<<
>>

  5. А также на примере различных суждений людей об одних и тех же вещах  

Из того, что люди судят столь различно, прежде всего, о чувственных вещах, нельзя заключить ничего иного кроме того, что всякую вещь можно считать та&кой, какой она кому-нибудь представляется, но нель&зя говорить, что она такова от природы.
Ведь если бы но своей природе она была такой, какой представляет&ся одному, то и другим она казалась бы такой же. Ты скажешь, что неправильное строение организма немно&гих людей не должно приниматься в расчет, если строение организма других людей правильно. Напри&мер, человек, страдающий горячкой, находит вино горь&ким и неприятным,— так разве можно говорить, что вино изменило свои свойства, раз это зависит лишь от изменения вкуса этого человека? Не следует также ссылаться на тех, кто не пьет вина. Они ощущают в нем такой же вкус, как и больные горячкой, т. е. ис&каженный, поэтому несмотря на то, что существует небольшое число трезвенников, следует тем не менее называть вино сладким и приятным. Каково бы ни бы&ло, однако, строение организма, оно всегда существует в определенных границах, т. е. это всегда человече&ский организм. В этом причина того, что вещи всегда воспринимаются нами тем способом, который свойствен человеку. И кто может быть уверен, что телосложение, которое ты называешь неправильным, даст менее вер&ное представление, чем то, которое у тебя признается правильным и безупречным? Умалишенные, например, различают некоторые вещи более четко, чем люди со здравым умом, и точно так же люди, устроенные ина&че, чем все, воспринимают вещи, может быть, точнее и лучше, чем другие. Например, человек в обычном своем состоянии не почувствует прохлады какого-либо места, тогда как ее ощутит человек, вышедший из ба&ни или из жарко натопленного помещения: у него ко&жа размягчена п весь организм пришел в другое со&стояние. Кто из этих двух, скажи мне, лучше будет судить о качестве воздуха? Первый, если останется но&чевать под открытым небом, не ощутит той заразы, которая после захода солнца распространяется в воз&духе, второй же ощутит ее и заболеет.
Так разве не второй лучше воспримет качество воздуха? Говорить ли о том, что многие больные слышат лучше здоровых? Бывают даже такие, которые с полуобрубленпыми ноздрями сразу чувствуют дым или пар в воздухе, тог&да как те, у кого все части тела целы, находят воздух чистым и незараженпым. Полезно здесь вспомнить о том, чему как-то раз я очень удивился. Есть у меня один друг, у которого глаза сильно выпучены. Он ви&дит вещи лишь на очень близком расстоянии. Я пола&гал, что из-за такого измененного, т. е. несходного с обычным, устройства глаз он никак не может верно судить о свете и красках, которые предстают взору. И вот как-то раз к вечеру, в сумерки, приносят нам письмо. Обладая хорошим зрением, я едва мог, распе&чатав письмо, разобрать, где бумага бела, а где на ней написаны строчки. Он же, к моему изумлению, без запинки прочел все письмо целиком, и я не верил, что это не шутка, пока не принесли светильник и я не убедился, что он читал правильно, когда он предложил мне то же послание для прочтения. Ответь, чье телосложение, мое или его, дало лучшее представление а вещи? Я лучше вижу в полдень, он же в сумерки. Мы, таким образом, равны, и даже он стоит выше ме&ня, ибо в полдень и он увидит ту же вещь, что я, если она придвинута к нему ближе, я же, как только наступят сумерки, ничего уже не вижу ни вблизи, ни вдали. Принято ссылаться на пример вкуса. А разве для того, чтобы предмет хорошо воспринимался на вкус, нет необходимости в изменении вкуса? Представь себе человека, хорошо сложенного и в таком состоя&нии, когда он только что поел и не ощущает ни голо&да, ни жажды. Ему неприятна теперь пища и питье, и то, что было раньше для него сладким, теперь пока&жется невкусным. Представь себе также другого чело&века, желудок которого страдает от голода и жажды. Такой человек правильно воспримет вкус пищи и питья. Однако у первого орган вкуса был в хорошем состоянии, у второго — в измененном. Ты назовешь та&кое изнурение нормальным состоянием органа? Согла&сен с тобой, но тогда и лихорадочное изнурение станет самым лучшим состоянием для восприятия различных вкусов.
Да, в самом деле, насколько неприятным де&лается вино при лихорадке, настолько приятной стано&вится вода, это естественное питье. Поэтому если пра&вильно такое суждение о воде, то почему оно не столь же правильно в отношении вкуса вина? Разве это не так, если болезненное состояние делает вкусным то, что для здорового безвкусно, и, напротив, здоровье де&лает вкусным то, что для больного невкусно? Разве та&кая перемена не исключает возможности доверять од&ному состоянию больше, чем другому, когда дело идет об истинном положении вещей? Нет, по-видимому, ос&нований заявлять, что здоровому человеку следует ве&рить больше, чем больному, ибо в болезненном состоя&нии не в меньшей мере, чем в здоровом, есть право смотреть на вещи по-своему. Всем известен рассказ про воина, трезвенника от природы, который прибыл при Карле VIII в Италию, заболел горячкой и во время болезни нашел вино таким вкусным, что, говорят, не захотел поправляться, чтобы постоянно испытывать эту сладость вина. Скажи мне: в каком из этих двух со&стояний он судил о вине правильно? Ты возразишь, что пример этот направлен против меня самого, который только что заявлял, что лихорадка придает вину его подлинный вкус. Нет, ои обращен скорее всего против тебя, потому что ты признаешь лишь за одним здоро&вым состоянием право судить об истинном вкусе вина. Я же полагаю, что впно само по себе не обладает ни тем ни другим вкусом по преимуществу, по в зависи&мости от того или иного состояния человеческого тела приобретает для него тот или иной вкус. Дело обстоит именно так, ибо не у всех здоровых людей одно и то же вино вызывает одинаковое вкусовое ощущение. Я, на&пример, находясь божьей милостью в добром здоровье, не нахожу в вине той сладости, которую обнаружи&ваешь в нем ты, тоже здоровый человек. Ты находишь в нем одни качества, я — другие. Для тебя оно теряет вкус, если к нему добавляется самая малость воды, я же именно тогда нахожу его особенно приятным, когда в него налито много воды. Кому из нас двоих следует верить? Если правильно учат врачи, и здоровье есть нечто неделимое, то едва ли кто обладает им в полной мере, и вряд ли найдется человек не подвер&женный какому-либо недугу.
Разве можно искать счастливого судью, который смог бы вынести безупреч&ный приговор о вкусе вина? Я собирался возразить, что воздержный человек в такой же мере здоров, как и пья&ница, но ты предупредил меня, заявив, что трезвенник от природы таков, каким становится пьяница от лихо&радки. Но что за предубеждение? Этот трезвенник ие потеет, не трясется от жара, он бодр, тело его совер&шенно здорово, он не испытывает ни боли, ни волне&ния, все его члены в отличном состоянии, и все функ&ции организма отправляются у него прекрасно, не хуже, чем у любого другого. Так почему же у него противоестественное телосложение? Или у него извра&щенный вкус? Но в чем состоит эта извращенность? Разве о вкусе хлеба, мяса, яиц, рыбы, меда и подобных вещей он судит иначе, чем ты, здоровый человек? По&чему в остальном его вкус будет хорошим и только в отношении вина будет считаться извращенным? Если бы, например, он был испорчен каким-то дурным со&ком, то разве не стал бы он тогда все воспринимать неправильно? Но для трезвенника сахар кажется очень сладким, а для пьяницы он не таков. Итак, либо пусть будет признано, что у того, кто, по-твоему, точно судит о вкусе вина, вкус извращен, поскольку он неверно судит о вкусе сахара, либо пусть будет признано, что у трезвенника вкус не извращен, хотя бы он не ощу&щал в вине того же вкуса, что и тот, другой.

Ты возражаешь, что мнение меньшинства вовсе не мешает называть вещь такой, какой она представляет&ся большинству. Не стану, во-первых, говорить о том, что бессмысленно утверждать, будто именно таковой она покажется большинству людей, даже если бы ты видел всех вообще людей и слышал их мнение, на ос&новании чего и мог бы судить о том, что думает боль&шинство из них. Как бы ни обстояло дело, но в стра&нах, которые бы ты посетил, все равно могли бы, ко&нечно, существовать области, где из-за особенностей климата, почвы или из-за свойств организма большин&ство жителей, скажем, испытывает отвращение к вину. Существуют ведь страны, где большинство населения не боится укусов змей, у нас же это ие так.

Допустим, во-вторых, что тебе известно больше людей, для кото&рых вино сладко, чем тех, которые ощущают в нем иной вкус. Разве тем самым природа сделала их непо&грешимыми судьями? Разве для одних она—добрая мать, а для других — злая мачеха? Ты увидишь, например, что большинство людей имеют пять футов роста, — так неужели ты станешь из-за этого утверждать, что толь&ко такой рост естествен для человека? Неужели про&чих, которые выше или ниже ростом, ты назовешь чу&довищами неестественных размеров? Если же про них ты не скажешь этого, то почему ты станешь считать естественным вкус тех, кто находит вино сладким, а вкус тех немногих людей, которые находят впно не&вкусным или горьким, ты назовешь извращенным? Раз&ве не от количества пищи, не от причины, от времени и места зачатия и тому подобных вещей зависит опре&деленная величина тела, а также строение организма и, следовательно, та или иная структура и ткань язы&ка и нёба? И так как не все обладают одинаковым средним ростом, то ои и ие служит природной нормой. Поэтому, спрашиваю я, может ли служить исключи&тельной природной нормой вкус большинства тех лю&дей, которые считают випо сладким, раз не у всех лю- деїї вкус одинаков? Пусть они говорят только от своего лица и о том, что им кажется, — однако, и у остальных ость свой собственный вкус и свое собственное впечат&ление. Но первые побеждают, потому что их большин&ство. Что же отсюда следует? Отсюда вытекает лишь то, что существует много людей, у которых язык и нёбо устроены определенным, а не иным каким-нибудь образом. Но следует ли отсюда, что качество, соотнося&щееся с этим строением, ближе и родственнее пред&мету, чем какое-либо иное? В общем, можно, конечно, сказать, что данное впечатление более обычно, чем другие, но нельзя утверждать, что оно — единственно правильное и соответствующее природе вещи. Если бы остальные люди были дурно сложены или нездоровы, то это было бы до некоторой степени вероятно; но все эти трезвенники могут быть отлично сложены и иметь здоровый вкус.
А те, кто без меры предан вину во вред своему здоровью, судят о превосходных качествах вина уже не так, как прочие, которые пьют вино в меру. Добавлю еще, что если речь идет о естественном фак&те, то не следует поступать так, как в суде, где счи&тают голоса сенаторов. В последнем случае действи&тельно существует предписанное правило, установлен&ное людьми, в первом же случае ничего такого не установлено природой. Но и в сенате случается, что меньшинство понимает дело лучше, чем большинство, которое бывает обмануто либо по злому умыслу, либо по неведению. Может случиться, что суждение мень&шинства о естественном факте будет более верным, чем суждение большинства, у которого больше изме&нился естественный вкус. Кто не согласится, что подоб&ное изменение может оказаться значительным при не&малой извращенности пашей пищи? Кто из нас не при&вык к наименее естественной пище — не к той, кото&рую дает природа? Но о вкусе чисто естественной вещи разве не станет такой человек судить иначе, чем тот, кто постоянно пользуется ею? Это, по-моему, могло бы служить еще одним доводом, подтверждающим, что у трезвенника, пьющего только естественную влагу, вкус отнюдь не испорчен (он, несомненно, точнее другого судит о разных качествах воды и даже, если проводить сравнение, он судит о них лучше, чем пьяница о каче&ствах вина).

Привожу последний довод: допустим, что многие обладают вкусом достаточно правильным и вполне спо&собным судить о естественном качестве [вещи]. Кому же из этих многих мы решим поверить? Ведь не все, кому нравится вино, кому, если хотите, оно приятно, находят в нем одно и то же качество. Одним нравится вино чистое, другим — вино разбавленное; с другой стороны, одни любят белое вино, другие — красное, иные—черное; одним нравится молодое вино, другим— старое, и т. д. Посмотри, далее, на то, как восприни&мается одно и то же вино: одни пьют его жадными глотками, другие морщат при этом лоб, иные мотают головой, а у некоторых бывает даже тошнота. Один человек ощущает особый вкус в определенном сорте винограда, другой — в какой-нибудь траве, третий — в самой бочке. Один найдет в вине сладость, но осо&бую, другой же ощутит иную сладость. Ты видишь, по&этому, что при таком несходстве суждений невозмож&но определить, какое качество присуще вину от при&роды и какой вкус ему свойствен. Мало того, допустим, что я, ты и многие другие делаем вид или говорим про себя, что ощущаем один и тот же вкус. Означает ли это наверное, что мы согласны между собой? Я заяв&ляю, что нахожу в меде какую-то сладость; допустим, что и ты говоришь то же. А как мы можем узнать, что нам обоим вкус меда представляется одипаковым? Весьма вероятно, что поскольку мы обладаем разным телосложением, то и мед оказывается для нас разного вкуса. Возражение, будто этот вкус одинаково приятен и сладок для тебя и для меня, несостоятельно, ибо су&ществует и мпого приятных родов вкусовых ощущений, и много видов сладости, которые приятны на вкус. Возможно, поэтому, что ощущение, возникающее у нас обоих, будет названо «вкусом меда»; это означает, од&нако, не то, что оно однозначно, а то, что оно относит&ся к одному и тому же предмету, т. е. к меду, вкус которого всегда называется сладким, каков бы он ни был. Из этого можно понять, какой следует давать от&вет на возражение: снег всем людям, бесспорно, кажет- ся белым, огонь — горячим и т. д. Дело тут в том, что люди условились цвет снега называть белизной, а вся&кую вещь, окрашенную в этот цвет снега — белой. Но кто знает — может быть, я вижу его красным, а иной— зеленым. Я не хочу этим, конечно, сказать, что для меня снег того же цвета, что роза, а для другого чело&века он того же цвета, что трава. Однако я утверждаю, что точки зрения могут меняться, так что цвет, кото&рый я, например, наблюдаю у розы, ты усмотришь у снега, а цвет, в который для меня окрашен снег, ты увидишь в розе. Но это не меняет дела, поскольку мы оба называем цвет снега белым, а цвет розы — крас&ным. Цвет снега, видимо, называется так независимо от того, каков он. То же самое относится и к цвету розы. Это не мешает, однако, снегу иметь в моих гла&зах тот цвет, каким, по-твоему, обладает роза, и наобо&рот. Снег ведь может мне казаться красным. Точно так же можешь поступать и ты; даже если снег пока&жется тебе желтым, а роза зеленой, в обществе неиз&бежно должно сохраняться постоянство наименования одних и тех же вещей, хотя одно и то же название может прилагаться к разным по своему виду предме&там. Я уже говорил об этом немного раньше, когда говорил о вкусе меда, который пеодипаково восприни&мается разными людьми, хотя все называют его слад&ким. Из-за различия воспринимающих органов один и тот же объект является по-разному и было бы уди&вительно, если бы это касалось всех чувств, кроме зре&ния, т. е. если бы при различии в зрении и строении глаз снег являлся бы всегда одинаково. Я, во всяком случае, могу отвечать только за свое зрение и снег могу воспринять лишь таким, каким он предстает мое&му взору. Равным образом и ты отвечаешь лишь за свое зрение. Ни один из нас, одпако, пе может утвер&ждать, что он видит предмет точно таким же, как и другой человек, пбо он не может присвоить себе зре&ние этого другого человека. Этого не может произойти, хотя бы ты превратился в Дельфийского Аполлона, а я в Пифию. Так как же, бога ради, можпо испытать это на опыте или узнать?

Давайте устраним несходство, существующее меж- ду людьми, и представим себе одного какого-то челове&ка, в котором самое лучшее строение организма сов&мещалось бы с наивысшей способностью воспринимать все природные, подлинные свойства вещей. На этом, думаешь ты, кончатся затруднения? В одном этом человеке совместится столько разных суждений по по&воду одной и той же вещи, что даже он один будет в полном недоумении относительно того, как следует рассматривать природу той пли иной вещи. Этот раз&нобой неизбежно возникает частью из-за самого чело&века, частью из-за вещей. Первое проистекает из нали&чия разных чувств и органов. Так, например, если на&рисованную картину человек стапет воспринимать зри&тельно, то сочтет ее поверхность неровной, если же бу&дет ощупывать пальцами — то пайдет ее плоской. Если о мази он станет судить по запаху, то назовет се очепь приятной, если же по вкусу, то отвратительной. Если он поднесет молочай к глазам, то почувствует себя дур&но, если к другим частям тела, то не испытает ни&чего подобного. Масло он назовет смягчающим средст&вом, если будет иметь в виду кожу, и раздражающим, если станет думать о легком. Такие же ощущения вы&зовет у него и дождевая вода, полезная для глаз и вредная для легких и артерий. Если он приложит мор&ского ската к конечностям, то застыпет в оцепепепии, но не испытает ничего подобпого, если приложит его к другим частям тела. Второе зависит от привычек и предрасположепности одной и той же части тела или одного и того же чувства. Обрати, в самом деле, вни&мание на то, как с возрастом меняется восприятие: есть много вещей, которые сладостпы и приятны от&року, взрослому же человеку кажутся отвратительными, а старца приводят в ужас. Я хочу этим сказать, что каждому возрасту нравятся свои особые кушанья, игры, запятия, и самое неприятное — их менять. Так, предмет светлый, звучный, благоуханный, в меру теп&лый для юноши, старику покажется темным, неблаго&звучным, не имеющим запаха, излишне теплым или холодпым. Но возьмем вещи, которые касаются более коротких промежутков времени: разве не бывает так, что одна и та же пища кажется голодпому сладкой,

а сытому невкусной? Если человек, поевший винных ягод и фиников, вскоре затем станет пить вино, то раз&ве вкус вина не покажется ему кислым? А если он поест орехов и гороха, то не случится ли наоборот? Точно так же человек, любящий что-либо, находит это прекрасным, а ненавидящий — безобразным. В пору радости ему весьма приятно будет то, что покажется очень тягостным в горести. Равным образом и его суждение о движении или покое какой-либо вещи за&висит от того, находится ли он сам в движении или в покое, и т. д. Сами предметы также будут вести себя двояким образом. Это относится прежде всего к внут&ренним свойствам каждого из них. Любая вещь состоит из совершенно различных элементов и семян, и верх берут, по мнению вышеупомянутого человека, то одпи, то другие из них. Почему же он не решит, что рас&плавленная медь состоит из влаги, а твердая из сухого вещества? Почему, ощущая жжение чеснока, он не по&думает, что чеснок состоит из огня, а ощущая лишь его влажность, не заключит, что в нем одна влага? С другой стороны, нет ни одной вещи, которая не ме&нялась бы ежедневно, чей вид не казался бы при рождении одним, позже — другим, иным в зрелом воз&расте, а иным в старости. Разве пе различны будут суждения человека о сущности, цвете, вкусе и прочих свойствах, которые меняются в предмете ежедневно? Один и тот же предмет бывает окрашен частично в черный цвет, частично в белый, бывает в одной своей части сладок, в другой горек, для одного он бывает це&лителен, для другого вреден. Это ясно видно па рас&тениях. Так разве это не приведет непременно к раз&личиям в суждении о предмете? Одна и та же вещь предстает по-иному в целом виде и в раздробленном. Кусок серебра, например, имеет белый цвет, а крупи&цы его — черный, черный же рог козы, напротив, бел при разрезе. Большой кусок тенарского 237а камня име&ет желтый цвет, а крошки его — черный. Точно так же, по-видимому, пет ничего белее снега, однако стоит ему размокнуть, и он приобретает другой цвет. Отдельные песчинки кажутся жесткими, а в куче песка — мягки&ми и гладкими. Разве сможет человек всегда иметь

неизменное суждение об одной и той же вещи? Кроме того, все это происходит от различных изменений, ко&торые претерпевает предмет, когда что-нибудь в нем сравнивается с крайними его степенями. Один и тот же предмет в сравнении с большим предметом кажется малым, а в сравнении с меньшим кажется большим. Это подобно тому, как если бы стали сравнивать одно&го и того же человека среднего роста то с карликом, то с великаном, или нынешних парижан стали бы срав&нивать с Наметодором или Квинсеем 238. Если сравни&вать предмет с чем-то более холодным, то он покажется теплым, а если сравнивать его с вещью более горячей, то он покажется холодным. Точно так же человек на&зовет предмет горьким, если сравнит с более сладким, и сладким, если сравнит с более горьким. Подобным же образом обстоит дело и с водой, которая драгоценна сама по себе, но ничтожна в сравнении с золотом и редкими камнями. Так и Солнце, самая удивительная вещь на свете, не вызывает уже такого изумления, когда сравнивается с кометой. По той же причине и правы других пародов, при сравнении с нашими, ка&жутся поистине варварством, хотя сами по себе они в большинстве случаев не заслуживают порицания. Нель&зя здесь обойти молчанием и то удивительное разнооб&разие суждений, которое сопряжено с разным место&положением одного и того же предмета. Предмет, который издали предстает как маленький, круглый и плотный, вблизи оказывается большим, квадратным и расплывчатым. Если смотреть на предмет сквозь воду, он покажется больше и ближе по сравнению с тем, ка&ким он казался в воздухе. Глядя па освещенный пред&мет, в нем увидят совершенно иные краски, чем если рассматривать его в тени. Почему же не считать, что часть предмета, освещенная солнечными лучами, имеет иной цвет., чем та, которой лучи не коснулись? Если смотреть на облака вечером, то в лучах заходящего солнца они покажутся красными, но если взглянуть на них тут же, когда исчезнет освещение, их надо оценить иначе. А что сказать о радуге? Ведь если она стоит в определенном месте, смотрящий на нее подумает, что она окрашивает облако, если же она расположена в

другом месте неба, то он станет думать иначе. Это относится и к шее голубя: она обычно считается тем&ной, а при солнце на ней легко разглядеть разные цвета.

369

13 Пьер Гассендіт

13*

371

Ты видишь, что даже самого находчивого человека смутит такое различие мнений, и он не может опреде&лить, каково естественное свойство вещи. Мы надели&ли этого человека безупречным здоровьем и самым проницательным умом, но независимо от своей воли он состоит из частей, которые получают разные впечатле&ния об одной и той же вещи. Вдобавок ко всему, при&вычки человека меняются, по крайней мере, с возрас&том, так что одна и та же вещь предстает перед ним в разном свете. Как он определит вещь, о которой у него самые различные представления? Как сможет решить, что она именно такая, а не иная? Самое боль&шее, что он сможет сказать, например, о дождевой воде, это что она кажется ему целительной для глаз и вредной для легких, но что сама по себе она цели&тельна ие в большей мере, чем вредна, и вредна не в большей мере, чем целительна. Если бы она была целительна, то приносила бы пользу в обоих случаях, если бы была вредна, то вредила бы в обоих случаях. Равным образом человек мог бы, например, сказать, что хлеб из полбы приятен для голодного и невкусен для того, кто сыт, но не смог бы определить, вкусен или нет этот хлеб сам по себе. Итак, свойства или осо&бенности, которые мы приписываем вещам, не столько, по-видимому, вложены в них природой, сколько как бы внешне приспособлены ею к нам. Все это будет иметь место при условии, что наш счастливый человек сохра&нит на протяжении всей своей жизни наилучшие спо&собности [восприятия] без тех изменений, которые не&избежны от природы. Однако, помимо его воли сами вещи, которые он будет рассматривать, претерпевают бесчисленное множество всевозможных изменений. Он будет наблюдать разные состояния, одно за другим, так что вместо самих вещей он увидит лишь их отношения к другим вещам. Поэтому если он учтет лишь один случай, то ошибется, а если несколько — то ощущения его будут различны. Что иное скажет он, как не то, что вещи в одном состоянии кажутся такими, в другом иными, а каковы они от природы — не ясно? Самое большее, что он скажет, это что кусок серебра, напри&мер, кажется белым, а крупинки его — черными, само же по себе оно, по-видимому, не окрашено в какой-то один цвет по преимуществу, ибо если бы серебро от природы было белым, то сохраняло бы этот цвет в лю&бом виде и в любом месте; то же самое происходило бы и в том случае, если бы серебро было черного цве&та. Это относится и к воде: если бы от природы ей был присущ тот цвет, какой мы у нее видим, то снег и пе&на были бы окрашены в этот цвет, а не казались бы белыми. Не скажет ли также человек, что Земля кажет&ся ему громадной по сравнению с блохой и малой по сравнению с небесным сводом, сама же по себе она не должна считаться ни большой, ни малой? Если бы она была громадной, то оставалась бы таковой независимо от тех предметов, которые с ней сравниваются; то же самое имело бы место, если бы она была малой. Рав&ным образом и тучу, если рассматривать се самое по себе, нельзя назвать ни темной, ни красной. Будь она темна сама по себе, она казалась бы таковой и при солнечных лучах, будь она красна сама по себе, то оставалась бы такой и после захода Солнца. Ты ска&жешь, пожалуй, что острый ум поможет этому челове&ку среди различных впечатлений отличить истинное. Но каким образом станет он различать? Ясно, что с по&мощью какой-то видимости. Какой же именно? Может быть, с помощью подобной? Но как одна будет соответ&ствовать той, которая ей подобна, так и другая проти&воположная — той, что подобна ей. Может быть, с помощью несхожей? Но первая видимость всегда выста&вит доказательство против несходства. Возьмем, к при&меру, воду — вещь самую обычную. Если она медлей- но течет по каналу, то имеет свой обычный цвет, но когда несется сквозь стремнины, делается белой. Какая же из двух этих видимостей истинная? Ты скажешь, что первая, поскольку вода, протекая после падения по ровному месту, снова приобретает первоначальный цвет. А почему мне не назвать вторую? Ведь попав еще раз в стремнину, вода снова делается белой. Ты возразишь, что вода в спокойном состоянии не имеет белого цвета. Однако при падении она бывает только такой. Цвет воды, следовательно, зависит от ее состоя&ния, а ие от ее природы. Но разве в действительности состав воды меняется от того, течет ли она спокойно или стремительно несется вниз? Изумление мое часто вызывало также и облако. То оно белее снега и выбе&ленной шерсти, то мрачно и грозно, то ярче розы,— и при этом ничто не прибавляется и не убывает в нем, кроме света и теии. Хорошо, скажешь ты, если человек не может различать с помощью чувства и видимости, то, по крайней мере, с помощью ума и рассуждения. Но каким же в этом случае способом? Ум размышляет лишь на основании того, что выявляется с помощью чувств. Разве не верно, что одна видимость вызвана какими-то своими причинами, а любая другая — свои&ми? Разве как та, так и другая не имеют под собой ос&нований? Ты скажешь, что причины и основания не&одинаковы по своей значимости, и в одном случае важ&нее, чем в другом. Но это уже есть угадывание того, что здесь существует неравенство; поскольку одна ка&кая-либо видимость явно воздействует на чувства, то и другая воздействует тоже, но каждая по-своему. Как же сможет интеллект различить, что они неподобны, если часто то, что кажется меньшим, на самом деле оказывается большим, и интеллект ничего не может сделать без новой видимости, обладающей новым свое&образием и потому создающей новую трудность. Ты станешь настаивать, что, по крайней мере, после того, как интеллект решит, что нарисованная картина имеет объем, а палка, наполовину погруженная в воду, ис&кривлена, он воспользуется видимостью и доказатель&ством осязания, благодаря которым и признает карти&ну плоской и палку прямой. С полным основанием он остановится на этой последней видимости, а первую отбросит как ложную. Подобно тому, как осязание по- своему признает плоскость и неровность поверхности, или прямизну и кривизну, так и зрение признает эти качества по-своему. Таким образом, осязание находит нарисованную картину плоской, и не ошибается, а зре&ние обнаруживает в ней объемность и тоже не ошиба- ется. Для того, чтобы предмет воспринимался зрением объемно, недостаточно, чтобы и на ощупь он ощущал&ся как объемный, но достаточно того, чтобы он был нарисован с помощью определенного рода линий. За&меть себе здесь, что дело может обстоять и наоборот: может оказаться, что видимость, создающуюся осяза&нием, ты назовешь ложной, зрительную же — подлин&ной. Так, если ты возьмешь огромный шар, то взор уловит его шарообразную поверхность, на ощупь же она покажется обманчиво плоской. Я уж не говорю о тех ложных впечатлениях, когда, переставив указатель&ный и средний пальцы и касаясь ими шара, ты ре&шишь, что имеешь пред собой два шара, а зрение по&кажет, что тут только один. Итак, ни осязание, ни зрение не выступают в роли единственного показателя истины, но и то и другое имеет в ней свою долю. По&этому можно говорить лишь о том, что такая-то види&мость возникает с точки зрения одного чувства, а та&кая-то — с точки зрения другого, но решить, какая из двух истинна — невозможно. Ты скажешь, что с этим трудно согласиться, поскольку расписанная доска на самом деле представляет собой плоскую поверхность. Согласен с тобой, что она плоская, но лишь с точки зрения осязания, и я признаю, что обычно принято называть плоской ту поверхность, которая оказывается таковой при прикосновении к ней или при проверке ее гладкой линейкой. Поэтому если ты хочешь с таким мерилом подходить к каким-либо зримым неровностям, то ты воспримешь их как нечто плоское. Но если от&влечься от такого употребления названий, то одна и та же вещь может взору предстать как неровная, а на ощупь оказаться гладкой и наоборот, потому что ося&зание не должно навязывать зрению свое восприятие шероховатости, равно как и зрение осязанию свое восприятие плоской поверхности. Подобно этому мазь с очень приятным запахом бывает неприятна на вкус, и в то же время ни одно из этих свойств не исключает другого и не делает его ошибочным. Хо&тя ты можешь сказать, что внешние очертания вос&принимаются сразу двумя чувствами — осязанием и зрением, чего нельзя сказать про запах и цвет, однако внешние очертания столь неодинаково воздействуют на осязание и зрение, что объект {восприятия] стано&вится как бы двойственным, и в каждом отдельном случае очертания воспринимаются различно в зависи&мости от воспринимающего [органа], причем одно из этих двух восприятий не менее истинно, чем другое. Но достаточно об этом.

Итак, с какими бы надеждами ни приступал к сво&ему делу наш совершенный человек, какими бы дара&ми природы и судьбы ни был он наделен — пусть даже возможностью определить, какая из противоположных видимостей более соответствует природе рассматривае&мого предмета,— он, однако, должен будет недоумевать: может быть, возможны еще другие видимости, более правдоподобные и соответствующие природе? Кто мо&жет, в самом деле, утверждать, что вещи обладают только теми качествами, которые человек восприни&мает с помощью своих чувств? Разве не правда, что слепец способен представить себе лишь четыре рода чувственных качеств? А если он от природы лишен слуха или обоняния, то у него возникнет представле&ние лишь о двух или трех, о других же он не будет и подозревать, если никто не сообщит ему об этом. Равным образом и люди, обычно ограниченные пятью природными чувствами, воспринимают лишь пять ос&новных различий в чувственных вещах и не способны предположить существование других. Но разве они могут поклясться, что на самом деле их не существует больше? Подобно тому, как одни животные имеют толь&ко одно чувство, другие — два, иные — три, а иные — четыре, ибо некоторые из них лишены либо вкуса, ли&бо обоняния, либо слуха и зрения, так и человек на&ряду со многими другими животными ограничен пятью чувствами. Однако разве бог не мог бы увеличить ко&личество чувств до шести, до восьми и т. д.? Как буд&то бы человек есть предел божественной силы, и он один может выдавать себя за высшее и совершенное божественное творение, а множество других животных не могут похвалиться тем же? Почему, скажи, пожа&луйста, не считается шестым чувством у собаки то, что ты называешь ее обонянием? Что, скажи, такого присуще следу зайца, что воздействует на ее обоняние? Предположим, что от зайца там что-то остается, но что оставляет после себя хозяин собаки, когда он на&девает обувь, которую собака никогда не нюхала? До&пустим, что и тут он оставляет после себя нечто; но какой отпечаток руки остается на камне, который хо&зяин бросает в воду и который собака обнюхивает на дне? Если к нему и пристало что-либо, то разве вода пе смыла бы этого? Почему же не предположить, что у собак есть еще одно чувство, посредством которого собака совершает эти действия, которое мы, однако, не можем испытать, поскольку им не обладаем? Обрати внимание также на то, что очень многие животные разыскивают и легко паходят растения, в которых они нуждаются, но которых никогда не видели. Так, напри&мер, олень отыскивает ясенец, ласка — руту. Не обла&дают ли они дополнительным чувством, которого нет у нас и которое дает им возможность это делать? Ты скажешь, что у них есть скрытый инстинкт. А почему я не могу назвать это скрытым чувством, поскольку тут подразумевается способность узнавать чувственный объект? В самом деле, те, кто смотрят на демонов как на живые существа, полагают, что им следует припи&сывать чувства более многочисленные и утонченные — как существам, ближе стоящим к природе и истине вещей,—чем нам, людишкам, которым остались чувст&ва, достаточные для нас и соответствующие нашим возможностям. Какая, наконец, по-твоему, причина того, что мы столь слепы в познании природы, кроме той, что наш интеллект не получает достаточной по&мощи от чувств, которые его обслуживают? Если бы у нас были чувства, позволяющие нам судить о том, какие силы действуют внутри животных, растений и прочих вещей, то от нас ничто вообще не было бы скрыто, ничто не вызывало бы нашего изумления своей необъяснимостью. Мы, однако, конечно слепы, когда рассматриваем даже самый малый цветок. Если мы спросим, как, с помощью какого искусства, благодаря каким органам и т. п. достиг этот цветочек такого строгого порядка в расположении лепестков, такого красивого смешения цветов, такого упорядоченного ри- сунка и т. д., до бесконечности, то мы покажем, ска&жу я, что мы слепы так же, как слеп тот, кто не видит лежащего перед ним изящного рисунка. Он лишен того чувства, которое различает цвета в рисунке; подобно ему и мы лишены чувства, с помощью которого мы могли бы разглядеть эти замечательные процессы. Они, несомненно, • носят чувственный характер, поскольку они телесны, а не чисто духовны, но нашим чувствам они недоступны. Я пе берусь судить о том, едино ли или множественно качество, благодаря которому один предмет оказывает такое воздействие па разные орга&ны чувств, что можно говорить о нем, как о совершен&но очевидном. Кто, в самом деле, может утверждать наверное, что в яблоке цвет, запах, вкус, гладкость со&ставляют четыре разных качества, как принято думать, а не одно, которое зрением воспринимается как цвет, обонянием — как запах, вкусом — как вкус и т. д.? Разве здесь дело обстоит не так, как там, где мы рань&ше философствовали 2383 об одном и том же дуновении, проходящем через разные проходы, об одной и той же воде, которую поглощают различные растения, или об одной и той же пище, которая поступает в разные части тела? Разве но может одни и тот же предмет по&лучать разные определения в зависимости от того, ка&ким органом он воспринимается? Если это правдопо&добно, то разве одна и та же вещь, действуя па многие органы чувств, не может вызывать много видимостей чувственного объекта? Слепой не воспринимает той вещи, которую воспринимает зрячий, и человек, ЛИПІЄН- пый обоняния, не ощущает того, что чувствует тот, кто им обладает. Точно так же от нас, быть может, скрыты многие вещи, которые могут быть доступны другим существам благодаря наличию других чувств. Обо всем этом я напоминаю для того, чтобы дать понять, что не может быть человека, который был бы способен воспринимать все те видимости чувственных вещей, которые позволяли бы ему судить о том, како&вы вещи внутри себя, сами по себе, или до своей природе,

6. Вещь можно познать лишь такой, какой она представляется тем или иным существам

Вернемся теперь к тому, с чего мы начали: по&скольку одна и та же вещь обладает различными ви- димостями, и это порождает совершенно различные мнения, которые могут возникать у разных живот&ных, у разных людей и даже у одного человека, то отсюда мы сделаем вывод, что узнать можно не то, ка&кова вещь сама по себе или по своей природе, а лишь то, какой ее представляют себе те или иные лица. В настоящем упражнении следует в общем виде на&помнить то, что мы установили в предыдущем, и преж&де всего, что люди не знают скрытой природы вещей и их так называемых отличительных признаков. Если бы эти признаки были известны, это означало бы зна&ние, или постижение истины вещей. Но многие долгое время безуспешно трудились над этим. Невозможно также охватить все виды какой-либо вещи или, как го&ворят, все индивидуальное и прийти таким образом к каким-то всеобщим положениям. Если бы это было осу&ществимо, пусть даже не одним вышеупомянутым счастливым человеком (ясно, что один не в состоя&нии все увидеть, услышать и испытать), а весьма мно&гими, то, несомненно, знание продвинулось бы благо&даря этому намного вперед. Итак, я добавлю сюда только два заключительных пункта, которые придадут некоторую достоверность положению, что все непозна&ваемо.

Удивительно то, что с тех пор, как люди занимают&ся философией и исследуют истину и даже природу ве&щей, не нашелся не то чтобы один человек, но хотя бы народ или философская школа, которые отыска&ли бы истину и раскрыли ее. Из среды смертных вышло великое множество мудрецов, прозванных затем фило&софами, но разве они, каждый в отдельности или все вместе, продвинули дело вперед? Они всегда подразде&лялись на столь различные школы, что и по сей день от них не осталось ничего, кроме споров. Но если бы кто- либо уже раньше открыл истину, то неужели не сбе&жались бы к нему все, как сбегаются в пустыне к от- крытому чистому роднику, Т6, кто стремится утолить мучительную жажду? Однако, поскольку одни думают так, другие иначе, то можно лишь заключить, что ни те ни другие не достигли истины. Можно сделать по&этому вывод, что школы эти, враждующие друг с дру&гом, сами служат бесспорным доказательством того, что в них ни одной своей стороной не просияла бес&смертная, славная, умиротворяющая истина. Ведь если философы должны в чем-то быть согласны между со&бой, то разве не о первоначалах или элементах естест&венных вещей должны они были бы договориться в первую очередь? Может ли выявиться сущность какой- либо естественной вещи, когда неизвестно, из каких внутренних первоначал она состоит? Но ты уже ви&дишь, что вопрос о первоначалах, составляющих при&роду вещей, самый спорный. Какой вывод, скажи мне, можно тут сделать, кроме того, что нет школы, которая не сталкивалась бы со множеством возражений по это&му пункту, и, следовательно, нет такой школы, кото&рая знала бы подлинные первоначала вещей? Даже если мы предположим, что какой-то школе известны эти первоначала, — что из этого? О Аристотель! О лю&безный перипатетик! Пусть первоначалом вещей слу&жит материя, форма и лишенность! Разъясни же мне с помощью них сущность хотя бы самой малой вещи в природе, подлинный корень и причину тех процессов и свойств, которые в ней обнаруживаются! Я не призы&ваю тебя исследовать свойства магнита или рыбы-при&липалы, я не увожу тебя ни к Солнцу, ни в пучину морскую, ни в глубь земных ущелий, но беру малое животное, часто досаждающее тебе — блоху. Раскрой, пожалуйста, в ней то, о чем сказано выше. Ты гово&ришь, что блоха обладает материей и формой и что лишенность данной формы предшествует рождению блохи в данной материи. Неужели ничего иного нет в запасах вашей кладовой или у вас в кошельке? О скуд&ная и грубая философия! Я спрашивал не о том, есть ли у блохи какая-либо материя, — ведь очевидно и бес&спорно, что всякое тело состоит из материи. Я не спра&шивал, есть ли у нее форма; я не спрашивал, ощуща&лась ли раньше лишенность такой формы у этой ма- терии, ибо очевидно, что эта материя не всегда облада&ла этой формой. Я хотел только узнать, какова эта ма&терия, как она должна быть устроена, чтобы получить такую форму; зачем она была распределена так, что одна часть ее перешла в хоботок, другая в лапки, третья в кожицу и панцирь, остальная — в другие ча&сти тела? Какая сила и какие ее проявления привели к образованию как самого этого тела в его целостно&сти, так и его частей, столь различных по своему рас&положению, по своим очертаниям, по своему строению, размеру, цвету? Какова, с другой стороны, эта фор&ма? Откуда она? Какой силой она вызвана? Каким об&разом запечатлена в ней способность познавать и чув&ствовать? Каким образом она проникает в столь мел&кие части тела? Какими органами пользуется она в них? Как она использует такие органы? С помощью ка&кой силы блоха кусает тебя столь больно, чтобы из&влечь для себя пищу? Как она ее переваривает и затем частью питает себя ею через различные каналы, частью образует то дыхание, которым она себя поддерживает и заставляет жить все свое тело, частью же извергает вон лишнее через разные изгибы внутренностей? Где помещается та сила, благодаря которой она так быст&ро прыгает? Каким образом она прячется и так легко ускользает от твоих пальцев? Что она думает, когда не дает схватить себя? Каковы свойства этой силы и каким образом они в скрытом виде сопутствуют ей? Во что эта сила переходит, когда тельце блохи оказывается раздавленным? И таких вопросов возникают тысячи. Именно это хотел я узпать: ты же не сообщил ничего, кроме того, что там есть материя и форма. А разве ты мне ответишь что-либо меньшее или большее, чем это, на любой мой другой вопрос? Ты скажешь, что Солн&це состоит из материи и формы, что воздух состоит из материи и формы; скажешь, что дождь состоит из ма&терии и формы; скажешь, что и камень, и дерево, и человек состоят из материи и формы. Хороша филосо&фия! Надо ли проливать столько пота для познания природы вещей, когда одно это слово разъясняет нам все? Оно учит, что все вещи обладают материей и фор&мой. Может быть, ты еще присовокупишь, что в любом смешанном теле есть то, что ты называешь четырьмя элементами? Но и это возражение также шатко. До&пустим, в самом деле, что в человеке, в рыбе, в траве, в металле присутствуют четыре элемента. А в каком соотношении они находятся друг с другом? Как они смешиваются и в какое состояние приходят после это&го? Остановлюсь на этом. Если в блохе находятся че&тыре элемента, то объясни мне не то, каким образом они существуют, как смешиваются и какое между ни&ми соотношение, а то, благодаря какому способу рас&суждения я мог бы отсюда узнать все, о чем я уже го&ворил. День подойдет к концу, и ты до полного упад&ка сил все будешь повторять, что там присутствуют четыре элемента, смешанные каким-то определенным, неизвестно каким, способом, но ты так и не предло&жишь ничего более полного. И о чем бы я тебя ни спросил, ты можешь ответить только это, не больше и не меньше. Совершенно очевидно, что такому же ис&пытанию можно подвергнуть также Демокрита, Плато&на и кого угодно. Поэтому хорошо известно, что до сих пор вся вообще философия не узнала еще ничего ис&тинного о естественных вещах.

Далее: все мудрецы, сколько бы их до сего дня ни было, откровенно признавались в этом неведении ве&щей. Скажи, не Соломон 239 ли почитался у нас всегда самым мудрым? Он, который превзошел своей мудро- стью всех мудрецов Востока и Египта, который был мудрейшим среди всех людей и потому славен у всех народов, — таковы слова Писания 240. Действительно, он был великим человеком и топким философом не только в вопросах нравственности, о чем свидетельствуют его прекраснейшие сочинения, существующие и поныне, но и рассуждения о природе вещей, как говорит Писание. Там же стоит: Он говорил о деревьях — от ливанского кедра до иссопа, который вылезает из стены, и о скоте, о птицах, гадах и рыбах. Какое, думаешь ты, суждение вынес затем этот царь из своего величайшего знания и мудрости? Ты думаешь, он просто сказал, что все вещи трудны и их нельзя объяснить с помощью человеческой речи? Смотри, с каким отчаяпием он говорит: Я решил в душе своей узнать и исследовать разумно все то, что совершается под солнцем. Это самое горькое занятие, которое дал бог сынам человеческим, чтобы они были им поглощены 240а. После этого он в следующих словах дает объяснение: Я понял, что человек не может найти смысл ни одного из тех дел божиих, которые совер&шаются под солнцем; и, чем больше человек полагает труда на исследование, тем меньше постигает это; и если бы мудрец сказал, что опознает, то не мог бы по&стичь этого 2406. Можно ли сказать яснее? А среди языч&ников не Сократ ли считается мудрейшим из смерт&ных но всеобщему признанию и даже с согласия са&мого (если богу угодно) Аполлона? Скажи же, как он рассуждал относительно этого? Знаменито его изрече&ние: Я знаю только то, что ничего не знаю. А если бы мы восстановили все содержание его бесед, разве об&наружили бы мы что-либо более ясное, чем это посто&янное его изречение? С каким блеском он ниспровер&гает все время дерзость софистов, которые заявляли, что великолепно все знают и могут всему научить. Прочти хотя бы одну книжку Платона, например, ту, которая называется «Гиппий больший или о прекрас&ном», и ты получишь большое удовольствие, когда ста&нешь читать, как искусно он обосновывает невозмож&ность узнать, что такое прекрасное. Содержательные и разнообразные доказательства ты найдешь и в других сочинениях, из которых ты ясно увидишь, что Сократ, как и сам он сказал в «Апологии», слова оракула, про&возгласившего его мудрецом, понимал только в том смысле, будто он знает, что он ничего не знает, и от&крыто признается в этом, тогда как прочие, почитае&мые мудрыми, думают, что они много знают, хотя на самом деле не знают ничего. А что мне сказать о са&мом Платоне, который был проникнут теми же чувст&вами, что и Сократ? Я уж не говорю о том, сколько раз он сбивает спесь с софистов и сколько раз заявляет, что для рассуждения достаточно некоторых вероятных причин, потому что истина — удел богов и сынов божь&их, люди же должны довольствоваться правдоподобием. Прочти хотя бы лишь диалог «Тимей, или о Вселенной»* и ты увидишь, с какой скромностью этот божествен&ный философ рассуждает о природе. Добавлю к этому, что Платон заслуженно признается Отцом всей Акаде&мии. Дело в том, что одни из его учеников стали счи&тать все вещи непостижимыми и не совсем доверяли никакому восприятию, полагая, что любое утвержде&ние, вытекающее из разумного довода, может быть опровергнуто противоположным утверждением, точно так же опирающимся на разумный довод. Таково было учение Аркесилая 241. Другая часть учеников Платона допускала, что одни вещи более вероятны, чем другие; тем самым они явно были склонны проявлять к ним доверие, однако менее всего согласны были признавать их бесспорными. Так учил Карнеад24^. И тот и другой исходили, конечно, из положения: Все непознаваемо. О Пирроне и о скептиках нам нечего здесь добавить, поскольку в этом Упражнении мы полностью идем по их следам, и все, кто знаком с философскими школами, знают, что у Пиррона и Аркесилая философия одна и та же. Добавлю к этому и то, что Эпикур, который восхищался беседами и учением Пиррона, сам фило&софствовал точно так же, о чем в одном месте свиде&тельствует Диоген Лаэртский; да и на Плутарха ока&зала большое влияние мысль о том, что все вообще мнения допустимы 2423. Но об этом мы поговорим более пространно в другом месте. Эпикура обычно не поме&щают в один ряд с теми великими людьми, которых мы здесь упоминаем. Я сошлюсь вместо него на дру&гого человека, у которого Эпикур заимствовал свою философию и даже на какое-то время самое имя: я имею в виду Демокрита243. Он был поистине самым уче&ным среди всех древних: его почитали всезнающим, его называли пентатлом, т. е. победителем в пятиборье, потому что он был опытен в естественных науках, в этике, математике и в основах благородных наук и ис&кусств. Он — почти единственный из древних, кого Платон не порицал и даже не называл, предусмотри- тельно и с умыслом, как говорит Диоген Лаэртский, чтобы не казалось, что он вступает в состязание с луч&шим из философов. Я не стану ничего говорить о раз&ных его путешествиях и беседах, о его уединении и не&утомимом исследовательском труде, о его естественно&научных опытах, о разных написанных им на различ- яые Темы книгах. Скажу лишь, что Гиппократ, мутк, несомненно, великий, извлек из его бесед великую пользу, о чем он сам пишет в своих письмах. Не стоит здесь говорить и о том, в какое изумление должен был придти врач, когда Демокрит сказал о принесенном ему молоке, что оно надоено от черной козы, которая успела родить лишь одного козленка. Дочь самого Гип&пократа он сначала приветствовал как девушку, а на следующий день как женщину, потому что за ночь она лишились невинности 2433. Какое же, по-твоему, произ&нес суждение Демокрит, этот великий муж? Вот его слова: Мы ничего не знаем о причине, ибо истина ле&жит глубоко 244. Он как бы указывал, что смертным не подобает из глубины кладезя извлекать столь глубоко скрытую вещь, как подлинное и сокровенное знание вещей. Сюда же относится известное сообщение Ари&стотеля: Демокрит говорит, что истинное либо не суще&ствует, либо оно нам неизвестно 245. Обрати затем вни&мание и на пространный рассказ Плутарха 246 о том, как Демокрит учил, что нет вещи, которая по природе своей не была бы в большей мере такой, чем иной. Так, нет предмета, который от природы был бы скорее горяч, чем холоден, но он воспринимается или не вос&принимается как такой, а не иной, в соответствии с нашим опытом: об этом мы уже говорили выше. О Гип&пократе, которого мы уже упоминали, Диоген Лаэрт- ский свидетельствует, что и он держался такого мне&ния, полагая, что доказательства следует выставлять осторожно и так, как это принято у людей 247. Он при&водит также слова Гераклита?48, который заявлял, что нельзя строить догадок о великих предметах и утвер&ждать что-либо наобум. Обрати внимание, однако, на то, что этот муж, который, по словам Аристотеля 249, говорил, что нельзя войти дважды в одну и ту же реку, полагал, что всем вещам присуща одинаковая изменчи&вость и непостоянство. Диоген Лаэртский цитирует также Эмпедокла, который пишет, что одни предметы едва ли могут быть названы, другие не могут быть ни восприняты слухом, ни поняты умом, и добавляет, что заслуживает одобрения лишь то, что может подумать каждый. Заметь, что ему же принадлежит и то, что

Аристотель сообщает об изменении [способности] пред&видения с изменением нашего состояния:

Разум людской сообразно тому, что в них есть,

возрастает 250.

И еще:

И поскольку другими они становились, всегда уж

Также и мысли другие им приходили.

Он ссылается также и на Ксенофана, которому принадлежит знаменитое изречение:

Нет, достоверно никто никогда пичего не узнает261.

Приводит он и слова элеата Зенона и семи грече&ских мудрецов, и, наконец, следующее изречение Архи&лоха: Настроения у смертных, друг мой, Главк, Jlen- тинов сын, таковы, какие в душу в этот день вселит им Зевс:252, а также и слова Еврипида: Неужели лю&дишки на самом деле чувствуют то, о чем говорят? Ведь мы не знаем даже того, поступаем ли мы правиль&но, или каждый из нас желает зла?ъг. И следующее изречение также принадлежит ему: Кто знает, не есть ли жизнь умирание, и не смерть ли то, что мы назы&ваем жизнью? И о Гомере, которого все древние фило&софы почитали как верховного жреца Мудрости и пом&нили наизусть все его песни, Диоген Лаэртский гово&рит, что поэт в разных местах высказывается по-раз&ному и не утверждает ничего наверное. Свои слова он подтверждает следующей цитатой:

Гибок у смертных язык, и много речей всевозможных

На языке их; слова же широко пасутся повсюду.

Слово какое ты скажешь, такое в ответ и услышишь 254.

По толкованию Диогена Лаэртского это значит, что слова каждой из спорящих сторон имеют равное зна&чение. Аристотель приводит место из Гомера, где ска&зано, что Гектор і255, лишившись рассудка от раны, при&обретает иную мудрость. Этим поэт как бы утверждает, что и безумные мудры, но по-своему. Сюда же помимо

Гомера и прочих я мог бы, по свидетельству Аристо&теля, добавить следующие слова Парменида:

Как образована смесь в весьма переменчивых членах, Так изменяется ум людей соответственно смеси 256.

Анаксагор также полагал, что вещи существуют для людей такими, какими они им кажутся. Прота- гор?57 говорил, что какую бы видимость ни имели ве&щи, они одинаково истинны. Кратил 258 считал, что не надо словами указывать на то, что вещи истинны, а достаточно показать пальцем, потому что вещь, о кото&рой зайдет речь, изменится раньше, чем подойдет к концу разговор, а то, на что укажут пальцем, так и ос&танется тем же самым. Кратил не согласен был с тем, что Гераклит говорил о реке, полагая, что даже и один раз нельзя войти в одну и ту же реку. И у других ав&торов можно найти множество таких примеров и даже более близких, но достаточно и этих для того, чтобы мы поняли, что нельзя бранить и осмеивать утвержде&ние все непознаваемо, раз столько знаменитых мужей, известных своей ученостью, были очень сдержанны, когда говорили о знании, и постоянно заявляли, что ничто не может быть известно наверное.

Нам остается лишь ответить на те чванливые воз&ражения, которые обычно в этих случаях делаются. Прежде всего не станем долго задерживаться па том доводе, который схоласты выставляют как некоего Ахилла 259, облекая его в следующую форму: То, что не существует никакого знания, вы либо знаете, либо не знаете. Если вы этого не знаете, зачем так опрометчиво утверждать это? Если же знаете, то тем самым стано&вится известно, что никакого знания нет. Следователь&но, утверждение, что все непознаваемо, и нет никакого знания, оказывается ложным. На это легко ответить на основании того, что уже говорилось выше. Прежде всего мы не из числа тех, кто отвергает обычный, рас&пространенный способ выражения: мы говорим, что знаем многое, как в случае тех примеров, которые мы приводили вначале 259а. Именно потому мы и говорили, что признаем знание, которое может быть назвапо опытным, или знанием видимости. Ответим поэтому вкратце: мы знаем, что ничего не знаем (понимай это в аристотелевском смысле), и что в силу этого су&ществует какое-то знание, но это мы знаем уже не в аристотелевском смысле, и, следовательно, тем менее можно считать это знание аристотелевским. Мы устано&вили, что все основы этого аристотелевского знания не&прочны; если, с другой стороны, все то, что эти люди считают знанием, подвергнуть испытанию чувств и ра&зума, то станет очевидным, что ни одно утверждение, высказываемое о каком-либо предмете, не может быть поддержано целиком. Мы говорим поэтому, что такое знание относится к роду знания, который мы считаем нужным сохранить, даже если надо признать, что оно своеобразно. Ты скажешь, что это знание, в силу кото&рого мы знаем, что ничего не знаем в аристотелевском смысле, либо бесспорно и очевидно и возникло благо&даря необходимой причине и доказательству, либо не таково. В первом случае мы получим аристотелевское знание, во втором случае это будет скорее не знание, а мнение. Знание, о котором идет речь, не бесспорно и не очевидно, оно не вытекает из аристотелевской при&чины и доказательства; однако оно не лишено своей определенности, очевидности, и, тем самым, вероятно&сти, поскольку оно опирается на довольно явные до&гадки и основания, способные не позволить интеллекту признать положение, будто существует знание в ари&стотелевском смысле. Если хочешь, назови это знание мнением, или любым другим именем, — разница неве&лика. Ведь и мы называем его то мнением, то знанием, смотря по тому, как принято говорить в обиходе, и если тебе покажется правильным считать знание и мнение синонимами. Можно, в самом деле, говорить о досто&верном знании и достоверном мнении, а также о беспо&мощном знании и о беспомощном мнении, так что все это различение становится почти схоластическим. Ты будешь настаивать: столько людей заявляют, что они знают некоторые вещи совершенно точно, с очевидно&стью, в силу необходимых причин, и не дерзок ли тот, кто противопоставляет себя им, не опираясь ни на уве&ренность, ни на очевидность, ни на необходимость? Но не говорит ли в нем скорее чрезвычайная любовь к ис- стине, которая и себе не позволяет ошибаться, и не же- лает, чтобы другие принимали ложь за истину? Мно&гие, действительно, с поспешностью хватаются за мно&гочисленные положения, как за явно известные и точно доказанные, и думают, что они сами знают все это самым достоверным образом. Зачем же считать дерзким того, кто, рассмотрев, внимательно исследовав все и увидав, что эти люди из-за какой-то предвзято&сти обмануты внешним обликом истины, откажется со&гласиться с ними и даже станет побуждать их более тщательно взвешивать частности? И нередко приходит&ся слышать, как отрекаются от того, что раньше при&знавалось несомненным, особенно когда тот, к кому на&правлено увещание, не отказывается дерзко от исследо&вания, как обычно делают догматики, а прислушивается к здравому совету, как к истинному. Об этом более пространно мы скажем в своем месте. Добавлю сюда только тот изящный ответ Пиррона, который приведен у Диогена Лаэртского и использован Секстом Эмпири&ком: Пиррон говорит, что положение, будто мы ничего не знаем, обладает тем свойством, что оно, ниспровер&гая другие положения, опровергает и само себя, унич&тожая всякое знание о вещах; тем самым оно уничто&жает и знание о себе самом, подобно лекарству, кото&рое, изгоняя из тела вредные соки, само, как утвер&ждают, выделяется вместе с ними.

<< | >>
Источник: Пьер ГАССЕНДИ. СОЧИНЕНИЯ В ДВУХ ТОМАХ. Том 2. «Мысль» Москва - 1968. 1968

Еще по теме   5. А также на примере различных суждений людей об одних и тех же вещах  :

  1.   ПИСЬМО ПО ПОВОДУ книги ЛОРДА ЭДУАРДА ГЕРБЕРТА, АНГЛИЧАНИНА, «ОБ ИСТИНЕ» 
  2.   2. Это доказывается на примере воспринимаемых чувствами вещей, а также на примере самих одушевленных существ  
  3.   3. То же самое можно доказать на примере самого человека...  
  4.   5. А также на примере различных суждений людей об одних и тех же вещах  
  5. «ИСТИННАЯ СИСТЕМА» ДЕШАНА 
  6. СЕМАНТИЧЕСКАЯ ТЕМАТИКА В МАРКСИСТСКОЙ ГНОСЕОЛОГИИ 
  7. ЧЕЛОВЕК-МАШИНА  
  8. ФИЛОСОФСКАЯ ПОЭЗИЯ А. С. ПУШКИНА И ЛЮБОМУДРЫ  
  9. г) Признаки и понятие закона
  10. 6. «ВРЕМЕННИК» ИВАНА ТИМОФЕЕВА И СИСТЕМА ЕГО ПОЛИТИЧЕСКИХ ВЗГЛЯДОВ
  11. Структурно-стилистическая организация текстов (на примере речевого жанра «беседа»)
  12. 3. Имущественные преступления, совершаемые путем обмана и с использованием доверия: вопросы теории и законодательной практики
  13. Красовский В. Е Роман‑эпопея «Война и мир»
- Альтернативные философские исследования - Антропология - Восточная философия - Древнегреческая философия - Древнеиндийская философия - Древнекитайская философия - История философии - История философии Возрождения - Логика - Немецкая классическая философия - Онтология и теория познания - Основы философии - Политическая философия - Русская философия - Синектика - Современные философские исследования - Социальная философия - Средневековая философия - Философия и социология - Философия кризиса - Философия культуры - Философия науки - Философия религии - Философы - Фундаментальная философия - Экзистенциализм - Этика, эстетика -
- Архитектура и строительство - Безопасность жизнедеятельности - Библиотечное дело - Бизнес - Биология - Военные дисциплины - География - Геология - Демография - Диссертации России - Естествознание - Журналистика и СМИ - Информатика, вычислительная техника и управление - Искусствоведение - История - Культурология - Литература - Маркетинг - Математика - Медицина - Менеджмент - Педагогика - Политология - Право России - Право України - Промышленность - Психология - Реклама - Религиоведение - Социология - Страхование - Технические науки - Учебный процесс - Физика - Философия - Финансы - Химия - Художественные науки - Экология - Экономика - Энергетика - Юриспруденция - Языкознание -