України - Методы исторического исследования - Музееведение - Новейшая история России - ОГЭ - Первая мировая война - Ранний железный век - Ранняя история индоевропейцев - Советская Украина - Украина в XVI - XVIII вв - Украина в составе Российской и Австрийской империй - Україна в середні століття (VII-XV ст.) - Энеолит и бронзовый век - Этнография и этнология -