Основатели славянофильства А. с. Хомяков и И. в. Киреевский

Хомяков Алексей Степанович родился в 1804 году в Москве, в родовитой дворянской семье. Мать воспитала его в строгой преданности основам православной церкви и национальным началам жизни.

Xомяков участвовал в русско-турецкой войне 1828-1829 годов, проявив в боях незаурядное мужество, и получил за храбрость орден св. Анны с бантом.

В тридцатые годы складывается теория славянофильства — и Xомякову принадлежит важнейшая роль в ее разработке. Члены кружка, которые взялись за это дело, в начале тридцатых годов были, по словам Кошелева, «ярыми западниками, и Xомяков почти один отстаивал необходимость для каждого народа самобытного развития, значение веры в человеческом душевном и нравственном быту и превосходство нашей церкви над учениями католичества и протестантства». И. В. Киреевский перешел к славянофильским взглядам под большим влиянием Xомякова. После закрытия «Европейца» (см. ниже) происходит тесное сближение Киреевского с Xомяковым, начинается совместная работа над разработкой системы, вербуются прозелиты (Д. А. Валуев, А. Н. Попов, позже К. С. Аксаков и Ю. Самарин). В стихотворениях Xомякова тридцатых годов имеются налицо все элементы славянофильской теории: вера в гибель Запада и будущее России («Ложится тьма густая на дальнем Западе, стране святых чудес... Век прошел и мертвенным покровом задернут Запад весь. Там будет мрак глубок... Услышь же глас судьбы, воспрянь в сиянье новом, проснися, дремлющий Восток»... «И другой стране смиренной, полной веры и чудес (то есть России), — Бог отдаст судьбу вселенной, гром земли и глас небес»), убеждение в самобытности и ценности русских начал и т. д. В своих стихах Xомяков всегда отводил много места славянству и его будущему: его поэзия даже называется «поэзией славянства». Еще в 1831 году Xомяков в оде по поводу польского мятежа рисовал картину будущего: «гордо над вселенной, до свода синего небес орлы славянские взлетают широким дерзостным крылом, но мощную главу склоняют пред старшим — Северным Орлом. Их тверд союз, горят перуны, закон их властен над землей, и будущих Баянов струны поют согласье и покой!...»

К концу тридцатых годов Xомяков по настоянию своих юных друзей Д. А. Валуева и А. Н. Попова начал заносить на бумагу свои «Мысли о всеобщей истории», где ставил своей задачей собственно не историю, а схему, которая охватывала бы жизнь всех племен земного шара и рассматривала бы исторический процесс с точки зрения внутренних сил, его обусловливающих, главным образом — религии.

Хомяков уделял много внимания проблемам народного воспитания, четко отделяя просвещение от голой науки: «Просвещение не есть только свод и собрание положительных знаний: оно глубже и шире такого тесного определения. Истинное просвещение есть разумное просветление всего духовного состава в человеке или народе. Оно может соединяться с наукою, ибо наука есть одно из его явлений, но оно сильно и без наукообразного знания; наука же (одностороннее его развитие) бессильна и ничтожна без него».

Первым публичным выступлением Хомякова с изложением основ славянофильских воззрений стала его статья (точнее, реферат) «О старом и новом», которая ниже разбирается подробно. Этот доклад был прочитан в доме И.В. Киреевского в 1839 году.

В начале сороковых годов славянофильская доктрина получает выработанный и стройный вид во время споров с западниками (Герценом, Грановским и др.) в салонах Елагиной и Свербеевых. В этих спорах главную роль среди славянофилов играл Хомяков. Обладая огромной эрудицией, особенно в сфере церковной истории и богословия, и необыкновенными диалектическими способностями, он был опасным противником западников. И до конца своих дней он развивал и отстаивал в нескончаемых спорах свои славянофильские убеждения.

В 1854 году, во время Крымской войны, Хомяков написал свое знаменитое стихотворение «Россия», вызвавшее бурю гнева в правительственных кругах, в дворянском обществе, в среде консервативных литераторов. Он писал, что в Дворянском клубе его назвали изменником родины, подкупленным англичанами. Причиной для подобных обвинений стало то, что Хомяков, высоко оценивая достоинства родной страны и выражая веру в ее избрание свыше, осмелился обнажить в ее жизни глубокие общественные язвы.

Когда славянофилы в 1856 году получили возможность издавать журнал «Русская беседа», Хомяков был одним из тех, кто финансировал издание, деятельным сотрудником и духовным руководителем журнала. Многие редакционные статьи, в том числе и предисловие к журналу, излагавшее его credo, принадлежат Хомякову.

В последние годы своей жизни Хомяков принял деятельное участие в восстановлении «Общества любителей российской словесности при Московском университете» и был избран его председателем.

Объединение славянофильских начал происходило на почве богословия и своеобразной философии. Философия Хомякова ближайшим образом примыкает к Киреевскому, но богословие — та специальная область, единственным представителем которой был Хомяков, являвшийся среди славянофилов верховным авторитетом по вопросам веры. Особенно занимали его вопросы об отношении веры к знанию и о положении православия среди других исповеданий. С особенной обстоятельностью рассмотрено православие в его отношениях к католичеству и протестантству в трех брошюрах Хомякова, вышедших по-французски за границей в 1853, 1855 и 1858 годах под общим заглавием «Несколько слов православного христианина о западных вероисповеданиях». Хомякову принадлежит перевод посланий апостола Павла к Галатам и к Ефесянам. Последо - ватели Хомякова приписывают его богословским трудам огромное значение и готовы признавать его «отцом церкви». Представители официальной науки расходятся в их оценке. Центральным пунктом теологии Хомякова является выяснение идеи церкви. Рассматривая церковь как живой организм любви и истины, Хомяков говорит: «Церковь не в более или менее значительном числе верующих, даже не в видимом собрании верующих, но в духовной связи, их объединяющей». Полнейшая свобода исследования предоставляется членам церкви, и только начало деятельной любви обеспечивает ее единство.

Свои философские воззрения Хомяков не успел выразить с той полнотой, с какой обработана его теология. Первая философская его статья написана «По поводу отрывков, найденных в бумагах И. В. Киреевского» («Русская беседа». 1857. N° 1) и представляет реконструкцию философских взглядов Киреевского. Философская система славянофильства, построенная Хомяковым и Киреевским, еще не нашла компетентной оценки.

Особо нужно отметить еще две важных характеристики личности Хомякова.

Во-первых, он был поразительно разносторонне одаренным человеком. Трудно найти сферу, где бы он ни приложил свои знания и способности. Вот лишь краткий перечень его «специальностей». Социолог, публицист, эстетик и критик (литературный и частично художественный). Философ, автор многотомных «Записок о всемирной истории». Экономист, разрабатывавший планы уничтожения крепостного права, практик-помещик, усовершенствовавший сельскохозяйственное производство, винокурение и сахароварение. Изобретатель новой паровой машины, получивший патент в Англии, и дальнобойного ружья. Врач-гомеопат и врач, использующий средства народной медицины для борьбы с холерой. Одаренный художник, портретист и иконописец. Полиглот-лингвист; известный в свое время поэт и драматург. Выступал за отмену крепостного права, смертной казни, за введение свободы слова, печати и т.д.

Во-вторых, он был православным человеком, сознательно верующим с самого детства, в чем важную роль сыграла его мать (происходившая из рода Киреевских).

Деревенский дом Хомякова в селе Богучарово изобиловал изображениями преподобного Серафима, теми разнообразными литографическими портретами его, которые во множестве стали распространяться после его кончины в 1833 году. Хомяков посещал Саровскую Пустынь, но неизвестно, встречался ли с преподобным Серафимом Саровским.

О том, какое место в формировании православной традиции Xомяков отводил преподобному подвижнику, говорит его письмо к одному из своих единомышленников А. И. Кошелеву. Xомяков пишет, что «корень и основа наши: Кремль, Киев, Саровская Пустынь, народный быт с его песнями и обрядами и по преимуществу община сельская».

Надо было очень высоко ценить подвиги и народную славу преподобного Серафима, чтобы сопоставить Саров с Киевом и признать за ним значение корня и основы. Конечно, это сказано не в том смысле, что де сама Саровская Пустынь легла в основу народной жизни: она взята как олицетворение идеи монашеского подвижничества, столь высоко чтимого народом. Но для того, чтобы избрать именно ее, надо было иметь очень высокое мнение о том, кто ее прославил.

Киреевский Иван Васильевич родился в 1806 году в Москве, в старинной дворянской семье, и получил блестящее домашнее образование (его наставником был поэт В.А. Жуковский). Восемнадцати лет он поступил на службу в Московский главный архив Иностранной коллегии и оказался в кругу так называемых «архивных юношей» и «любомудров». Не только друзья, но и его позднейшие недоброжелатели и идейные противники признавали, что Киреевский отличался глубоким умом и душевной чистотой, благородством натуры и пониманием собственного призвания.

Убедившись в том, что ему присущ талант литератора (а об этом писали и Пушкин, и Жуковский), он отказался от службы и решил посвятить свою жизнь «просвещению народа».

Уже в 1827 году Киреевский очень определенно ставит свои жизненные цели. «Мы возвратим, — пишет он Кошелеву, — права истинной религии, изящное согласим с нравственностью, возбудим любовь к правде, глупый либерализм заменим уважением законов и чистоту жизни возвысим над чистотой слога». И средство для этой моралистической пропаганды было уже им выбрано: «Не думай, однако же, - писал он тому же Кошелеву, - чтобы я забыл, что я русский, и не считал себя обязанным действовать для блага своего Отечества. Нет! все силы мои посвящены ему. Но мне кажется, что вне службы - я могу быть ему полезнее, нежели употребляя все время на службу. Я могу быть литератором, а содействовать просвещению народа не есть ли величайшее благодеяние, которое можно ему делать?... Я... дам литературе свое направление».

Вскоре он проявил себя как проницательный литературный критик и публицист. В 23 года он печатает статью «Нечто о характере поэзии Пушкина», в которой не просто высказал свои впечатления о прочитанных произведениях поэта (чем до того пробавлялись критики, и это давало Киреевскому право заявить: «собственно разбора поэм Пушкина мы еще не имеем»). Киреевский разбирает особенности стиля и языка каждого значительного из опубликованных к тому времени произведений Пушкина. А затем он предлагает периодизацию творческого пути поэта, показывая, что время подражания, пусть и творческого, западным образцам завершилось, и Пушкин предстает уже чисто русским национальным поэтом. Поэтому Киреевского можно с полным основанием считать основоположником отечественного пушкиноведения.

Затем Киреевский пишет «Обозрение русской словесности 1829 года», заслужившее восторженную оценку у многих истинных ценителей отечественной литературы (весьма благожелательную рецензию на «Обозрение» написал Пушкин). Разбирая творчество своего друга, недавно ушедшего из жизни Дмитрия Веневитинова, Киреевский делает важное замечание о природе истинного знания: «одна любовь дает нам полное разумение». Это положение, высказанное пока вскользь, впоследствии займет видное место в его философских построениях.

Проанализировав основные новинки литературы стран Западной Европы и отметив, что там повсюду царит «застой», Киреевский делает удивительно смелый вывод: «Изо всего просвещенно - го человечества два народа не участвуют во всеобщем усыплении: два народа, молодые, свежие, цветут надеждою: это Соединенные Американские Штаты и наше отечество. Но отдаленность местная и политическая, а более всего односторонность английской образованности Соединенных Штатов всю надежду Европы переносят на Россию. Совместное действие важнейших государств Европы участвовало в образовании начала нашего просвещения, приготовило ему характер общеевропейский и вместе дало возможность будущего влияния на всю Европу. К той же цели ведут нас гибкость и переимчивость характера нашего народа, его политические интересы и самое географическое положение нашей земли. Судьба каждого из государств европейских зависит от совокупности всех других - судьба России зависит от одной России. Но судьба России заключается в ее просвещении: оно есть условие и источник всех благ. Когда же эти все блага будут нашими, мы ими поделимся с остальною Европою и весь долг наш заплатим ей сторицею»[7].

Уже здесь просматривается мысль о том, что сначала русские учились у Европы, а когда эта старушка, выражаясь современным языком и без обиняков, впала в старческий маразм, именно Россия

МИХАИЛ АНТОНОВ

предложит лекарство, которое поможет больной вернуться к активной жизни. Здесь - зародыш русской мессианской идеи, которой были привержены все славянофилы.

Между прочим, эта мысль в несколько иной форме высказывалась и Петром I, которого славянофилы в целом не жаловали. А напомнил эту его мысль именно Киреевский, но сделал это в более поздней своей работе.

В 1830 году Киреевский предпринял поездку за границу. В Германии он слушал лекции профессоров философии.

Заграничное путешествие не расширило кругозора Киреевского, за пределы университетской жизни его интересы не выходили, а в этих пределах его интересовали по преимуществу философия, богословие, отчасти история. Он познакомился лично с Гегелем и Шеллингом, но учения их или были для него не новы, или не произвели сильного впечатления. Самые сильные впечатления заграничной жизни были у обоих братьев (Ивана и Петра) чисто отрицательные. Еще из Германии Киреевский писал: «Нет на всем земном шаре народа плоше, бездушнее, тупее и досаднее немцев! Булгарин перед ними гений!»

Возвратившись на родину полным планов и воодушевления, Киреевский приступил к осуществлению своей центральной идеи - изданию собственного журнала. Преодолев все трудности, связанные с получением разрешения на новое издание, Киреевский развернул кипучую работу. Его журнал под названием «Европеец» должен был стать исключительным явлением на фоне изданий, рассчитанных преимущественно на развлечение публики. Он задумывался как трибуна всего самого передового, что появлялось в отечественной и мировой культурной жизни, чтобы любой читатель из какой-нибудь пензенской глубинки мог узнавать новейшие достижения мысли, прежде доступные только узкому кругу столичных интеллектуалов.

Киреевский пишет две большие статьи: «Девятнадцатый век» (первую часть) и «Обозрение русской словесности за 1831 год», а также несколько рецензий. Он привлек к участию в журнале Жуковского, Баратынского, Языкова, Хомякова, А. Тургенева, заручился поддержкой Пушкина.

часто в статье «Девятнадцатый век» выражение западнических мнений, которых будто бы держался Киреевский в начале 1830-х годов. Действительно, он доказывает в ней необходимость заимствовать просвещение с Запада — но (развивая свою давнюю задушевную мысль) только для того, чтобы Россия могла стать во главе человечества и приобрести всемирно-историческую роль.

Просвещение Киреевский несомненно уже понимал в это время как усвоение внешних знаний и техники; он уже собирался из русского народного характера вывести особенности русской «философии» или «любомудрия», как он потом выражался; он уже строил свое понимание русского характера и русской философии на христианском начале: в его восточной форме. Ему недоставало только берлинских лекций Шеллинга, чтобы дать своим взглядам окончательную формулировку.

Две первые продуманно и любовно составленные книжки журнала вышли в свет в 1832 году. Пушкин в письме к Киреевскому отмечал: «До сих пор журналы наши были сухи и ничтожны или дельны да сухи; «Европеец» первый соединит деятельность с заманчивостью... Ваша статья («Обозрение.»). порадовала все сердца; насилу-то дождались мы истинной критики».

Отношение Пушкина к Ивану Киреевскому вообще отличала какая-то особая нежность, и его младший друг отвечал ему тем же.

Высокую оценку главной статье журнала дал и Баратынский. По его словам, восхищение многих вызвало «Обозрение».

Киреевский подготовил третью книжку журнала, в которой было помещено окончание статьи «Девятнадцатый век». Но в Петербург поступил донос, и журнал был запрещен. По словам Бенкендорфа, сам царь нашел, что статья «Девятнадцатый век» «писана в духе самом неблагонамеренном»; «сочинитель, рассуждая будто бы о литературе, разумеет совсем иное. под словом просвещение он понимает свободу. деятельность разума означает у него революцию, а искусно отысканная середина не что иное, как конституция». В доносе на журнал по поводу «Обозрения» говорилось: автор весьма коварно насмехается над нашим правительством. Слова Киреевского об «иностранном» влиянии, которое не следует смешивать с «пристрастием к иностранцам», зачастую поверхностно образованным и чуждым русской культуре, была воспринята самим Николаем I как дерзкий выпад против видных деятелей царского правительства иностранного происхождения.

И хотя Жуковский обоснованно доказывал полную несостоятельность подобных истолкований и обвинений Киреевского в желании замаскировать философией политику, журнал окончательно прикрыли, изъяв из участия в общественной жизни честного и талантливого литератора, по сути союзника государственных начинаний в области просвещения.

«Что делать! Будем мыслить в молчании и оставим литературное поприще Полевым и Булгариным», - писал Боратынский Киреевскому после запрещения «Европейца».

История с запрещением «Европейца» произвела в обществе тяжкое впечатление.

«Киреевский, - замечает Пушкин в одном из писем, - представлен правительству сорванцом и якобинцем! Все здесь надеются, что он оправдается и что клеветники - или, по крайней мере, клевета - успокоится и будет изобличена».

Надежда Пушкина не оправдалась. Клевета легла на почву, отчасти удобренную самим правительством. Подозрение и недоверие к благородным, стремящимся приносить пользу, но «неслужащим» соотечественникам заставляет начальство III отделения прибегать к таким средствам, которые подрывали моральный авторитет государства, отталкивали от него лучших представителей народа и тем самым незаметно, но верно участвовали в расшатывании его могущества. В число неблагонадежных попал даже воспитатель царского наследника Жуковский, который, узнав о незаконной проверке его писем, сообщал А. И. Тургеневу: «Кто вверит себя почте? Что выиграли, разрушив святыню, веру и уважение к правительству! Это бесит! Как же хотят уважения к законам в частных лицах, когда правительство все беззаконие себе позволяет?»

Хотя позиция Киреевского в то время была критической, но и «западнической», о дальнейшей карьере журналиста и просветителя, о которой он так мечтал, ему пришлось забыть. Лишь заступничество Жуковского, имевшего личный доступ к императору, спасло Киреевского от ареста и ссылки. По сути, он был отлучен от журналистики на целых 12 лет, и в период до начала дискуссии между основоположниками славянофильства ему удалось напечатать всего две небольшие статьи - «О русских писательницах» и «О стихотворениях г. Языкова».

Сказалась тут и привычка к праздному препровождению времени «на диване, с трубкой и с кофе». «Жаль, — писал про братьев Киреевских Грановский, — что богатые дары природы и сведения, редкие не только в России, но и везде, гибнут в них без всякой пользы для общества».

В 1834 году Киреевский женился на Наталье Петровне Арбениной. Зиму супруги обычно проводили в Москве, лето - в родовом имении Киреевских Долбино, недалеко от города Белева, где Иван Васильевич был почетным смотрителем уездного училища. Наталья Петровна сыграла важную роль в его духовной жизни. Она была почитательницей преподобного Серафима Саровского, который исцелил ее от тяжелой болезни. После смерти преподобного она стала духовной дочерью схимника Новоспасского монастыря Филарета, с которым познакомила и мужа. Старец и Киреевский вели долгие беседы на философские и богословские темы. Эти беседы послужили для Киреевского толчком для глубокого изучения творений Отцов Церкви. «Существеннее всяких книг и всякого мышления, — писал он Кошелеву, — найти святого православного старца, который бы мог быть твоим руководителем, которому ты бы мог сообщать каждую мысль свою и услышать о ней не его мнение, более или менее умное, но суждение святых отцов».

Старец Филарет умер на руках Киреевского и завещал всю свою паству старцу Оптиной пустыни Макарию (Иванову), хорошо известному уже многим образованным московским дворянам (впоследствии его почитателем станет Гоголь).

Монастырь Оптина пустынь находился в 40 верстах от Дол- бина. Киреевский проводил здесь целые недели в философских и религиозных беседах со старцем Макарием. Киреевский помогал деньгами монастырю, в значительной мере на его средства были изданы первые печатные труды обители, начиная с жизнеописания и сочинений старца Паисия (Величковского), послуживших толчком для начала целого этапа возрождения русской религиозной мысли.

Как отмечал П. Милюков, в этот период уединения Киреевский сошелся со старцами Оптиной пустыни, последователями Паи- сия Величковского, принесшего в Россию с Афона учение восточнохристианских теоретиков мистицизма (исихазма). Для готового уже в уме Киреевского контраста между восточной и западной «формами философии» и религии (термин «любомудрие» обнимал то и другое) учение восточных отцов давало конкретное содержание. Западная форма мысли представлялась ему в виде схоластики (отвлеченноформального направления), а восточная — в виде мистики (деятельно-христианского, душевно-целостного направления). Из этой антитезы он развил потом все свое учение об особенностях национального характера и национальной истории Востока и Запада).

О трудах Киреевского, созданных уже в русле строгой православной традиции, как и о его экономических воззрениях, будет сказано ниже.

Общественное оживление 40-х годов подняло, однако, и настроение Киреевского. С возвращением Герцена из ссылки в Москву салонные споры приняли более острый характер, перешли в литературу, вызвали более резкую и точную формулировку взглядов и привели, наконец, к открытому разрыву. Киреевский опровергал Гегеля Шеллингом и, в духе последнего, противопоставил философии мысли и логики — философию чувства и веры. Первая для него исчерпывала смысл европейской жизни, вторая должна была сделаться специальным достоянием русских. Вероятно, это возобновление интереса к философии и желание разработать свою давнишнюю идею в более точной форме побудило Киреевского искать кафедры философии в Московском университете. Опальный издатель «Европейца» получил, однако, отказ. Немногим удачнее была и попытка вернуться к литературной деятельности, которой Киреевский жаждал тогда. В 1845 году Погодин передал Киреевскому ре - дактирование журнала «Москвитянин». Петр Киреевский и многие сотрудники «Европейца» стали принимать участие в журнале. Но с Погодиным трудно было вести дело; притом цензурные затруднения и болезнь отбили у Киреевского охоту вести журнал; выпустив три книжки, он бросил работу и опять на семь лет замолчал.

Свои религиозно-философские идеи ему удалось высказать только в 1852 году, в изданном славянофильским кружком «Московском Сборнике». Но и эта попытка повременного издания встретила затруднения со стороны цензуры. Статья Киреевского «О характере просвещения Европы и о его отношении к просвещению России» была отмечена как особенно вредная, и второй том «Московского Сборника» не был выпущен в свет: «Не столько за то, что в нем было сказано, сколько за то, что умолчано».

После запрещения «Сборника» Киреевский опять уехал в деревню. «Не теряю намерения, — пишет он из деревни Кошелеву, — написать, когда можно будет писать, курс философии. Теперь, кажется, настоящая пора для России сказать свое слово о философии, показать им, еретикам, что истина науки только в истине православия. Впрочем, и то правда, что эти заботы о судьбе человеческого разума можно предоставить Xозяину (Богу), Который знает, когда и кого послать на свое дело». Эти строки хорошо выражают настроение последних годов Киреевского.

С таким настроением Киреевский встретил первые годы царствования Александра II. Славянофильский кружок задумал издавать журнал «Русская Беседа», и Киреевский послал в «Беседу» статью «О необходимости и возможности новых начал для философии». Это было вступление к изложению собственной системы Киреевского. Но продолжение осталось ненаписанным, так как в 1856 году Киреевский умер от холеры в Петербурге, куда приехал для свидания с сыном. Вместе со статьей в «Московском Сборнике» эта статья «Русской Беседы» осталась главным памятником религиозно-философского мировоззрения Киреевского. Сравнительно с обширными планами юных годов такой результат был очень скромен. Помимо неблагоприятных условий литературной деятельности, это отсутствие литературной экспансивности нельзя не поставить в связь с тем малым сочувствием, которое вызывали мнения Киреевского за пределами его ближайшего дружеского кружка. Как писал о нем Герцен, «жизнь его не удалась... Положение его в Москве было тяжелое. Совершенной близости, сочувствия у него не было ни с его друзьями, ни с нами». Однако и сам Герцен, и другие идейные противники Киреевского отдавали должное и его редкостному дарованию, и личному благородству. Н. Г. Чернышевский также писал, что Киреевский «был полезен и нужен у нас», ибо «своей жаждой истины пробуждал в других деятельность мысли».