Юридическая
консультация:
+7 499 9384202 - МСК
+7 812 4674402 - СПб
+8 800 3508413 - доб.560
 
>>

  УЧЕНЫЙ, МЫСЛИТЕЛЬ, БОРЕЦ

  Ламетри... тот, кто своей смелостью пугал даже самых смелых.
Г. В. Плеханов
Автор нашумевшей в свое время книги «Человек- машина» Жюльен Офрэ де Ламетри скончался внезапно в сорокадвухлетнем возрасте в расцвете сил 11 ноября 1751 г.
А уже 3 декабря этого же года гамбургская газета «Freyen Urtheilen und Nachrichten» опубликовала эпитафию, в которой, между прочим, говорится: «Здесь покоится де Ламетри, галльского происхождения; здесь осталось все его машинное заведение. Горячку он схватил при дворе; она его изъяла из мира, где после себя он оставил глупостей немало. Ныне, раз распалось его машинное тело, сумеет он на покое разумный вывод сделать. Разумный же вывод один: человек не состоит из машин». В этой же газете три недели спустя была напечатана еще одна эпитафия, написанная в таком же духе. Вскоре двумя исполненными злорадства эпиграммами откликнулась на смерть Ламетри грайфсвальдская газета «Kritische Nachrichten». Такова была реакция на кончину философа и в Германии, где он провел последние три года, и во Франции. Типично в этом отношении написанное в начале декабря 1751 г. письмо, в котором Реомюр заявляет, что Ламетри «не должен был умереть в своей постели». Злоба, которой пылали современники к этому человеку, была яростной — у свежей его могилы они громко выражали свою радость по поводу его смерти и даже свое сожаление, что смерть его была недостаточно мучительной.
Ненавистью или по меньшей мере острой антипатией проникнуто все, что было написано о нем на протяжении многих десятилетий после его смерти. Даже в наши дни Ламетри вызывает у некоторых авторов священное негодование. Наш современник, член Французской академии Поль Азар пишет: «Переходя от одной авантюры к другой, от одного скандала к другому, Ламетри нашел убежище подле Фридриха II... В нем было больше материи, чем бывает в среднем человеке, так как он был тучным, толстощеким, толстобрюхим, огромным и обжорой; 11 ноября 1751 г. его машина вследствие несварения желудка умерла» [*] Эти слова, написанные целых два века спустя после кончины автора «Человека-машины», исполнены той же ненависти, того же злорадства по поводу его ранней смерти, что и высказывания современников философа.
Чем же «запятнана» жизнь этого человека, чем вызвал Ламетри такую жгучую и длительную ненависть к себе?
Он появился на свет 25 декабря 1709 г. в небольшом городе Сан-Мало на западном побережье Франции. Его отец, торговец тканями (по некоторым данным, также судовладелец — во всяком случае не дворянин), был человеком состоятельным и не жалел денег на образование сына. Ламетри учился в коллежах Кутанса, Кана, дю Плесси и в лучшем французском среднем учебном заведении того времени — парижском коллеже д'Аркур, который закончил в 1726 или 1727 г. Затем будущий философ поступает на медицинский факультет Парижского университета, где на него большое влияние оказывает профессор Юно, читавший лекции по анатомии и хирургии и лично руководивший занятиями студента из Сан-Мало. В 1733 г., сдав экзамены, Ламетри получает звание бакалавра медицины, а несколько месяцев спустя — доктора медицины. Но полученное образование он считает недостаточным. Понимая, как отстало французское медицинское образование от достигнутого за рубежом уровня, он в том же 1733 г.
отправляется для пополнения знаний в Лейден, к крупнейшему медицинскому светилу века — Бургаве.
В Лейдене, где Ламетри провел два года, он не только проникается энтузиазмом в отношении передовых методов медицины, который царил среди учеников Бургаве, но и обнаруживает важное значение новых данных естествознания, идей и методов своего учителя для решения вопросов, далеко выходящих за пределы медицины. Большинство врачей во Франции того времени игнорировало новейшие достижения естествознания вообще, анатомии, физиологии, патологии, медицины в частности. Эти достижения тогда уже начали использовать передовые врачи Нидерландов и других европейских стран. Лечебная же практика во Франции, как правило, опиралась на традиционные умозрительные принципы, а подготовка врачей, чисто теоретическая сторона которой существенно преобладала над практической, носила в значительной мере схоластический характер, весьма напоминая средневековое медицинское образование. Дело дошло до того, что многие французские медики находили, что заниматься анатомированием трупов ниже их достоинства. Не удивительно, что в этих условиях в среде французских врачей получило значительное распространение шарлатанство.
В 1735 г. Ламетри возвращается в родной город, где в течение восьми лет работает в качестве врача, в том числе и в больницах Отель-Дье в Сан-Мало и Лоииталь Женераль в Сан-Серване. С первых своих шагов на медицинском поприще молодой врач вступает в борьбу за передовые методы в медицине, борьбу, которую он начинает еще в Лейдене. Он предпринимает большую и трудоемкую работу: перевод на французский язык и издание основных — весьма обширных по объему — научных трудов Бургаве. С 1734 по 1743 г. Ламетри перевел и опубликовал не менее шести крупных работ лейденского профессора. Эти книги вызвали большой интерес, неоднократно переиздавались и сыграли важную роль в развитии медицины во Франции. За этот же период увидели свет шесть научных публикаций, принадлежавших перу самого Ламетри, публикаций, содержание которых говорит о самостоятельности мысли молодого ученого и об основательном знании им существовавшей в то время литературы по вопросам, о которых он писал. Это: присоединенная к переводу «Системы г-па Германа Бургаве относительно венерических болезней» «Диссертация переводчика о происхождении, природе и лечении этих болезней» (1735); изданная в 1736 г. на латыни небольшая брошюра о головокружении, по-видимому воспроизводящая текст дипломной работы» защищенной Ламетри при окончании университета; «Трактат о головокружении» (1737), неоднократно затем переизданный; «Письма г. д. Л. М. [господина де Ламетри], доктора медицины, об искусстве сохранения здоровья и продления жизни» (1738); «Новый трактат о венерических болезнях» (1739); «Трактат об оспе с [описанием] способа лечения этой болезни согласно принципам г-на Германа Бургаве и искуснейших врачей нашего времени» (1740), где Ламетри опирается не только на Бургаве, но и на позднейшие достижения медицины; «Соображения относительно практической медицины» (1743). Последняя работа представляет собой шеститомный труд, содержащий исследование широкого круга всевозможных заболеваний.
Ламетри дает здесь обстоятельное описание собственных наблюдений над течением болезни у множества пациентов.
Врачебная практика и в особенности опубликованные им медицинские работы создают Ламетри такую репутацию, что, переехав в столицу (в 1742 г.), он сразу получает высокий пост — должность домашнего врача герцога де Граммона и врача гвардейского полка, возглавляемого герцогом. В этой должности он участвует в войне за австрийское наследство: в сражении при Деттингене (1743), в осаде Фрейбурга (1744), в битве при Фонтенуа (1745).
И в Сан-Мало, и в годы, заполненные военными походами, мысль Ламетри продолжает упорно работать. Если труды Бургаве и свои медицинские работы он издавал, чтобы приобщить к современной науке коллег, добросовестно относившихся к своей профессии, то с шарлатанами он вступает в борьбу. Он пишет и публикует один за другим бичующие их памфлеты, относительно которых (хотя они и публиковались анонимно) наперед было известно, что они навлекут на автора единодушную ненависть всех врачей. В этом образе действий Ламетри получили яркое выражение черты его характера: безоглядная отвага, настойчивость и непримиримость в борьбе против всего порочного, что он находил в поведении окружающих его людей и в идеях, владевших их умами.
На страницах памфлетов Ламетри выведены псевдоврачи, которые кичатся своим положением в обществе, своим богатством, даже своими пышными и дорогими нарядами, ничего не смысля в своем ремесле. Эти остроумные, язвительные, талантливо написанные произведения, которые философ создавал и издавал одно за другим в течение десяти лет, пользовались большим успехом. Первый раздел самой крупной из этих сатир, «Работы Пенелопы», озаглавленный «Бесполезность всех частей медицины», содержит пять глав, в которых с беспощадной иронией «доказывается», что врачу вовсе незачем знать ни физику, ни химию, ни ботанику, ни анатомию, ни хирургию. А в следующем разделе, «О полезности знаний, чуждых медицине», семь глав посвящены ироническому «обоснованию» того, как важно для врача знать все не имеющее касательства к его профессии. Здесь же автор дает своему воображаемому сыну советы, как ему следует вести себя, чтобы достичь успеха в жизни. Не знания — естественнонаучные или медицинские — требуются для успешной карьеры на врачебном поприще, а умение принимать важный вид, умение острить и угождать дамам. Эти наставления отца сыну очень напоминают советы, какие дает на этот счет своему ученику гётевский Мефистофель.
Впечатление, производимое памфлетами Ламетри, было тем сильнее, что, как скоро стало известно, разоблачителем невежества и обмана, распространенных во врачебной среде, выступал врач, отлично знающий научный уровень и нравы своих коллег.
Но важнейшее событие описываемого периода жизни философа — создание и выход в свет в 1745 г. его первого философского труда — «Естественная история души» (позднее именовавшегося «Трактатом о душе»). Масштабы, каких достигли во Франции того времени преследования любого автора, в произведении которого блюстителям веры и порядка мерещилась крамола, хорошо иллюстрируются документально обоснованным замечанием Бокля, со- гласно которому из всех французских писателей 1715 — 1785 гг. «сомнительно, чтобы и один человек из пятидесяти остался безнаказанным» [†] Преследовались авторы, в чьих книгах можно было усмотреть лишь тень неблагонадежности. Нетрудно представить, какую реакцию должно было вызвать сочинение, явно провозглашающее материалистические взгляды (направленные против всякой религии вообще), лишь прикрытые тонким флером ортодоксально- религиозной фразеологии; сочинение, в котором лояльные заявления нередко не столько смягчают остроту отстаиваемых автором еретических идей, сколько оттеняют их и подчеркивают. Ламетри, видимо, понимал, что благочестивых заверений, содержащихся в книге, будет недостаточно, чтобы снасти ее автора от ярости святош, и прибег к предосторожности иного рода. Книга была издана в качестве перевода на французский язык работы, автором которой был якобы некий англичанин Д. Черп. Но предосторожность не помогла. Весьма скоро обнаруживается, кто настоящий автор книги, которая нападает на самые основы господствующей идеологии. Разражается буря. Разъяренные ревнители веры добиваются немедленной расправы с богопротивной книгой и ее автором. На заседании парижского парламента обвинитель — королевский генеральный адвокат Жильбер де Вуазен предъявляет книге обвинение в том, что в ней содержится «умысел уничтожить истинные представления о природе и свойствах человеческого духа под предлогом углубления этих представлений, сводя природу и свойства духа человеческого к материи и подрывая основы всякой религии и всякой добродетели» [‡], и требует публичного сожжения богопротивного произведения. 9 июля 1746 г. парламент вынес соответствующий приговор, и экзекуция была произведена 13 июля на Гревской площади.
Не заставила себя ждать расправа и с автором «зловредного» трактата. Ламетри вынужден уйти со своей должности в гвардии. Более того, назначенный на должность инспектора военных лазаретов в Лилле, Брюсселе, Антверпене и Вормсе, он вскоре должен покинуть и этот пост: ему грозит тюрьма, и он вынужден бежать сначала в Гент, затем в Лейден. Возмущение святош было тем больше, что книга имела большой успех; весь ее тираж был вскоре распродан, а спрос на нее и ее цена продолжали расти, вследствие чего вскоре потребовалось новое ее издание. Но в печати ни один голос, хотя бы отчасти поддерживающий или извиняющий автора книги, не прозвучал. Зато одно за другим стали публиковаться возмущенные выступления против книги. Аббат Франсуа Тандо опровергал ее в специально посвященной ей брошюре «Письмо г-ну... магистру хирургии, относительно «Естественной истории души», 1745 г.». Яростные нападки на «Историю» публикуют периодические издания.
Как реагирует оказавшийся в изгнании Ламетри на град обрушившихся на него ударов? Не побуждают ли они его стать осмотрительнее, замолкнуть на некоторое время, дать утихнуть поднявшейся шумихе, с тем чтобы в следующем произведении изложить идеи, вызывающие такую ярость, менее остро, менее резко, в завуалированной форме? Ничего подобного не произошло. После того как палач публично предал огню его книгу, он с прежней энергией продолжает обличать врачей-дельцов. В 1746 — 1747 гг. выходят в свет сатира «Политика врача Макиавелли, или Путь к успеху, открытый перед врачами» и трехактная комедия «Отомщенный факультет». Но наиболее примечательно то, что в разгар кампании, развернутой против него мракобесами, Ламетри пишет и издает (через год после сожжения «Трактата о душе») книгу «Человек-машина», которая, хотя и помечена 1748 г., фактически поступила в продажу в августе 1747 г. В этой книге идеи, выдвинутые в первом философском труде Ламетри, развиваются более смело и решительно. Атеизм и материализм в ней выражены еще резче, чем в «Трактате о душе». И эту книгу опубликовал человек, находившийся в положении зверя, которого охотники обложили со всех сторон.
Анонимность издания (как показал опыт «Трактата о душе») отнюдь не спасала автора от разоблачения и преследований. Понимал ли Ламетри размеры опасности, которой он себя подвергал? Несомненно. Еще за несколько месяцев до издания «Человека-машины» он начинает поиски убежища, где мог бы укрыться от ожидающих его преследований и обращается за помощью к Мопертюи — знаменитому ученому, математику. Так же как и Ламетри, Мопертюи являлся уроженцем Сан-Мало. Но эти мыслители были не только земляками. Дело в том, что деизм даже со склонностью к теизму сочетался у Мопертюи с настойчивым стремлением объяснить природу из нее самой, а психические явления — из свойств материи. Отсюда постоянные споры Мопертюи с немецкими последователями Лейбница. Это существенно сближало взгляды Ламетри с мировоззрением ученого, который был в это время президентом берлинской Академии наук и пользовался большой благосклонностью короля Пруссии Фридриха II, всячески афишировавшего свое покровительство писателям, ученым, философам, преследуемым попами. Между двумя выдающимися уроженцами Сан-Мало существовала не только близость взглядов, но и личная дружба. Автор «Трактата о душе» посвятил труд «своему другу» Мопертюи. А последний в предисловии к первому наброску «Физической Венеры» — «Физической диссертации по поводу белого негра» (1744) писал: «Когда мои соображения были изложены на латыни, один молодой доктор медицины, заставивший меня дать ему обещание, что я никогда не назову его имени, взялся их перевести». Нельзя не согласиться с П. Леме, что это был, по-видимому, Ламетри, и он являлся не только переводчиком: чтобы создать труд по эмбриологии («Физическую Венеру»), геометру Мопертюи была очень полезна помощь ученого- врача, его земляка и друга [§] Мопертюи, конечно, поспешил на помощь попавшему в беду другу, сообщил королю о преследованиях, которым подвергся за свои взгляды Ламетри. Фридрих II поручил Мопертюи вступить в переговоры с изгнанником: король предоставлял Ламетри возможность работать и отстаивать свои убеждения в Берлине.
Книга «Человек-машина» была издана в Лейдене Эли Люзаком, предпославшим трактату «Предуведомление издателя», где говорится, что имя автора неизвестно издателю, решившемуся опубликовать аргументы против религии (которых сам издатель, разумеется, не разделяет) только для того, чтобы дать возможность защитникам религии показать свое превосходство над атеистами: «тогда теология в жарком споре одержит верх над столь слабым соперником» [**]. И содержание этого «Предуведомления», и его форма дают достаточно оснований думать, что писал его не Люзак, а сам Ламетри.
Даже в Нидерландах, где печать пользовалась такой свободой, какую не предоставляли ей ни в одной другой европейской стране, блюстители религии, порядка и нравственности всех вероисповеданий единодушно признали издание «Человека-машины» неслыханной дерзостью. Пока не узнали, кто автор книги, взялись за ее издателя. «Предуведомление», в котором он отмежевался от взглядов автора трактата, не помогло — Люзак был оштрафован на 400 дукатов. Консистория Валлонской церкви Лейдена вызвала его и потребовала (как говорится в записи, поныне хранящейся в архиве Консистории): «1) чтобы он представил все экземпляры книги, какие есть у него и какие он сможет найти, с тем, чтобы они были сожжены; 2) чтобы он назвал автора книги; 3) чтобы он выразил раскаяние в том, что, напечатав эту скверную книгу, он содействовал ее распространению, и чтобы он торжественно обещал никогда больше не печатать и не распродавать никаких книг, нападающих на бога, религию или добрые нравы. Г-н Эли Люзак принял первый пункт требований Консистории, прося разрешить ему ответить относительно остальных двух пунктов в ближайшую среду, на что Консистория согласилась». Два дня спустя Люзак представил Консистории еще не проданные экземпляры книги. «Он заявил сверх того, что не в состоянии назвать автора. После чего он выразил горячее раскаяние в том, что напечатал столь скверную книгу, и дал торжественное обещание, что ничего подобного и даже близкого к ней никогда не выйдет больше из его типографии».
Между тем по городу распространился слух, что автор сочинения, вызвавшего всеобщее негодование,— Ламетри. Если этот слух дойдет до властей, предупредили философа, ему несдобровать: очень влиятельные в городе круги требуют его головы. Ночью Ламетри уходит из Лейдена. Некоторое время он скрывается в пастушеских хижинах и наконец покидает страну, где его настиг тот же фанатизм, та же нетерпимость, спасаясь от которых он бежал из Франции. А Люзак, не считавший себя морально свя яанным обещанием, которое вырвали у него угрозами, продолжает тайком распродавать книгу: спрос на нее растет из месяца в месяц.
Трудно назвать книгу, которая вызвала бы в первой половине XVIII в. такую бурю негодования среди защитников традиционного мировоззрения, какую вызвала «Человек-машина», и трудно назвать другое произведение этого периода, которое сразу бы по выходе в свет получило такую общеевропейскую известность и приковало внимание образованных людей различных стран. Появились переиздания. Во Франции, где безбожный трактат был сразу же запрещен, получили широкое распространение рукописные его копии (Леме удалось обнаружить одну такую рукопись, сохранившуюся до наших дней). Если в Германии, где было распространено знание французского языка, книгу читали в оригинале, то в Англии вскоре был издан перевод трактата. Опубликование «Человека-машины» породило целый поток всевозможной литературы (книг, статей), которая выходила и при жизни автора, и после его смерти в течение длительного времени. И ни одна из этих работ не встала на защиту Ламетри и его идей: все нападали на него, либо утверждая, что это злодей, для которого никакая кара не будет достаточно суровой, либо объявляя его идеи бредом сумасшедшего и осыпая его оскорблениями. Желая уязвить Ламетри, его именовали господином Машиной — прозвище это он со свойственным ему юмором принял и стал иногда сам себя так называть.

Только в Германии Порицкий насчитал более десятка работ, специально посвященных опровержению «Человека- машины» (книги А. В. Франца, Б. JI. Траллеса, И. Г Вери- ни, Г. Плуке, К. X. Краузе, П. М. Хладениуса, Д. Пюри, К. Г Мюллера, Гесснера и др.), среди которых были опусы, по объему превосходившие опровергаемое сочинение. Остро враждебные рецензии на этот трактат поместили различные периодические издания. Поносили и книгу, и ее автора. Фридрих II мог позволить себе роскошь покровительствовать такому безбожнику лишь потому, что в отсталой Пруссии это никакой опасности для существующего строя не представляло; зато такой жест должен был, как справедливо замечает Дильтей, «показать миру, что в его государстве терпимость безгранична» [††]
Для Ламетри позиция прусского короля оказалась спасением: в момент, когда представлялось, что расправы ему не избежать, он оказывается вне досягаемости разъяренных мракобесов. 8 февраля 1748 г. берлинская газета сообщает, что «знаменитый доктор де Ламетри, которого его величество пригласил из Голландии, вчера прибыл сюда». Фридрих II сразу же предоставляет ему должности врача и личного чтеца короля, а в начале июля назначает его членом берлинской Академии наук.
Хотя во главе Академии стоял один из крупнейших представителей передовой естественнонаучной и философской мысли того времени, в ней царили реакционные взгляды людей, для которых учения Лейбница и Вольфа были лишь философской апологией ортодоксально-религиозного образа мыслей. Нетрудно понять, как отнеслось большинство членов берлинской Академии к Ламетри. Но он встретил в Берлине и людей, в идейном отношении близких ему,— Вольтера, Мопертюи, д'Аржанса, Альга- ротти.
Король проявляет к изгнаннику сочувствие и интерес. Он целые дни проводит в обществе Ламетри, который становится его любимым собеседником.
Философ обретает (пусть на время, как выяснилось позднее) такую свободу, о какой до того не мог и мечтать. Он встречается с людьми, с которыми может откровенно делиться своими мыслями. О кружке вольнодумцев при дворе Фридриха Вольтер писал: «Никогда и нигде на свете не говорилось так свободно о всех человеческих предрассудках, никогда не изливалось на них столько шуток и столько презрения» [‡‡]

Еще вчера затравленный изгнанник, над которым висел дамоклов меч, Ламетри оказывается в защищенной от бурь гавани. Он окружен доброжелательностью [§§]. Но «для его морального облика характерно, что он не позволяет себе упиваться этим счастьем, подобно тому как раньше не позволял несчастьям морально подавить себя» [***] Несмотря на то что врачебная практика и обязанности королевского чтеца отнимают у него немало времени, Ламетри с увлечением работает над созданием новых философских и медицинских произведений. В течение трех лет одна за другой выходят в свет его философские работы: «Человек- растение», «Анти-Сенека, или Рассуждение о счастье», «О свободе высказывания мнений», «Система Эпикура», «Краткое изложение философских систем», «Животные — большее, чем машины» и другие, а также медицинские работы: «Трактат об астме» и «Мемуар о дизентерии». Кроме того, в этот же период написаны и опубликованы сатирические произведения Ламетри: значительно расширенное издание «Работы Пенелопы» и «Маленький человек с длинным хвостом».
Между тем все продолжается публикация большого количества работ, с ожесточением поносящих Ламетри за его «зловредные», безбожные, «гнусные сочинения» (как выражаются X. Э. Виндгейм в ганноверской «Philo- sophische Bibliothek», некий аноним в «Nachrichten von einen Hallischen Philosophischen Bibliothek», где философ осыпается грубой бранью, и многие другие). Напечатанная в «Bibliotheque Raisonnee» (1750) в связи с выходом в свет «Рассуждения о счастье» анонимная статья указывает на то, что философ утверждает «столь подстрекательские вещи» и до такой степени «переходит все границы, которые предписали себе наши самые смелые головы», что с ним следует, конечно, расправиться; Ламетри, говорится в этой статье, «обязательно должен навлечь на себя и своих сторонников ужаснейшие преследования» [†††]
Такая судьба скорее всего и постигла бы философа спустя несколько лет: милость короля — вещь весьма ненадежная, в чем сам Ламетри имел случай убедиться. Но поразившее Ламетри острое заболевание внезапно оборвало его жизнь через три года после его приезда в Берлин.
Еще при жизни философа святоши писали, что материализм этого «нечестивца» заключается в отказе от каких бы то ни было идеалов и духовных ценностей, в приверженности только к благам материальным, к чувственным наслаждениям. Сразу же после его смерти они распространили слух, что он погиб от обжорства, объевшись трюфельным паштетом. И десятки авторов, писавших о Ламетри, повторяли злобный вымысел о том, что его свело в могилу чревоугодие,— вымысел, убеди- тельно опровергаемый свидетелями болезни и смерти философа.
Ревнители веры и добрых нравов не преминули распространить весть о том, что автор «Человека-машины» отказался на смертном одре от своих убеждений, покаялся и вернулся к вере отцов. Эти господа выдавали желаемое за действительность. Когда страдания исторгли у Ламетри восклицание «Иисус! Мария!», явившийся к его постели ирландский священник Мак-Магон обрадовался: «Нако- нед-то вы хотите возвратиться к этим священным именам!» В ответ он услышал: «Отец мой, это всего лишь манера выражаться». Мопертюи, относившийся, несмотря на свой деизм, весьма примирительно к христианству, тоже предпринял попытку вернуть умирающего в лоно церкви. Как ни плох был в этот момент Ламетри, он нашел в себе силы возразить: «А что скажут обо мне, если я выздоровлю?» Даже Вольтер, который из личной неприязни к автору «Человека-машины» часто отзывался о нем очень необъективно, вынужден был признать, что «он умер как философ» [‡‡‡], что разговоры о его покаянии на смертном одре — «гнусная клевета», ибо Ламетри умер так же, как и жил, «не признавая ни бога, ни врачей» .
Среди всех, кто писал о философе непосредственно после его смерти, теплые слова для него нашлись лишь у Мопертюи, Дезорме (в письмах, не предназначавшихся для публикования) и Фридриха II (в «Похвальном слове Ламетри», которое он приказал зачитать на собрании членов берлинской Академии наук, а затем опубликовал). В письме к Галлеру Мопертюи, не одобряя дерзких книг философа, вместе с тем подчеркивал, что он был честнейшим и добрейшим человеком, что не только он, Мопертюи, но и «все, кто его знал, тоже любили его» [§§§]. Придворный актер Дезорме, сблизившийся с философом еще во Фландрии, поддерживавший с ним дружеские отношения в Берлине и проведший подле него последние дни его жизни, писал Фрерону: «Мы только что потеряли, сударь, одного из Ваших земляков, г-на де Ламетри, чьи познания составляли надежду больных и чья жизнерадостность была отрадой тех, кто хорошо себя чувствовал... Не было такого круга людей, которого он бы ни оживлял, не было обеда, на который ни желали бы его заполучить... Благородный, человечный, охотно творящий добро, искренний, он был честным человеком и ученым врачом» м. Так же расценивает Ламетри как человека Фридрих II в своем «Похвальном слове». Пером Вольтера, когда он писал об авторе «Человека-машины», водила ненависть; он даже вопреки общеизвестным фактам уверял, что «этот атеист — скверный врач». Но и у Вольтера не раз вырывались замечания, опровергающие его собственные злые характеристики философа. «Это был самый безумный, но и самый чистосердечный человек» [****], — пишет он племяннице. «Признаю, Ламетри совершал глупости и писал скверные книги, но в его дыме были языки пламени,— пишет он Кенигу.— К тому же это был очень хороший врач, несмотря на его фантазию, и очень славный малый, несмотря на его дурные выходки» |6. А в письме к Ришелье Вольтер заявляет: «Этот человек — противоположность Дон-Кихота: он мудр, когда занимается своим ремеслом, и немного безумен во всем прочем... Я очень верю в Ламетри. Пусть мне покажут ученика Бургаве, обладающего большим умом, чем он, и писавшего лучше его по вопросам его ремесла» [††††]
В свете фактов, собранных биографами Ламетри, оказывается совершенно несостоятельным и повторяемое многими авторами утверждение, что он взял на себя роль королевского шута. На деле философ, избежав благодаря Фридриху II почти верной гибели, естественно, чувствовал себя обязанным, но, попав ко двору, сразу же ощутил унизительность королевских милостей. В «Работе Пенелопы», вышедшей через год после его приезда в Берлин, он пишет: «Честь быть приближенным великого короля не избавляет от грустной мысли, что находишься подле хозяина, каким бы любезным он ни был... При дворе требуется больше услужливости и льстивости, чем философии, а я до сих пор прилежно занимался лишь последней... и нечего, конечно, в тридцатидевятилетнем возрасте начинать учиться низкопоклонству» ,8. Это горькое чувство, испытываемое философом, находило выражение в бравадах, в нарушении придворного этикета. Г. Денуарестер цитирует современника, сообщающего: в присутствии короля «он в любое время усаживался развалившись на диване. Когда становилось жарко, он снимал воротник, расстегивал камзол и бросал парик на пол. Одаим словом, Ламетри во всем держал себя так, словно относился к королю как к товарищу» [‡‡‡‡] Полная зависимость от покровителя — доля несладкая, но упрека в том, что он был шутом короля, Ламетри заслужил не больше, чем Вольтер.
Шесть книг, представляющих собой переводы обширных трудов Бургаве, и почти три десятка собственных книг вышли из-под пера человека, у которого и в Сан-Мало, и в Париже, и в Нидерландах, и в Берлине массу времени забирала врачебная практика и который (как свидетельствуют его сочинения) немало времени уделял тщательному изучению выходящих в свет новых естественнонаучных, медицинских и философских произведений. Таково трудолюбие человека, которого изображали бездельником, заполняющим дни и ночи распутством.
Что автор «Трактата о душе», «Человека-машины», «Анти-Сенеки» — чудовище, выродок — это казалось самоочевидным не только тем, кто травил его устно и печатно, но и множеству читателей, потрясенных дерзостью идей, заключенных в этих работах. Даже люди, лично знавшие философа, возмущались его взглядами и резко протестовали против них. Дело в том, что вызывающий характер был присущ не только произведениям его, но и многим его поступкам. Их напускная развязность представляла собой мистификацию, рассчитанную на то, чтобы одурачить тех, для кого материалист, атеист — это, разумеется, разнузданный прожигатель жизни. Конечно, вспомнив бескомпромиссность, с которой он бросал в лицо врагам все, что думал, намеренно выводя их из себя и идя навстречу опасности, угрожавшей его свободе и жизни, легко понять: образ весельчака, потворствующего всем своим страстям,— лишь личина. Но именно таким считали его современники. Насколько ошибочно было это распространенное о нем мнение, знали лишь те, с кем он был откровенен, прежде всего Мопертюи и Вольтер, который писал: «Этот весельчак, слывущий человеком, который надо всем смеется, порой плачет, как ребенок, от того, что находится здесь. Он заклинает меня побудить Ришелье, чтобы тот добился его помилования. Поистине ни о чем не следует судить по внешнему виду. Ламетри в своих произведениях превозносит высшее блаженство, доставляемое ему пребыванием подле великого короля... А втайне он плачет вместе со мной, он пешком готов вернуться на родину» [§§§§]. Эти строки принадлежат человеку, который не был склонен приукрашивать личность Ламетри: в силу целого ряда обстоятельств Вольтер испытывал к нему большую антипатию. Прожив три года бок о бок с Ламетри, Вольтер знал, что прожигатель жизни, счастливчик — это лишь поза, за которой скрывается человек, глубоко страдающий и от морального одиночества, и от тоски по родине. Но он не только не опровергал дурной славы «своего друга», но и старался ее распространить, в чем преуспел, так как ее распространению способствовал и сам Ламетри. Он «разыгрывал перед ними (современниками. — В. Б.) комедию порока так натурально, что все дали себя обмануть, ни один не догадался о том, что скрывается за выставленным напоказ цинизмом» [*****]. Нет ничего удивительного в том, что на портрете, нарисованном, например, д'Аржансом, Ламетри выглядит таким монстром. Примечательно другое. Даже в этой среде, возмущенной безбожием и материализмом Ламетри, нашлись люди, засвидетельствовавшие душевную чистоту, бескорыстие, прямодушие, доброту этого человека и его идейную стойкость на смертном одре. Это — лучшее доказательство того, что автор «Человека-машины» действительно обладал этими качествами, что как человек он вовсе не заслужил той ненависти, какой проникнуто все, что писалось о нем на протяжении многих лет. Напротив, как справедливо заметил Макс Бран, «если бы то же самое (речь идет о жертвах, на какие шел Ламетри во имя своих убеждений. — В. Б.) он совершил на службе идеализму или религии, его назвали бы мучеником» [†††††]. Причина ненависти, пронизывающей почти все, написанное о нем, не его личность, а его взгляды.
* * *
Исходный пункт Ламетри — убеждение в том, что материальный мир «существует сам по себе», что у него не было начала и не будет конца, поскольку элементы материи обладают «несокрушимой прочностью». В центре внимания философа вопрос об источнике движения материи. Для
Декарта и Ньютона Вселенная — машина, источник движения которой — внеприродное нематериальное существо: оно эту машину завело (мы оставляем здесь в стороне справедливо замеченное современниками противоречие между тезисом о внесении в материю движения извне и ньютоновским учением о внутренне присущем материи тяготении как источнике ее движения). В начале «Трактата о душе» встречаются замечания, как будто выражающие согласие с этим взглядом, о том, что материя пассивна, лишена активной силы. Но вскоре выясняется, что это — лишь дань приличиям, вежливый поклон в сторону господствующих взглядов: материя пассивна, разъясняет Ламетри, если имеется в виду лишь ее протяженность, если отвлечься от других ее свойств. Однако полагать, что все в материи сводится к протяженности,— грубое заблуждение.
В «Трактате о душе» философ нередко пользуется языком схоластики и прибегает к перипатетическому термину «форма», но обозначает им всевозможные модификации материи, которые «получают свое бытие, или свое существование от самой материи». При этом выясняется, что наряду с «пассивными формами» (величина, фигура, положение) материя обладает и «активной формой», играющей наибольшую роль в природе: материи имманентна движущая сила, посредством которой производятся все принимаемые ею модификации. Здесь две способности: пассивная способность быть приводимой в движение, выступать в различных модификациях и активная способность приводить в движение, вызывать различные модификации. Обе способности, оба начала заключены в материи. Способность вызывать движение — такой же атрибут субстанции, как и ее способность приходить в движение.
Заключенная в материи движущая сила действует, лишь когда материя выступает в определенных формах, различных для различных видов движения,— «материальных формах». Но без формы материя может быть только в абстракции; в реальной действительности она всегда иісіеет определенные формы. В ней, следовательно, всегда заключена движущая сила, внутренне присущая любому телу, даже когда оно покоится.
Существует, говорит Ламетри, лишь следующая альтернатива: либо источник движения заключен в самой материи, в самой субстанции, все части которой обладают способностью самостоятельного движения, либо источник движения материи — сила или субстанция, находящаяся вне ее и отличная от нее. Но «нельзя ни доказать, ни представить себе никакой другой субстанции, действующей на нее». Таким образом, «очевидно, что материя содержит в себе оживляющую и движущую силу». Утверждение, что материю привело в движение нечто нематериальное,— это такая гипотеза, выдвигать которую — значит говорить не на языке философии: философы отвергают такое предположение, ибо их убеждает лишь очевидность.
Сходные взгляды мы находим в «Мыслях об объяснении природы» (1754) и в более поздних работах Дидро, в «Системе природы» (1770) Гольбаха. Но в первой половине XVIII в. против взгляда, что движение привносится в материю извне, выступал лишь Толанд («Письма к Серене», 1704). На континенте же этот взгляд господствовал в философской литературе безраздельно: не только в сочинениях, отстаивавших традиционный образ мыслей, но и во всех произведениях, атакующих ортодоксальные представления. Этой точки зрения держится и Фонтенель, и самый влиятельный писатель века, патриарх Просвещения и один из его вождей — Вольтер, нанесший особенно сильные, сокрушительные удары по религиозным, философским, общественно-политическим воззрениям, царившим в европейском обществе. В «Трактате о метафизике» (1734) он сравнивает Вселенную с часовым механизмом, а бога — с часовщиком, который создал эти часы и завел их. Эта же мысль содержится в одном из писем Вольтера, датированном 1738 г. Впрочем, Вольтер остается на этой позиции и в более поздних своих работах.
Правда, в первой половине века мысль о самодвижении материи защищали Никола Фрере и Жак Мелье. Но «Письмо Тразибула к Левкиппе», написаиное Фрере в первой четверти века, было напечатано лишь в 1766 г., а «Завещание» (1729) Мелье впервые было полностью опубликовано через 135 лет после его написания — в 1864 г. До опубликования оба сочинения ходили по рукам в виде рукописей, что весьма сужало круг людей, которые могли бы с ними познакомиться. На континенте «Трактат о душе» — первое печатное произведение XVIII в., выдвигающее и отстаивающее идею самодвижения материи — идею, которую Ламетри защищает и в «Человеке-машине», и в других своих работах.
XVIII век ознаменовался огромным ростом авторитета паук и их влияния на умственную жизнь европейского общества. Общеизвестны выдающиеся успехи математики и ее применений в физике (особенно в механике) и астрономии в то время. Но особенно большое впечатление производили открытия, сделанные при исследовании живой природы. В 1741 г. Геттар обнаружил отрастание утраченных щупалец у морских звезд. Реомюр в своих «Мемуарах по истории насекомых» (1734—1742) впервые в науке описал отрастание у речного рака на месте утраченной новой клешни (происходящее подобно тому, как у дерева на месте отрезанной ветви отрастает новая) и назвал это явление регенерацией. Ш. Бонне исследовал регенерацию у червей, а также открыл партеногенез — размножение животных бесполым путем. А. Пейссон- нель обнаружил, что кораллы, считавшиеся морскими цветами,— продукт жизнедеятельности морских животных.
Особенно поразило всех открытие А. Трамбле (1740). Изучая пресноводные организмы, всегда считавшиеся растениями, — полипы, он обнаружил, что, хотя в некоторых отношениях они и подобны растениям (он, например, осуществил прививку частей тела одних полипов другим), но это несомненно животные: они передвигаются, питаются, реагируют на раздражения, как животные. У этих животных Трамбле нашел изумительную особенность: если полип разрезать на части, то каждая из них вскоре превращается в самостоятельное существо, в самостоятельный полип. О том, какое впечатление произвело это открытие, можно судить по заявлению Реомюра, повторившего эксперимент Трамбле: «Признаюсь, когда я в первый раз увидел постепенное образование двух полипов из того полипа, который я разрезал пополам, я едва мог поверить своим глазам; а это — факт, с которым я не могу свыкнуться даже после того, как видел его сотни раз» [‡‡‡‡‡] «Только что мир увидел ничтожное насекомое,— писал анатом Жиль Базен, библиотекарь кардинала де Роана,— и оно изменило все, что до сегодняшнего дня мы считали непоколебимым порядком природы. Философы ужаснулись... В конце концов голова идет кругом у тех, кто это видит» [§§§§§].
Если названные открытия показывали наличие у некоторых животных черт, присущих растениям, то Хейлз в «Статике растений» (1727) описал свои эксперименты, доказывающие, что растения обладают свойством, присущим животным: они дышат, их органы дыхания — листья, в которых этот процесс совершается под действием солнечного света.
Наконец, на европейское общество большое впечатление произвели впервые созданные и показавшиеся поразительно «искусными» автоматы. Один из их изобретателей, Вокансон, изготовил «утку», которая глотала зерна и «порхала», «щебечущих канареек» и «музыканта», игравшего на флейте.
«Наступило время чудес, но естественных чудес»,— справедливо замечает Азар. Соединение увлечения естествознанием с характерным для века Просвещения пристальным вниманием к природе и возможностям человека нашло своеобразное выражение в обостренном интересе к работе передовых медиков, представлявшей как бы интеграцию деятельности теоретической и практической, наук о природе и наук о человеке. В этой связи симптоматично отношение современников к Бургаве, в котором как бы персонифицировалось слияние физики, химии, ботаники, физиологии и иных естественных наук с практическим врачеванием. Слава лейденского профессора распространилась в весьма широких кругах. На его лекции приходило множество людей, далеких не только от медицины, но и от науки вообще; их посещали выдающиеся политические деятели, в том числе Петр I. Энциклопедия в статье «Локк» писала о враче: «Лишь он один видел чудеса природы, машину в спокойном или разъяренном состоянии, здоровую или разбитую, находящуюся в бреду или здравом уме, попеременно — то тупую, то просвещенную, то блестящую, то впавшую в летаргию, то деятельную, то живую, то мертвую» [******] Здесь Дидро повторяет мысли, значительно раньше высказанные в работах Ламетри.
Все это следует иметь в виду при рассмотрении естественнонаучной аргументации, занимающей такое большое место во французском материализме XVIII в. Ж. Пруст прав, когда в качестве важной отличительной особенности материалистических взглядов Дидро указывает, что, начиная с «Письма о слепых», он «не переставал собирать факты и наблюдения, способные дать научную основу для материализма» [††††††], привлекая для этой цели все достижения естествознания своего времени. Но еще до Дидро на этот путь встал Ламетри. Анализируя материалы, накопленные физиками, химиками, ботаниками, зоолога- ми, анатомами, физиологами, врачами, автор «Человека- машины» прежде всего доказывает, что эти данные свидетельствуют об отсутствии пропасти между человеком и животными, между отдельными видами животных — от простейших до высокоорганизованных, между человеком и животным, с одной стороны, и растениями — с другой. Все это — различные проявления единой субстанции; их многообразие определяется многообразием форм организации материи.
Единство всего живого обосновывается у Ламетри прежде всего данными сравнительной анатомии и физиологии различных животных и человека, данными, которые обнаруживают аналогичность строения органов и их функций, в том числе и функционирования психики у животных различных видов и людей. СЬпоставляя данные морфологии и физиологии растений с данными анатомии и физиологии животных, философ и здесь обнаруживает существенные аналогии. Он заостряет мысль о родстве, единстве животных и человека, мира растений и мира животных, утверждая, что существовали и, возможно, существуют переходные формы, например «растения-животныечто при известных условиях человекообразная обезьяна может превратиться в человека.
В умах современников автора «Человека-машины» господствовал преформизм — взгляд, усматривающий в развитии организма из зародыша лишь увеличение частей этого организма, изначально содержащихся в зародыше в миниатюрных размерах. С преформизмом связано убеждение в том, что зародыши всех форм флоры и фауны, какие были, есть и будут на Земле, созданы были творцом раз и навсегда и никаким.изменениям не подвержены. Прочно владевший умами взгляд о неизменности видов нашел яркое выражение в известном труде К. Линнея «Классы растений» (1747). «Бюффон, быть может, первый ясно увидел искусственный характер этих классификаций и резко выступил против Линнея» 2 ,— пишут Мунье и Лябрусс. Но задолго до Бюффона против представления о неизменности видов выступил Ламетри. Он выдвинул еще один аргумент в пользу единства живой природы — мысль, что нынешние виды представляют собой результат длительного процесса смены менее совершенно устроенных организмов более совершенными, процесса, происходивше- го вследствие вымирания хуже приспособленных к жизни и выживания приспособленных лучше. При этом философ опирается на работу Б. де Майе «Теллиамед, или Беседы индийского философа с французским миссионером об уменьшении моря, об образовании суши, о происхождении человека» (1748), где на основании находок, свидетельствующих, что многие области нынешней суши были когда- то морским дном, развивается концепция зарождения жизни в морях и последующего усложнения организмов по мере обнажения морского дна и перехода живших в воде организмов к наземной жизни. Как защитник идеи исторического развития всех видов Ламетри не только предвосхищает Бюффона (выступившего через 15 лет после смерти Ламетри с заявлением, что в пределах неизменных родов может происходить смена одних видов другими), но идет значительно дальше автора «Естественной истории». Выступая против преформизма, за изменчивость видов и индивидов, философ выдвигает мысль, что возникновение новой потребности приводило рано или поздно к возникновению соответствующего органа и эти изменения в строении организмов играли важную роль в историческом развитии видов (в известной мере здесь предвосхищение мысли Ламарка). Таким образом, единство всего живого обнаруживалось еще в одном аспекте: все формы жизни на Земле находятся в родстве, ибо имеют общих предков.
Обосновывая этот тезис, автор «Человека-машины» выдвигает также ныне общепринятую, а в XVIII в. новую и смелую мысль о том, что все организмы — не только животные, но и растения (у которых «нет ни страданий, ни наслаждений») — обладают способностью так отвечать на воздействия извне, чтобы обеспечивать самосохранение (тем, что теперь именуется раздражимостью). Этой способностью к саморегуляции живые тела обязаны своей (отличной от неживых тел) организацией. По справедливому замечанию Роджероне, философ пошел здесь гораздо дальше естествоиспытателей своего времени: он «не только обобщил данные многих опытов над мышечным раздражением, но и провозгласил раздражимость свойством не одних мышц, а всякой организованной ткани» [‡‡‡‡‡‡]. К этому выводу Ламетри приводят следующие соображения. Целесообразность поведения человека связана с его способностью ощущать, чувствовать, желать и обдумывать свои поступки.
Нечто подобное имеет место у животных: они ощущают, чувствуют, желают и преднамеренно избирают нужный им образ действий. Но целесообразные действия мы встречаем и там, где ни чувство, ни ощущение, ни ум, ни желание этими действиями не руководят. Это машинальные движения, описанные Астрюком (кашель, мигание и т. п.), сужение и расширение зрачков, движение легких и других внутренних органов, совершаемые непроизвольно, но не беспорядочно, а упорядоченно, целесообразно. Даже движения произвольные, по общему мнению, в действительности почти целиком совершаются без всякой связи с нашими чувствами и даже без нашего ведома. Например, обычный прыжок. «Кто может знать, сколько нужно мускулов, чтобы прыгать, сколько сокращающих мышц должно быть ослаблено, сколько разгибательных — сокращено то медленно, то быстро... Нуждаются ли мускулы в совете существа, которое даже по имени-то их не знает..?» Чтобы управлять всеми действиями мышц, душа «должна была бы быть проникнутой той безграничной геометрической наукой, о которой говорил Шталь» [§§§§§§], а она ничего этого не знает. Лишь в наши дни стало ясно, насколько справедливо это замечание Ламетри. Излагая его естественнонаучные идеи, Дюбуа-Реймон сто лет назад говорил: «Это те мысли, которые как раз теперь с большой силой движут вперед науку» [*******] Мы можем с еще большим основанием сказать это в отношении нашего времени. Исследования в середине XX в. впервые показали, какой сложный математический аппарат потребовался бы человеку, если бы он попытался сознательно управлять всеми движениями, когда он бежит, прыгает и т. п. Из этих исследований видно, что в силу участия в прыжке, беге многих органов, обладающих многими степенями свободы и осуществляемых множеством мышечных единиц, сокращения которых координируются и корригируются на ходу в соответствии с наличным и ожидаемым изменением встречаемого извне сопротивления, управление такими телодвижениями — дело чрезвычайно сложное. Для его понимания советскими учеными в начале 60-х годов разработан весьма сложный математический аппарат — особый класс так называемых хорошо организованных функций[†††††††].
Если даже большая часть довольно сложных целесо- образных действий человека, которые, как кажется на первый взгляд, управляются его волей, совершается соответствующими органами без участия и даже без ведома его сознания, говорит Ламетри, то в еще большей мере это относится к действиям простейших живых существ. Превращение частей полипа, разрезанного Трамбле, в самостоятельные организмы, регенерация органов у раков и червей, биение подогретого сердца, отделенного от тела, и тому подобные явления представляют собой машинальный ответ на внешние воздействия, обусловленный специфичной для животных телесной организацией, а вовсе не их ощущениями, чувствами или желаниями. Ламетри идет дальше, утверждая, что точно так же дело обстоит у растений, у которых вообще нет ощущений и желаний, нет никаких субъективных переживаний. Реакция растения на полученные им извне воздействия тоже не хаотична, а целесообразна. И здесь соответствующие движения, обеспечивающие сохранение и размножение растения, представляют собой машинальный ответ, обусловленный специфической организацией растительных организмов.
Все эти рассуждения философа полемически заострены против религиозно-идеалистических взглядов на природу жизни. Ламетри страстно выступает против финализма — объяснения всех особенностей жизни целевыми («конечными») причинами, т. е. целями, к достижению которых бог направляет строение тела и поведение всего живого, и против витализма (Г Э. Шталь, А. Галлер и др.) — воззрения, согласно которому все целесообразные движения животных и растений вызываются присущей им таинственной, нематериальной, сверхъестественной силой — «жизненной силой», наличие которой отличает все живое от неживой материи. Говоря, что механизм целесообразных движений живых тел зависит от особых образований, содержащихся в этих телах, философ в «Трактате о душе» называет эти образования традиционным термином «растительная душа», чтобы завуалировать материалистический его смысл. Образования эти не способны ничего ощущать, чувствовать или желать. Роль этой части растительных и животных тел сводится к тому, что благодаря ей они приобретают чисто механическое свойство действовать наилучшим для самосохранения образом. Минералы и другие объекты неживой материи данного свойства не обнаруживают. Стало быть, в них нет образований — носителей данного свойства. Следовательно, существенное отличие тел, одаренных жизнью, от пред- метов неживой природы определяется не наличием у первых «жизненной силы», которой вторые лишены, а более высокой организацией первых по сравнению со вторыми.
Из особенностей телесной организации исходит Ламетри и при рассмотрении вопроса о носителе способности ощущать, чувствовать, желать. Этой способности лишены растения, но ею обладают (вопреки утверждению Декарта) животные. Они не могут об этом рассказать, но их стоны, ласки, бегство, пение и другие действия говорят о переживаниях не менее красноречиво, чем поведение людей, испытывающих аналогичные чувства. Устройство различных органов нервной системы, мозга у них и у нас, если не считать весьма незначительных отклонений, одинаково, что, очевидно, указывает на одинаковые функции. Способность ощущать, чувствовать, желать имеется лишь у существ, обладающих органами чувств, нервной системой и мозгом. Определенная часть мозга и является носителем этой способности. Медицинская практика показывает, что чувствительность сохраняется лишь в частях тела, нервные связи которых с мозгом сохранены. А в тех, связь которых с мозгом нарушена, чувствительность утрачивается. Болезни, поражающие отдельные области мозга, лишают нас то одного, то другого ощущения: в мозгу есть особый маленький «департамент» для зрения, слуха и т. д. Все это свидетельствует о том, что «чувствилище» определенно находится в мозговой ткани. Нервы передают воздействия, полученные ими от органов чувств или от внутренних органов, в мозг, откуда по нервам же передается распоряжение мышцам, как они должны сокращаться или растягиваться. Процесс этот, в глазах Ламетри, носит вполне механический характер. Орган чувств или внутренний орган получает толчок, приводящий в движение «животные духи» — шарики, заполняющие трубчатые нервные волокна и передающие толчок друг другу, пока он не достигнет коркового вещества мозга. Это вещество воспринимает полученный толчок как определенное ощущение, оно чувствует. Ответ «чувствилища», всецело детерминированный характером полученного толчка и состоянием самого «чувствилища», представляет собой тоже толчок, передаваемый скачущими шариками по нервным волокнам соответствующему органу.
Каким бы механистичным ни было это воззрение, оно являлось важным шагом вперед в деле преодоления владевших умами в XVIII в. взглядов, согласно которым психические явления вызываются факторами сверхъесте- ственными, не поддающимися рациональному объяснению. !)тнм взглядам, в основе которых лежал субъективистский и идеалистический подход к психике, автор «Человека- машины» противопоставляет научных!, экспериментальный подход к ее изучению и опытные данные, накопленные естествоиспытателями его времени. «Это — прямо направленный против субъективного идеализма объективный, реалистический путь исследования души,— справедливо заметил Дюбуа-Реймон,— путь, которым до сих пор еще чересчур мало пользовались, но который получает все большее признание в настоящее время и которому бесспорно принадлежит будущее» [‡‡‡‡‡‡‡].
Обронив замечание: «...нам не известно, обладает ли материя сама по себе непосредственной способностью чувствовать или же только способностью приобретать ее посредством... принимаемых ею форм», Ламетри тут же подчеркивает: «...несомненно, что эта способность обнару-
33
живается только в организованных телах» — и в дальнейшем проводит мысль, что способность чувствовать — атрибут материи лишь в том смысле, что материя может приобрести эту способность при определенной организации. Отвергая картезианский тезис о том, что животные лишены субъективных переживаний, философ полностью воспринял взгляд Декарта на животных как на машины в том смысле, что их поведение всецело определено строением их тела и воздействиями, которым они подвергаются.
Что представляет собой «душа», носитель нашего сознания? Для понимания того, как решает этот вопрос Ламетри, необходимо остановиться на его гносеологической позиции.
Отвергая какие бы то ни было врожденные идеи, философ считает, что первоначально мозг не имеет никаких представлений, обладая лишь способностью их приобретать. Только в восприятиях эта возможность реализуется. Предметы, сильно или часто действующие на органы чувств, оставляют в мозгу такие следы, отпечатки, что в сходных условиях у человека возникают представления, воспроизводящие впечатления, ранее полученные от этих предметов. Когда ощущения следуют друг за другом в известной последовательности, то и их отпечатки, занимающие в ткани мозга «определенные территории», располагаются в такой же последовательности, и представления воспроизводят ощущения в том же порядке, в каком эти ощущения были получены. Это — память. Чем мы занимаемся, когда судим о чем-либо или рассуждаем? Сравниваем представления (сохраненные памятью прежние ощущения) с актуальным, ясным и отчетливым ощущением, принуждающим определенным образом расценить эти представления. Обдумывание — это расположение в определенном порядке представлений, выяснение соотношений между ощущениями, обстоятельств, при которых они получены, причин, их вызвавших. Словом, мыслить, «исследовать значит не что иное, как более точно и отчетливо ощущать» [§§§§§§§]. Уже в первом философском труде Ламетри доказывает, что и мышление, и внимание, и воображение, и страсти, и даже воля человека сводятся по сути дела к ощущениям.
Специфику человеческой психики философ усматривает в том, что люди оперируют знаками представлений и отношений между представлениями, т. е. языком, который был изобретен «наиболее организованными», людьми, на заре человеческой истории. Значение языка не только в том, что он позволяет передавать друг другу знания в масштабах, недоступных другим живым существам. Чрезвычайно велико значение языковых терминов и выражений для познания. Усвоение и исследование такого большого количества разнообразных знаний, какими располагают люди, было бы без этой системы знаков невозможно.
В соответствии с этой гносеологической позицией Ламетри утверждает, что лишь ощущения могут просветить нас в поисках истины: признать положение истинным нас вынуждает только ясное и отчетливое ощущение. «...Нет более надежных руководителей, чем наши чувства. Они являются моими философами» [********]. Глаз — единственный из органов чувств, в котором наглядно то, что ощущение — отражение ощущаемого предмета. Благодаря передаче нервами возникших в глазу уменьшенных снимков предметов в мозг, в нем получаются соответствующие отпечатки. Изменения в ухе под действием звуков и в других органах чувств благодаря другим внешним воздействиям также вызывают соответствующие отпечатки в мозгу. Отражением внешнего мира являются и ощущения, и обра- зуемые из них представления, суждения и рассуждения. Все это — «модификации своеобразного «мозгового экрана», на котором, как от волшебного фонаря, отражаются запечатлевшиеся» [††††††††] в органах чувств предметы.
Ощущения, говорит Ламетри, — это изменения, претерпеваемые нами. Но не в нашей власти ощущать или не ощущать, не от нас зависит, что именно мы ощущаем. Различая свои ощущения, каждый из нас «различает разные предметы, вызывающие их». Если это различие ясно и отчетливо, оно дает «точные, ясные и очевидные знания» [‡‡‡‡‡‡‡‡] Философ говорит, что природа материи, движения, мышления нам неведома, что мы должны подчиниться этому неизбежному неведению, что, подобно Монтеню и Бейлю, он скептик. На этом основании А. Вартанян приписывает ему убеждения, что мир и человек непознаваемы, что естествознание вращается лишь в рамках совершенно бездоказательных предположений. По мнению этого исследователя, Ламетри обнаружил прозорливость, установив в докантовскую эпоху границы естествознания. Свою концепцию человека-машины Ламетри, согласно Вар- таняну, считал лишь эвристическим предположением, но скрывал это от читателей, так как в его время все осуждали системы XVII в. за то, что это были лишь гипотезы, и восхищались Ньютоном, якобы изгнавшим гипотезы из естествознания; поэтому открыто заявить, что предлагаемое им — гипотеза, значило дискредитировать свои идеи [§§§§§§§§]. В подтверждение своего мнения Вартанян цитирует то место из «Человека-машины», где говорится, что a priori нельзя понять, что представляет собой носитель сознания, что только путем исследования a posteriori, т. е. пытаясь найти душу «как бы внутри органов тела», можно если и не открыть с полной несомненностью саму природу человека, то достигнуть в этой области максимальной степени вероятности. Сходный взгляд высказывает Роджероне, утверждающий, что гипотеза человека-машины у Ламетри «приобретает тем самым черты философии als ob» [*********], т. е. учения, рекомендующего рассматривать мир не как действительно существующий, а как «будто бы» существу- ющий. На деле высказывания философа, интерпретируемые как агностицизм, направлены лишь против притязаний на знание «последней сущности вещей», «первых причин» всего сущего, на окончательное разрешение всех важнейших познавательных проблем, против иллюзий и систем рационализма XVII в. Эти системы, говорит философ,— «воздушные замки», а основные принципы их авторов — бездоказательные догадки, плоды необузданной фантазии и самоуверенности, не осознающей огромности и сложности задач, безукоризненное решение которых, как казалось кое-кому, уже удалось найти. Мы не в состоянии раскрыть всех связей, существующих между причинами и следствиями, не надо льстить себя мыслью, что «мы видим все» в природе. Нельзя исчерпать неисчерпаемое, все причинные связи Вселенной, но можно и должно познавать связи, доступные наблюдению и эксперименту, или те, о которых можно судить по аналогии с наблюдаемыми. Поэтому еще сто лет назад Виндельбанд должен был признать, что Ламетри «был вполне уверен в способности человека разумно познать мир» [†††††††††]. Такое знание, говорит Ламетри, добывается исследованием, опирающимся «на посох наблюдения и опыта» и принимающим их результаты, лишь тщательно их проверив. Следуя за Локком, «первым рассеявшим хаос метафизики», и Бургаве, «великим теоретиком», мы должны проявлять скромность при оценке достижений нашего познания, понимать, что они представляют собой не окончательное, исчерпывающее знание, не знание последней сущности вещей, первых причин и, того менее, всех вообще причинных связей, а лишь весьма малую часть такого знания.
Ощущения, говорит Ламетри, зависят и от вещей, их вызвавших, и от состояния наших органов чувств. Поэтому ощущения не изображают вещей в точности такими, каковы они в действительности. Но не следует отсюда заключать, прибавляет философ, что ощущения нас обманывают. Контролируя друг друга и таким образом исправляя свои ошибки, органы чувств оказываются нашими верными слугами, на которых мы вполне можем положиться. Они всегда вовремя предупреждают о грозящих нам опасностях. Тот факт, что сведения, доставляемые органами чувств, обеспечивают сохранение нашего организма, доказывает, что эти сведения соответствуют действительности. Не ощущения вводят нас в заблуждение, а произвольное и скороспелое их истолкование разумом. Приписывая Ламетри взгляд, что «Разум и Природа несоизмеримы», что «Природа возвышается над Разумом и Знанием», Роджероне видит в сенсуализме и натурализме Ламетри «принижение Разума», «антипросветительство», поскольку центральная идея просветителей — признание того, что счастье человечеству несет лишь разум, лишь внесение света разума и знания во все области жизни. Но сведение мышления к ощущению и осуждение чистого умозрения не мешает Ламетри считать заслугой Декарта создание метода, требующего представить все вопросы на суд разума, и то, что Декарт «дал образец искусства логически, ясно и методически рассуждать» [‡‡‡‡‡‡‡‡‡]. Если ничем не сдержанный полет воображения рождает заблуждения, это вовсе не значит, говорит Ламетри, что разум — обманщик и не следует на него полагаться. Он обманывает лишь тогда, когда проникнут предрассудками. Но он является надежным руководителем, когда следует указаниям природы. В этом случае, освещая себе путь опытом и наблюдением, можно идти вперед твердым шагом. Призывая следовать природе, философ убежден в могуществе науки; его натурализм не только не означает принижения разума и знания, но и представляет собой (что характерно для Просвещения) подлинный сциентизм.
Утверждая, что «мысль представляет собой только способность чувствовать», что «способность ощущать одна производит все интеллектуальные способности», что «при помощи ее все объясняется» [§§§§§§§§§] в духовной жизни человека, Ламетри придерживается той же гносеологической позиции, какой придерживались все просветители. С этим связано его убеждение в том, что носителем сознания, нашей «душой» является носитель способности ощущать — часть мозга, связанная с нервами и органами чувств, что «разумная душа» и «чувствующая душа» — одно и то же. В этом отношении мы отличаемся от животных лишь более совершенной организацией мозга, дающей нам способность охватывать великое множество словесных знаков и несравненно большую, чем у животных, способность к обучению. Наш мозг воспринимает как изменения, совершающиеся внутри нашего тела, так и те изменения вне нас, которые действуют на наши органы чувств. Состояния мозга, вызываемые этими двумя факторами, всецело и однозначно предопределяют все симпатии и антипатии человека, его склонности и настроения, а следовательно, и его волю. Хотеть или не хотеть заставляют человека те внутренние или внешние физические факторы, которые вызывают у него удовольствие или страдание. Желания, испытываемые человеком под действием ядов, укуса шпанской мухи или бешеной собаки, зависят от этих факторов, а не от произвола человека. Так же обстоит дело с желаниями, вызываемыми особенностями индивидуальной телесной организации или происходящими в теле физиологическими процессами (беременность, пищеварение). То, что человек чего-то желает или не желает, определяется состоянием его мозга, а оно вызывается внутренними и внешними материальными причинами, о которых владелец мозга ничего не знает. Так дело обстоит с «внутренними состояниями мозга, которые действуют на волю, тайно приводят ее в движение, известным образом определяя ее» [**********]. Конечно, человек сам исследует и решает в каждом отдельном случае, как ему поступать. Но мотивы, побуждающие его избрать определенный образ действий,— это ощущения или порождения ощущений. А их причина — воздействия извне и особенности внутренней организации данного лица.

Кибернетика «дает следующее определение «машины»: машина есть любая материальная система, деятельность которой полностью детерминирована внутренним ее состоянием и внешними для нее условиями. Это определение столь же старо, как эпоха Декарта и Лапласа...» 4 .Ламетри охотно подписался бы под этой дефиницией, говоря, что человек — машина. Подобно часам, человек заводится. Но часы заводит часовщик, а человек сам себя заводит, принимая пищу; ее роль огромна: накормленный человек бодр и весел, голодный изнемогает и гибнет. Сам характер пищи накладывает отпечаток на характер людей. В целом же духовный мир человека и его поведение строго определяются телесной организацией, с которой он родился, и средой, в которой он формировался (природа, климат, особенности окружающей социальной среды). Склонный утрировать выдвигаемые им положения, философ, указывая на автоматы Вокансона, заявляет, что и создание «говорящей машины» — дело, по-видимому, вполне осуще-
ствимое (хотя едва ли сам он всерьез допускал такую возможность), а также, что человекообразную обезьяну можно, вероятно, обучить речи и мышлению, превратив в человека. Это утверждение противоречит высказываемой во всех работах Ламетри мысли, что именно в организации мозга, с которой рождается человек, заключается его отличие от животных.
Главное для автора «Человека-машины» — доказать, что психика человека, так же как и психика животных, ничего сверхъестественного, мистического в себе не содержит, что ее носитель не нечто таинственное, нематериальное и божественное, а вполне доступные исследованию мезг и нервы, что человек близок к высокоорганизованным животным, от которых он произошел, и что он часть природы, ступень в развитии материи. Ближайшие к нему ступени — обезьяны, бобры, слоны, а дальние — собаки, кошки, птицы, рыбы. Животным предшествуют растения, растениям — минералы. Обозревая круг «всех царств природы», философ находит, что они образуют лестницу «с незаметными ступенями, которые природа проходит последовательно одну за другой, никогда не перепрыгивая ни через одну ступеньку...» [††††††††††]. Таким образом, существуют иерархически соотносящиеся уровни материи: самый низкий, когда ее движения лишены целесообразности; уровень, характеризуемый организацией, регулирующей движении тел, направляющей их к самосохранению, на этом уровне (у растений) никакой чувствительности, никаких субъективных состояний нет; уровень, на котором есть нервная система и связанные с ней ощущения, чувства; наконец, тот уровень организации материи, на котором благодари усовершенствованию мозга она мыслит. Переход же от одного уровня к другому, развертывание многообразия форм живой и неживой природы имеют своей причиной, своим источником присущее материи на всех ее уровнях универсальное свойство самодвижения.
33
2 Ламетри
Нельзя согласиться с Дж. Роджероне, который вслед за О. Эвальдом приписывает Ламетри «всецело антропологическую ориентацию» в отличие от прочих французских просветителей [‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡], которые, ио его словам, увлечены рассмотрением природы в целом, где человек — «деталь совсем не
первостепенной важности». Основным для Ламетри, пишет Роджероне, является этнко-политический аспект, «в качестве которого у него выступает проблема человека, из-за чего оії и находился в конфликте с мыслителями своего времени, были ли они служителями бога или философии» [§§§§§§§§§§] Однако проблема человека стояла в центре внимания не только «антипросветителя» Ламетри, но и всех просветителен. К тому же этот философ выдвинул определенную концепцию природы; все в ней происходящее его интересует, и хотя он дает свою трактовку человека, последний им рассматривается как звено в единой цепи материального мира.
Что касается положения о материальности носителя сознания, то его высказывали в рассматриваемый период ряд авторов, и прежде всего Вольтер (соответствующее его изречение цитируется в «Трактате о душе» [***********]). Но в отличие от всех этих авторов, полагавших, что способностью мыслить одарил материю тот же бог, который привел ее в движение, Ламетри доказывает, что не только способность приводить в движение, но и возможность становиться чувствующей, мыслящей, и организация, необходимая для реализации этой возможности, заключены в самой материи.

Открытая, смелая и безоговорочная защита материализма — вот что резко отличает работы Ламетри от книг, в которых материалистические идеи высказывались до него. Все философские системы, говорится в «Человеке- машине», могут быть сведены к двум: материализму (считающему, что есть лишь одна субстанция — материя, которая может обладать способностью мыслить) и спиритуализму (постулирующему существование еще одной субстанции — нематериальной, которая мыслит, на что материя не способна); тут же автор прямо заявляет, что он материалист, ибо в пользу материализма свидетельствуют опыт и разум. «...Писать как философ — это ведь значит проповедовать материализм! ...этот материализм...— очевидный результат всех наблюдений и опытов величайших философов и врачей»,— утверждается в «Предварительном рассуждении» [†††††††††††]. Никто из авторов, чьи книги увидели свет до опубликования работ Ламетри, не осмеливался так выражаться. Нельзя не согласиться с Пьером Навилем, что «с Ламетри материалистическая философия... освобожДа- ется от недомолвок Гоббса и Гассенди и выступает в ярком свете с дерзостью и блеском юности» [‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡]
Он не только первый отважился выступить в печати с открытым забралом как материалист, но и первый печатно объявил себя атеистом, первый опубликовал работы, страстно пропагандирующие атеизм. Уэйду удалось обнаружить в различных библиотеках Франции и других стран 102 содержащие запретные тогда философские мысли рукописи (сохранившиеся почти в трехстах экземплярах), ходившие по рукам во Франции в первой половине XVIII в. Анализ работ показывает, что кроме названных выше произведений Мелье и Фрере близки к атеизму две рукописи — «Равенство жизни и смерти» и «Диалоги о душе между собеседниками нашего времени». Собственно же атеистические идеи содержатся лишь в трех рукописях — «Опыт об отыскании истины», «Письма о религии, о душе человеческой и существовании бога» и «Размышления о существовании души и бога» [§§§§§§§§§§§]. Это работы анонимные, в первой половине века не публиковавшиеся, кроме последней, которая была напечатана в сборнике «Nouveiles libertes de penser», помеченном 1743 г., т. е. за три года до «Естественной истории души». «Размышления о существовании души и бога», не содержащие того обстоятельного и яркого обоснования самодвижения материи и атеизма, какое дано в первом философском труде Ламетри, мало обратили на себя внимание. Влияние этой публикации не идет ни в какое сравнение с тем резонансом, какой вызвала «Естественная история души», не говоря уже о «Человеке-машине».
Работы Ламетри, впервые открыто провозгласившего в иечати атеизм, содержат, конечно, и лояльные заявления, но такие, в которых явственно сквозит антирелигиозная ирония. Например, отрицание сотворения мира Ламетри излагает так: большинство христианских философов признает, что у мира не было начала и не будет конца. Отрицание того, что бог привел в движение инертную материю, Ламетри приписывает самому богу (ссылаясь на Библию). Философ сообщает, что все старания «ловких богословов» обнаружить у прозревшего слепца, у обретшего слух глухонемого прирожденную веру в бога потерпели неудачу: ведь бог не делает ничего бесполезного, а поэтому он людям знания о себе не дал. Замечание о том, что христианский философ должен подчиняться откровению, может вызвать лишь улыбку на фоне неоднократно повторяемых автором утверждений о вздорности всех доказательств бытия бога, о том, что он, автор, ставит своей задачей, опираясь на знания о природе, найти естественное объяснение всему, что считают сверхъестественным; что доказать что-нибудь могут лишь опыт и разум, отвергающие существование сверхъестественного, а авторитет церкви не может доказать ничего, в том числе и такую сверхъестественную вещь, как откровение.
Для свободомыслия первой половины XVIII в. характерна борьба с господствующими религиозными представлениями с позиции деизма, усматривавшего в целесообразности организации растений и животных доказательство существования творца, поскольку сама собой $ случайно целесообразность возникнуть не могла (Фонте- нель, Вольтер). Ламетри выдвигает против этого аргумента следующее: если бы существовала альтернатива «бог пли случайность», то отрицание случайности требовало бы признания бога. Но есть третье — не случайность, не бог, а естественная необходимость действующих в природе законов. Не в боге, а в самой материи заложены причины всего в ней происходящего. «Посмотрите на полипа Трамбле: разве не в нем самом заложены причины его регенерации? Что же в таком случае абсурдного в мысли, что существуют физические Причины, которыми все порождено, с которыми настолько связана и которым настолько подчинена вся цепь обширной Вселенной, что ничто из того, что происходит, не могло бы не произойти» 52 Лишь незнание этих причин толкает людей к вере в бога, т. е. в нечто такое, чего и помыслить невозможно. В «Системе Эпикура» дается развернутое объяснение процесса, приведшего к целесообразному строению и поведению растений и животных. Природа и теперь иногда рождает существа, лишенные необходимых органов. Естественно предположить, что такие «упущения» многократно порождались природой в отдаленном прошлом, когда без всякой цели, без каких-либо намерений с чьей-либо стороны возникали неудачно организованные существа, в том или ином отношении плохо приспособленные для жизни. В силу естественной необходимости, в силу законов природы хуже приспособленные к жизни существа, лишенные нужного для их сохранения органа, рано погибали или не оставляли потомства; существам же более пригодным для жизни, обладающим соответствующим органом, удавалось дольше прожить и дать потохчство. Прежде чем была достигнута та телесная организация, совершенство которой поражает нас в ныне существующих животных и людях, сменили друг друга бесчисленные породы, обладавшие различным строением тела, так что на смену хуже приспособленной к жизни организации приходила организация, лучше к жизни приспособленная. Этот процесс, потребовавший огромного времени, происходил совершенно самопроизвольно.
Как бы хорошо ни были орга низова пы растения и животные, их организация — не дело «мудрого творца», а результат действия законов природы, лишенной сознания, не более способной ставить себе цели, чем море способно ставить себе целью прилив или отлив. «...Г)лагода- ря определенным законам движения образовались глаза, которые видят, уши, которые слышат, нервы, которые чувствуют... Как, будучи слепой, природа создала глаза, которые видят, так, не обладая мыслью, она создала мыслящую машину» [************] У людей, видящих, что произведения природы напоминают произведения их собственной целенаправленной деятельности, возник «соблазн предположить, что она имеет і(Ьль или сознательное намерение. Но ведь природа существовала раньше искусства, и последнее создавалось по ее образу...» [††††††††††††]. Это природа служит образцом для человека, ей он подражает в своей деятельности: А допускать, что произведения природы созданы ради какой-то цели, — значит представлять себе ее деятельность по образцу деятельности человека. Между тем, лишенная знания и чувства, она, не сознавая того, «ткет свою пряжу».
Для невежественных, слабых, суеверных, чуждых подлинной добродетели, движимых лишь страхом и надеждой на призрачное счастье людей политики изобрели сказку об ином мире и воздаянии, обещающую блаженство тем, кто безропотно терпит, и муки тем, кто терпеть отказывается. Такие стимулы, говорит Ламетри, не нужны для людей просвещенных, сильных, обладающих подлинным величием души, «для кого религия является тем, что она есть на самом деле, а именно басней» 55 Известно, какое большое влияние оказал Бей ль на французских просветителей. Но ни в одном произведении, опубликованном до сочинений Ламетри, не получила поддержки мысль Бейля, что вполне могло бы существовать общество, состоящее лишь из атеистов. Даже Вольтер утверждал нечто противоположное: с крушением веры рухнут и нравственность, и общество. Ламетри не только поддерживает мысль Бейля, у него можно прочесть большее: человечество станет счастливым лишь тогда, когда все станут атеистами. Лишь при этом условии все стали бы добродетельными, пришел бы конец вражде между людьми и войнам между народами. Для искоренения безнравственности требуется не религия, а атеизм. Только спустя много лет после смерти автора «Человека-машины» вышли в свет работы, в которых были поддержаны эти его смелые идеи. Но тупая, исполненная предрассудков и религиозного фанатизма среда, окружавшая философа, встретила их с яростью.
Не меньшее возмущение вызвали и мысли, выдвинутые Ламетри по вопросам этики, мысли, которые в некоторых отношениях противоречивы, но все же однозначны в том, что они всегда выражают решительную борьбу просветителя, боевого представителя революционной буржуазии против идеологии старого, феодального общества.

Провозглашение ничтожества, низменности, греховности чувственных удовольствий, презрение к радостям земной жизни, призыв к подавлению всех исходящих от тела импульсов — таковы черты ортодоксально-христианского мировоззрения, сближающие его со стоицизмом. Поэтому, подвергая резкой критике этику христианства, Ламетри делает это прежде всего в форме острых нападок на стоицизм. Вслед за киниками, призывавшими подавлять требования тела разумом и объявлявшими стремление к наслаждению безумием (Аитисфен), Стоя учила, что дух наш должен вести постоянную борьбу с телом, которое его сковывает, подавляет, толкает по ложному пути так же, как и все материальные блага окружающего мира. Указывая на то, что призыв стоиков не поддаваться страстям или вовсе от них избавиться, презирать удовольствия — это призыв презирать жизнь, Ламетри решительно выступает против этой точки зрения. Нелепо пытаться оторвать наш дух от тела, так как природа поставила дух в такую зависимость от тела, что он не может не страдать, когда оно страдает, не наслаждаться, когда оно наслаждается. Притязать на избавление от этой зависимости, лежащей в природе человека, — значит пытаться выскочить из самого себя, перестать быть человеком. Пренебрегать телом не в нашей власти, но и не в наших интересах. Природа не только всесильна, но и благодетельна. Благодетельны побуждения, какими она наделила наше тело. Все, что исходит от природы, прекрасно и благотворно, ничто естественное не может быть дурно. Презирать эту жизнь — безумие. Ведь «нет большего блага, чем жизнь». Надо не отравлять любовь к жизни ядом стоицизма, а притуплять ее шипы, чтобы увеличить наслаждение, доставляемое ее розами. Жизнь, тело, дарованные нам природой, надо ценить надо ценить наслаждения, к которым она нас призывает: они прекрасны, ибо они естественны. Пренебрегать радостями тела — значит издеваться над природой.
Монтень писал, что в самой добродетели целью является наслаждение и что ему нравится дразнить этим словом тех, кому оно не по душе. Ламетри, приводя эти слова «очаровательного эпикурейца», которым он восхищается, всецело присоединяется к его мнению. Приятное чувство, говорит он, когда оно кратковременно,— это удовольствие, когда длительно — наслаждение, а когда оно постоянно — счастье. Часто повторяя, что нет ничего постыдного в естественных потребностях нашего тела, автор «Человека-машины» расписывает всевозможные чувственные наслаждения с таким поэтическим восторгом, который должен был не на шутку «раздразнить» святош. В пику им Ламетри заявляет, что думать о теле прежде, чем о душе,— значит подражать природе, создавшей первое раньше второй. Он превозносит и «радости, ниспосылаемые Бахусом», и в особенности «утехи Венеры», воспеваемые им весьма натуралистично, красочно; он даже пишет книги, специально посвященные прославлению этих наслаждений. Надо, говорит он, не упускать наслаждений, пока возраст позволяет ими воспользоваться, памятуя, что наступит день, когда они станут нам недоступны.
Но подобно тому как, оставаясь сенсуалистом, автор «Человека-машины» готов принять лишь то, что согласно с разумом, он, превознося чувственные наслаждения, не менее восторженно пишет о наслаждении, даже счастье, доставляемом размышлением и отысканием истины, подчеркивая, что именно интеллектуальные наслаждения отличают разумную душу. Лишиться книг для того, кто изведал доставляемые ими радости, или лишиться бумаги и чернил для того, кто познал радость литературного творчества, — большое несчастье. Философ старается показать, насколько завоевания ума выше всех других. Разум позволяет сдерживать телесные порывы в должных границах. «Воздержание — источник всех добродетелей, а невоздержанность — источник всех пороков» [‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡].
Ламетри вовсе не рекомендует любой ценой добиваться наслаждения, к которому влечет нас тело, и любой ценой избегать страдания, которого тело страшится. Нет, говорит он, ничего прекраснее той твердости духа, благодаря которой человек находит в себе силы переносить всевозможные физические страдания ради блага других людей. Тому, кто умеет жить среди страданий, даже больше чести, чем тому, кто способен возвыситься над смертью силою своего презрения к ней. В «Анти-Сеиеке» мы находим настоящий гимн мужеству духа, о котором говорится, что оно настолько же выше мужества тела, насколько научная борьба выше войны. Души, соединяющие в себе силу, мужество и знания, не только сами с честью преодолевают любые невзгоды, но и поддерживают нас своим примером, указывая «прекрасную дорогу», но которой мы должны следовать. «Эпикур, Сенека, Эпиктет, Марк Аврелий и Монтень — вот мои врачи в несчастье: их мужествс* — лекарство в беде» [§§§§§§§§§§§§] Благодаря этому мужеству Сенека при всей его непоследовательности сумел достойно встретить смерть. Следовательно, «стоицизм, столь высмеиваемый и поносимый, дает нам... в руки победоносное оружие» [*************] — напряжение «мускулов разума», мужество духа, позволяющее справиться с любыми бедами.
Тут же Ламетри призывает презирать преследования, обрушиваемые на независимо мыслящих людей, выступающих против господствующих взглядов и открыто отстаивающих то, в чем их разум усматривает истину. Еще решительнее эта мысль выражена в «Предварительном рассуждении». Напоминая о Дидро и Туссене, знавших, чем они рискуют, и тем не менее опубликовавших свои смелые мысли, за что оба попали в тюрьму, Ламетри восхищается ими, выражая презрение к тем, кто не способен возвыситься над личными интересами, и заявляет, что предпочел бы погибнуть, отстаивая свои взгляды, чем спастись и даже разбогатеть, скрывая их.
Ноте индивидуализма и эгоизма, которая явственно звучит в призывах Ламетри к наслаждениям, противостоит энергично отстаиваемая им мысль о деятельности на благо общества как необходимом условии счастья. Высшее счастье — в сознании, что живешь не только для себя, но и для других, для общества. Человек, ценой собственной жизни избавляющий общество от угнетения, вызывает восхищение философии. А о тех, кто думает «лишь о своем теле», кто, потворствуя своим низменным инстинктам, предается обжорству и разврату, он пишет с презрением и отвращением: эти люди, подобно свиньям, утопают в грязи, им доступно лишь свинское счастье. Обращаясь к авторам книг, он призывает их писать то, в чем они усматривают истину, пренебрегая предрассудками современников и считая самой возвышенной задачей — служить благу человечества.
Таким образом, мы находим у автора «Человека- машины» сосуществование таких, казалось бы, исключающих друг друга концепций, как натуралистический гедонизм и этический рационализм. В этом отношении Ламетри ни к кому так не близок, как к Монтеню. Сам он пе усматривает здесь противоречия. Мудрая философия руководствуется природой и разумом, часто повторяет он, уверяя, что путь, указываемый разумом, истиной, совпадает с путем, указываемым природой. Но в произведениях Ламетри при обсуждении этических проблем противоречие это вновь и вновь всплывает.
В трактате «Человек-машина» утверждается, что отвращение к поступкам, вредным для других, и стремление делать добро другим заложены в природе человека и при рождены не только всем людям, но и всем живым существам; что материя в той ее модификации, в которой она приобретает способность чувствовать, обретает и «естественный закон» — чувство, спасительное для вида и индивида. Но уже через год в «Анти-Сепеке» Ламетри отвергает врожденность альтруизма каждому человеку, критикуя свои ранние высказывания в «Человеке-машине». Продолжая отстаивать тезис о предопределенности морального облика человека особенностями его телесной организации, он указывает на то, что люди рождаются с различной телесной организацией и это влечет за собой нравственные различия между ними. Физические различия становятся причиной того, что одни — тупицы, другие — гении, одни — эгоисты, другие — альтруисты, одни — злодеи,, другие — благородные люди. С этой точки зрения нравственность (и безнравственность) — явление естественное.

Но в работах Ламетри не менее энергично выражена и другая позиция, другой ход мысли. Что такое нравственные люди? Чем они отличаются от безнравственных? Все различие между ними сводится к тому, что первые жертвуют своим благом ради других, ради блага общества, а вторые преследуют лишь личный интерес, пренебрегая благом и счастьем других. Но альтруисты от природы — явление редкое. Как правило, люди рождаются безнравственными эгоистами. Природа большинству людей повелевает жить для себя, а не для других, заботиться о своем счастье, а не о счастье ближних — «таков порок человеческого устройства». Если бы люди могли жить порознь, в одиночку, никакой нравственности не существовало бы. Но люди могут жить только в обществе, для существования которого необходимо, чтобы каждый ставил общее благо выше личного. Поэтому те, кому люди (решив жить сообща) предоставили руководить собой, оказались перед задачей: подавить себялюбие, заложенное в людях природой, и принудить их ставить интересы общества выше личных интересов. Для решения этой задачи были разработаны правила поведения, определяющие одни поступки как добродетельные, нравственные (те, которые служат благу общества), а другие как порочные, безнравственные (те, которые наносят обществу ущерб). Таково происхождение нравственности — совокупности оценок поведения, обще- принятость которых крайне важна, «ибо без них, без этого прочного, хотя бы и воображаемого основания, общественная постройка не смогла бы удержаться и распалась бы в прах» 59.
Если сознание человека всецело определяется организацией его тела, его функционированием, его состоянием, то в свою очередь организация, функционирование и состояние его тела, по Ламетри, зависят не только от того, кто его родители, при каких обстоятельствах он родился, но и от того, каким воздействиям он подвергался со стороны окружающих его условий и в детстве, и в юности, и в зрелом возрасте. Поэтому, чтобы побудить всех следовать требованиям нравственности, каждый с детства и на протяжении всей жизни подвергается воздействию со стороны окружающих людей, внушающих ему общепринятые и привычные моральные принципы. Это и есть воспитание. Оно внушает человеку, что, когда он совершает то, что принято считать добрым делом или подвигом, он должен испыты- вать чувство гордости и морального удовлетворения; а когда творит то, что считается нечестным, порочным, преступным, он должен испытывать угрызения совести и чувство стыда.
Таким образом, хотя что именно считать честным, а что — бесчестным, первоначально придумали сами люди, но впоследствии они — по крайней мере некоторые из них — стали воспринимать первое как реальное благо, а второе как реальное зло; тот, на кого воспитание подействовало достаточно сильно, чувствует себя счастливым, если ему удается быть добродетельным (само сознание, что он поступает благородно, для него подлинное наслаждение), а не удержавшись от дурного поступка, он чувствует себя несчастным (для него мучительно сознание своей порочности). Так воспитание внедряет в человека извне нравственность, поворачивающую его сознание и поведение против внутренне присущей ему природы, против.прирожденного, естественного для него эгоизма. Нравственность оказывается явлением не естественным, а общественным.
Но лишь очень немногие, говорит Ламетри, сохраняют верность принципам, внушенным воспитанием, столкнувшись с серьезными жизненными испытаниями. Для большинства людей достаточно небольшого толчка, чтобы их внутренняя природа восторжествовала над нравственностью, внедренной в них извне. Природа оказывается сильнее воспитания. Учитывая хрупкость внушаемой воспитанием добродетели, перед лицом прирожденного людям эгоизма, чтобы обеспечить если не нравственное сознание, то по крайней мере нравственное поведение, стали использовать сам этот эгоизм. Апеллируя к прирожденному человеку себялюбию, стали воспитывать его так, чтобы он страдал от общественного осуждения (показывая ему, как мучительно жить в обществе, где тебя презирают) и чтобы он стремился ко всеобщему уважению и славе (показывая, как приятно жить в обществе, где тебя уважают и превозносят). Тем, кто показал свое бескорыстие, самоотверженность, доброту, правдивость, мужество, стали оказывать уважение и почет, а тех, кто выказал корыстолюбие, эгоизм, жестокость, лживость, трусость,— осуждать, презирать. Льстя самолюбию человека, если он показывает образцы добродетели, уязвляя его самолюбие, если он вступает на путь порока, общество поощряет нравственность и борется с безнравственностью. Для человека, как правило, не важно быть добродетельным в действительности (втайне он всегда охотно предается порокам); важно для него лишь одно: чтобы в обществе его считали добродетельным. И стремление к этой цели не только удерживает многих от безнравственного поведения, но и побуждает совершать в высшей степени добродетельные поступки, даже подвиги.
Хотя честолюбие, так же как и нравственность, внушается воспитанием, но первое — стимул гораздо более сильный, чем вторая. Дело в том, что требование жертвовать всем, в том числе и личными интересами, ради блага общества (нравственность),—это только противоположность требованию жертвовать всем, в том числе и интересами общества, ради собственного блага (склонность, вложенная в нас природой). Иначе обстоит дело с честолюбием. Оно, правда, нередко вступает в конфликт с прирожденным человеку себялюбием, но вместе с тем всецело этому эгоизму подчинено: ведь главное в таком чувстве — стремление избавить себя от позора всеобщего презрения, добыть для себя всеобщее уважение и славу, как бы дорого это ни обошлось другим людям, какой бы ущерб при этом ни потерпело все общество. Человека, лишенного эгоизма, не пугает общественное осуждение и не прельщает общественное уважение и слава. Поэтому гораздо больше приходится сожалеть о недостатке самолюбия, чем об его избытке. Этой связью честолюбия и близких к нему чувств, искусственно привитых нам, с себялюбием, естественно нам присущим, Ламетри объясняет тот факт, что людей, поступающих добродетельно из честолюбия, во много раз больше, чем тех, добродетельная жизнь которых обусловлена только присущей им нравственностью. Но, добавляет философ, и боязнь пасть в общественном мнении, и стремление заслужить благодарность людей и добрую славу, будучи продуктом воспитания, в конечном счете разделяют судьбу всего, что нам привило воспитание: в момент серьезного испытания голос природы оказывается сильнее и наших честолюбивых устремлений, и страха перед ожидающим нас позором. Вот почему люди совершают так много всевозможных низостей и злодеяний.
Отсюда, по мнению Ламетри, следует: чтобы общество не развалилось под действием центробежных сил эгоизма его членов, недостаточно чисто духовных рычагов — ни нравственности, так как ею проникнуться может лишь незначительная часть общества, ни честолюбия и связанных с ним чувств, которые хотя и более распространены, но побуждают лишь к явному следованию добродетели так, что опасность тайных безнравственных поступков, включая самые тяжкие преступления, полностью сохраняется даже для тех, кто дорожит своим добрым именем, не говоря уж о тех, которые равнодушны к общественной оценке их поведения. Поэтому философ считает неизбежным применение рычагов материальных — наград за дела добродетельные и наказаний за преступления. Эти средства, еще в большей степени, чем тщеславие, апеллирующие к эгоизму, способны воздействовать на большинство людей.
Таковы этические взгляды, которые Ламетри противопоставляет господствующей морали. Представления о нравственности, владеющие умами большинства людей, говорит он, приняты народами слепо, без какой бы то ни было критики. Если почти все разделяют эти представления, то происходит это не потому, что они убедились в их правильности, а потому, что они общеприняты. Между тем в свете разума многие из правил общепринятой нравственности (например, требование презирать тело, игнорировать его запросы, требование нетерпимо относиться к инакомыслящим) наносят большой вред людям. Им наносит вред и то, что господствующая мораль внушает, будто есть поступки, по природе своей добродетельные, угодные богу, награждающему за них, и будто есть другие поступки, по природе своей порочные, вызывающие гнев божий, влекущие за собой божью кару. Отвергая эти ложные представления, философия, полагает Ламетри, утверждает подлинную мораль, гласящую, что добродетельно все полезное обществу, а порочно — вредное для него. Поэтому философы — материалисты и атеисты (термин «философ» у Ламетри обычно синоним материалиста) — не только никогда не причиняли ближним никакого вреда, но среди этих философов не было пи одного, который не имел бы заслуг перед обществом.
Таким образом, и в области этики Ламетри настойчиво старается провести материалистическую точку зрения.

В такой доступной широкому кругу читателей яркой и острой форме, с такой откровенностью, убедительностью, решительностью, с какой материализм и атеизм выражены в произведениях Ламетри, они до того в печати не высказывались. А время провозглашения этих идей — в предреволюционной Франции — уже наступало. Отсюда огромный интерес, который сразу же вызвали к себе книги мало кому известного врача. За шесть лет, с момента опубликования первой философской работы Ламетри до его смерти, «Трактат о душе», «Человек-машина», «Анти-Сенека» и «Система Эпикура» переиздавались трижды; а собрание философских трудов Ламетри, опубликованное в год его смерти, с 1751 по 1775 г. было переиздано восемь раз.
Непримиримый, «голый» материализм этих работ и столь же откровенный атеизм явились причиной ненависти, какую вызвал к себе Ламетри, и тех незаслуженных упреков, какие бросали ему как человеку.
Но тому, что Ламетри чернили и чернят так, как ни одного другого французского философа, способствовали и другие обстоятельства. Материалистические и атеистические идеи выступивших позднее Дидро, Гельвеция, Гольбаха нашли значительный отклик среди образованных людей Франции и за ее границами. Если свирепствовавшей реакцией их произведения, да и они сами, подвергались преследованиям, то, с другой стороны, они были окружены единомышленниками, постоянно ощущали моральную поддержку своих последователей. В бытность свою секретарем английского посольства в Париже Юм однажды за обедом у Гольбаха заявил, что ему не доводилось видеть живого атеиста и что, вероятно, настоящих атеистов вообще не существует. Нас за столом восемнадцать, возразил барон, в их числе пятнадцать — атеисты, остальные еще не приняли решения но этому вопросу. Это произошла лет через тринадцать — пятнадцать после смерти Ламетри. А в то время, когда выступил он, хотя его идеи уже привлекали к себе всеобщее внимание и вызывали жгучий интерес, людей, готовых принять их, находилось еще очень мало. Даже такой человек, как Дидро, принял их лишь за два года до смерти Ламетри (в «Письме о слепых»). А среди тех, кто окружал автора «Человека-машины», не было никого, кто бы пошел дальше Вольтера, решительно осуждавшего атеизм и в это время, и четверть века спустя.
Слова о том, что писать следует не для современников, а для грядущих поколений, звучали в устах Ламетри не как отвлеченная мысль, а отражали то положение, в каком оказался сам философ. Болезненно переживая свое идейное одиночество, он реагирует на него, в силу особенностей своего характера, очень своеобразно. Многое в произведениях его рассчитано на то, чтобы нанести пощечину общественному мнению. Ламетри не только, как он выражается, осмеливается «разглашать то, что всякий робкий или осторожный философ решается говорить только па ухо» 60, но преднамеренно так формулирует свои мысли, чтобы шокировать «порядочного» читателя, чтобы тот почувствовал себя «оскорбленным в своих лучших чувствах». Таковы высказывания Ла*метри, в которых он воспевает наслаждение, не останавливаясь даже перед циничными выражениями. Таковы его филиппики против угрызений совести — парадоксальная форма, в которую он облекает свой призыв сбросить гнет религиозной морали, осуждающей самые естественные чувства и поступки.
Взгляд на Ламетри как на фигуру — и по своим идеям, п по своему моральному облику — одиозную стал среди современников настолько общепринятым, что Дидро и Гольбах, идейным предшественником которых он был, отмежевались от него и осудили его как человека, компрометирующего «философов».
По мнению Навиля, эта позиция Дидро и Гольбаха была обусловлена тем, что Ламетри в известной мере присоединился к взглядам либертенов — в том смысле, в каком это слово нередко употреблялось в эпоху регентства, т. е. тех, кто не только отвергал религиозную мораль, но и призывал безудержно предаваться чувственным наслаждениям, и поэтому «добродетельные моралисты» во главе с Дидро и Гольбахом разразились проклятьями в адрес автора «Человека-машины». Кроме того, пишет Навиль, эта их позиция связана с вопросом, как следует поступить, если в конфликте между4 нравственными правилами, установленными обществом, государством, и запросами личности правота оказывается (в свете разума) на стороне личности. Дидро и Гольбах, пишет Навиль, видят решение этого вопроса в преобразовании общества и государства, в установлении морали, согласной с разумом. Ламетри же оставляет этот вопрос без ответа. «Политический вопрос его не интересует» 61 Игнорируя то, что фактически общество не таково, каким оно должно быть, Ламетри, по словам Навиля, не указывает средства, которое помешало бы торжеству губительной для общества ничем не ограниченной эгоистической чувственности. «Антиномии материалистической физики и утилитаристской морали остаются у Ламетри неразрешенными. У Дидро и Гольбаха они упраздняются посредством поисков нового общественного равновесия» [†††††††††††††].
Между тем ответ на вопрос, о котором говорит Навиль, у Ламетри есть — это требование рассматривать как нравственное лишь то, что идет на благо обществу в свете разума, а не то, что объявляет таковым каприз правителя; это требование неограниченной «свободы мысли и слова». Мысли, высказанные философом по этому поводу, так же как и выше рассмотренные его идеи, подготавливали умы к надвигавшейся революции. При существующих порядках, говорит Ламетри, узаконено определенное право, но «это право не является ни правом разума, ни правом справедливости; это — право силы, часто уничтожающее несчастного, на стороне которого разум и справедливость» [‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡]. Законы, следовательно, должны быть изменены, приведены в соответствие со справедливостью. Какие же законы будут справедливыми? «...Справедливы и правомерны те из if и х, которые благоприятны обществу;
64
несправедливы те, которые нарушают его интересы» . Мыслитель считает, что, устанавливая этот принцип, философия дает твердую опору, исходный пункт для исправления законов, «она раскрывает заблуждение и несправедливость законов и защищает вдову и сироту...» [§§§§§§§§§§§§§]Но чтобы философия могла выполнить эту роль, всем должна быть предоставлена неограниченная возможность устно и печатно высказывать свои мысли. Все обнаруженные истины необходимо «объявлять во всеуслышание». К чему все достижения наук, если нельзя сделать их общим достоянием? Те, кто выступает против свободы высказываний, «содействуют пережиткам и варварству».
Если философам будет предоставлена возможность свободно высказывать все, к чему их привели исследования, то с их выводами познакомятся власть имущие. Это очень важно, считает Ламетри, так как, лишь овладев в какой-то мере философией, государь положит в основу своей деятельности благо общества, без чего невозможно устранение несправедливых законов и порядков. «Все, чего я хочу,— это чтобы держащие кормило правления были немножко философами...» — говорит Ламетри, прибавляя, что лишь при этом условии государи смогут «почувствовать разницу, существующую между их капризами, тиранией, законами, религией и истиной, беспристрастием и справедливостью», лишь при этом условии они «будут в состоянии служить человечеству» [**************].
Осуждение произвола монарха и тирании здесь вполне умещается в рамки концепции просвещенного абсолютизма, которой придерживалось большинство французских просветителей.
Но в «Анти-Сенеке» есть место, где философ идет дальше. На это место не случайно обратил внимание маркиз д'Аржанс, один из участников возглавлявшегося Вольтером кружка «свободных умов» при дворе прусского короля. Маркиза возмутили следующие слова Ламетри: «Итак, ты можешь наслаждаться, жестокий и трусливый государь, пока тебе это позволяет неблагодарная природа, и медленными глотками вкушать тиранию... изощряйся в изобретении пыток, как человек с большим состоянием изощряется в изобретении наслаждений... Единственное благо, находящееся в твоей власти,— это причинять зло: делать добро было бы для тебя мучением... Медведи, львы, тигры любят разрывать на части других животных; если ты столь же свиреп, как они, то вполне естественно, чтобы ты следовал таким же наклонностям. Я жалею тебя за то, что ты питаешься общественными бедствиями, но как не пожалеть в гораздо большей степени государство, в котором не нашлось человека достаточно добродетельного, чтобы он решился освободить страну, хотя бы ценой своей жизни, от чудовища, подобного тебе!» [††††††††††††††]. Венценосца, злоупотребляющего своей властью в ущерб подданным, не только можно, но нужно свергнуть я даже казнить. Отмежевываясь от автора столь дерзких строк, маркиз д'Аржанс писал, что такому автору пе место среди философов. «Ламетри следует поместить среди тех теологов, которые учат, что можно убить государя... На этот счет Ламетри выражается столь же ясно, как и эти теологи» [‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡] — это пишет д'Аржанс, не знавший об «Опыте о свободе», но он приводит процитированную нами тираду о жестоком тиране.
Эта тирада, изложенные выше социально-политические идеи Ламетри и настойчиво повторяемое им требование свободы мысли достаточно ясно свидетельствуют о том, какова его позиция в данной области, получившая свое всестороннее выражение в тех произведениях, принадлежность которых автору «Человека-машины» не подлежит сомнению. Его высказывания в этих произведениях не позволяют говорить об отсутствии у него интереса к политическим вопросам. При этом, отвечая на вопрос, как поступить, если порядки в обществе несправедливо ущем- ляют интересы личности, он не менее радикален, чем Дидро и Гольбах. Эта социально-политическая позиция философа в работах, бесспорно принадлежащих Ламетри, дает веские основания предполагать, что его перу принадлежит также «Опыт о свободе высказывания мнений». Правда, это произведение, изданное анонимно, приписывали Эли Люза- ку, но автором «Человёка-машины» (а потом и книги «Человек — большее, чем машина») тоже считали Люзака. Содержащиеся в «Опыте о свободе» высказывания о «Чело- веке-машине», о Мопертюи, о Фридрихе И наталкивают на мысль, что автор этого произведения — Ламетри, а не Люзак. Не только социально-политические идеи «Опыта», но и страстность, с какой в нем отстаиваются материализм и атеизм, очень сближают это произведение с работами, в отношении которых авторство Ламетри никто не оспаривает. Среди откликов печати на «Опыт о свободе» Порицкий обнаружил в «Cottinger Zeitungen fiir gelehrte Sachen» (от 20 марта 1749 г.) рецензию на это произведение, в которой говорится: «Все рассуждение показывает, что автор этого сочинения принадлежит к вольнодумцам, и мы, пожалуй, не ошибемся, если сочтем, что этот автор и пресловутый сочинитель «L'homme machine» — одно и то же лицо...» [§§§§§§§§§§§§§§] Ламетри (умерший два года спустя) этого утверждения не опровергал. Обращают на себя внимание в «Опыте» слова: «Я набрасываю свои мысли на листках бумаги, собираю их и сразу же отправляю типографу или, скорее, другу, который заботится об их издании». Этих слов не мог написать Люзак, но они естественны в устах Ламетри. Среди более двух десятков монографий об авторе «Человека-машины» лучшими исследованиями фактических обстоятельств его жизни и приписываемых ему текстов являются бесспорно две работы Порицкого и Леме. Оба считали, что «Опыт о свободе» принадлежит Ламетри. Порицкий даже находил, что и по своему содержанию, и по форме это произведение настолько подобно другим работам Ламетри, что оно для понимания философа «не слишком важно, так как никакого нового света на своеобразие и мастерство Ламетри оно не бросает» [***************]. Существует, таким образом, ряд обстоятельств, позволяющих думать, что «Опыт о свободе» написал автор «Человека-машины».
Леме перечисляет доводы, которые можно привести
против признания Ламетри автором этой работы: в дошедших до нас сочинениях философа нет о ней упоминаний; стиль «Опыта» нередко тяжеловесен, перегружен силлогизмами, что не характерно для работ Ламетри; и устах бретонца удивляет посвящение «английской нации»; заглавие чересчур длинное (у всех работ Ламетри названия лаконичны); наконец: «Свобода высказывания мнений ведет к защите свободы совести, свободы образования, свободы печати... Но, как врач, он всегда утверждал, что человек не свободен, а фатально детерминирован своей физиологической конституцией. Как мог бы он примирить эти противоположные мысли? С другой стороны, в этой работе атеизм и материализм утверждаются с такой страстью и резкостью, с какой они не выступают у Ламетри, потому что последний видел в них лишь «правдоподобные гипотезы». Автор же этой работы делает их главным предметом своих забот; свободы, которые он провозглашает, волнуют его лишь постольку, поскольку позволяют публиковать материалистические и атеистические концепции так же свободно, как публикуются работы спиритуалистические и религиозные» [†††††††††††††††]. Таковы соображения, побудившие Леме впоследствии изменить свое мнение и заявить, что «Опыт» принадлежит перу Люзака, «но .произведение имеет на себе следы того, что автор читал Ламетри и, быть может, даже беседовал с ним» [‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡].
Противоречие между борьбой за свободу мысли, свободу слова и печати и фаталистическим пониманием детерминизма содержится не только в «Опыте», но и в других произведениях философа — так же как и в работах Дидро, Гельвеция, Гольбаха. Материализм и атеизм утверждаются в работах, бесспорно написанных Ламетри, с не меньшей страстью и резкостью, чем в «Опыте», и являются для него не в большей мере «правдоподобными гипотезами», чем достижения естествознания, которые он так высоко ценил.
Отправной пункт «Опыта о свободе» — требование, чтобы каждый поставил заботы о себе на второе место после забот об обществе. От природы человек склонен повелевать другими и противиться неволе. Это относится и к государям, и к подданным. Первые пытаются утвердить свой произвол, вторые отказываются безропотно повиноваться. Но коріоли в своей деятельности не должны выходить за рамки того, что необходимо для счастья общества, ибо именно с этой целью они поставлены во главе его. А «народ способен добровольно И безропотно повиноваться в ТОхМ случае, если он убежден, что им хорошо управляют и что те, кому поручена забота о нем, стремятся только к его благу...» [§§§§§§§§§§§§§§§] От мнения, что надо повиноваться королю и тогда, когда он действует во вред народу, несравненно больше вреда, чем от мнения, что в этом случае его надо лишить трона. Убежденность народа в том, что тиран должен быть свергнут, — единственное средство, способное удержать королей в необходимых для общества границах.
Поэтому нельзя запрещать открытые призывы к мятежу: эти призывы безвредны, пока государством управляют хорошо. А когда налицо тирания, призывы к ее свержению необходимы. В подтверждение этой мысли Ламетри цитирует высказывание голландского писателя о пьесах, ставившихся в Нидерландах и обличавших пороки тех, кто стоял у власти. «Эти пьесы немало способствовали тому, что народ понял все происходящее вокруг, и внушили ему отвращение к монархии, сыгравшее огромную роль во время восстания против испанского короля» [****************].
Государь должен не только ставить благо народа выше личных своих интересов, но и быть способным принести счастье народу. Для этого он должен быть просвещенным. Но так как он не может быть совершенством, то обязан окружить себя мудрыми, опытными, сведущими советниками. И если он будет прислушиваться к их мнениям и к мнениям народа — для чего он установит свободу высказываний, в том числе и критических о его собственной особе,— то народ будет благоденствовать.
В действительности, говорит философ, дело обстоит иначе. Лишь простой народ воспитывается в труде, а короли и вельможи, которыми короли себя окружают, воспитываются в безделье. В результате, это — люди, «совершенно неспособные выполнить самое пустяшное дело», не говоря уж об управлении государством. Поэтому они запрещают свободу высказываний, которая привела бы к разоблачению их невежества и неспособности выполнять свои обязанности, к ропоту и бунту. «Но если таковы мотивы, побуждающие одних людей ограничить свободу мнений других людей или вовсе лишить их этой свободы, то что обязаны делать те, кого вдохновляет любовь к истине и кто стремится лишь к одному — открыть людям глаза?..
Обязаны ли они смириться с игом, которое пытаются им навязать? Разве не позволительно им восстать против несправедливостей?..» [††††††††††††††††]
Верно, что концепция Ламетри содержит немало противоречий, тем более бросающихся в глаза, что он имел склонность излагать каждый выдвигаемый тезис в утрированной, шокирующей читателя форме. Автор, заявляющий, что добродетель не монополия философов, что она доступна любому, что власти должны предоставить ученым возможность «полными пригоршнями» распространять знания среди людей, пишет (совсем как Вольтер!), что народ — тупое животное, гидра с тысячами глупых и безумных голов, что не надо пытаться прививать ему знания: народ их не в состоянии понять, так же как пресмыкающееся не может летать, а слепой — видеть. С одной стороны, Ламетри уповает на такого государя и таких его советников, которые, отставив на второй план свои эгоистические притязания, всецело озабочены лишь благоденствием народа, с другой — он же показывает, что воспитание этих господ вырабатывает в них качества, противоположные тем, какими они должны обладать, чтобы быть просвещенными правителями. Автор «Человека-машины» постоянно повторяет, что никто не должен винить себя в совершенных поступках, как бы преступны они ни были, поскольку все действия человека фатально предопределены полученной им от рождения телесной организацией и влиянием окружающей среды; что ни о какой свободе воли не может быть и речи. В то же время он призывает: «Будем же свободны в наших писаниях, как и в наших поступках» [‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡], доказывая, что философ — человек, презирающий удары, какие могут ему нанести те, кто преследует его за его взгляды, человек, обладающий достаточной силой воли, чтобы освободиться от воззрений, внедренных в него окружающими людьми, и чтобы пренебречь инстинктом, заставляющим его — как всякое живое существо — избегать телесных страданий, он предпочитает пострадать, но не отказаться от открытой защиты своих убеждений. Здесь — свободный выбор. Призывая правителей стать хоть немного философами, Ламетри уверяет, что это существенно изменит их поступки: они станут лучше управлять государством, меньше совершать несправедливостей и подлостей. Здесь опять-таки место фатальной предопределенности поступков занимает их зависимость от воли государей и их советников: все определяется их согласием изучить философию, их желанием руководствоваться ею в своей государственной деятельности.
Но преодолеть эти трактуемые Ламетри односторонне, абсолютизируемые им противоположности, которые в таком понимании исключают друг друга, в том числе и противоположности тезисов о естественном и общественном происхождении духовного облика личности, о решающей роли для нравственности природы и разума,— преодолеть эти противоречия, органически присущие метафизическому материализму, не удалось ни Дидро, ни Гельвецию, ни Гольбаху.
Иначе дело обстоит с вопросом о лнбертенской тенденции, действительно присущей работам Ламетри. В этих работах, как мы видели, не менее энергично выражена и противоположная направленность, заключающаяся в том, что, хотя и не существует безусловной и абсолютной добродетели, существует относительная добродетель, связанная с обществом, служащая для него украшением и опорой. Но не альтруистическая направленность этических высказываний Ламетри, а тенденция к эгоистическому гедонизму, утрированно, вызывающе подчеркнутая в его работах, была широко использована реакцией для иападок не только на автора «Человека-машины», но на всех просветителей, для обвинения их в проповеди безнравственности. Лагерь «философов» не встал на защиту Ламетри, напротив, он единодушно выступил против него. «Философов» особенно возмущало то, что своими вызывающими высказываниями в духе эгоистического гедонизма автор «Человека-машины» бросает тень на всех просветителей, дает оружие их врагам.
В Риме, писал Дидро, были «люди, чью испорченность кое-кому хотелось приписать всем философам вообще». К людям, которые и сами испорчены, и проповедуют безнравственность, Дидро относит Ламетри, обстоятельно описывая его личные пороки и имморализм его произведений; отсюда «склонность врагов философии постоянно цитировать его», помещая «его имя, заслуженно покрытое позором, рядом с именами, более всего заслуживающими уважения», с целью оклеветать философов — «мудрых и просвещенных мужей, проводивших жизнь в поисках истины и упражняясь в добродетели» [§§§§§§§§§§§§§§§§]
Но каковы бы ни были мотивы резких нападок этих философов на Ламетри, нападки эти во всяком случае всегда использовались враждебными материализму историками Просвещения. Отрицалось не только значение произведений Ламетри (содержащих якобы одни бредни) в идейной жизни его времени, но и сам он изображался каким-то монстром, которого нельзя считать ни философом, ии даже просто нормальным и порядочным человеком. Его значение в поступательном движении философской мысли было впервые оценено в 1844 г. Марксом при рассмотрении им взглядов французских материалистов XVIII в. Указывая на два источника их воззрений, на характерное для автора «Человека-машины» «соединение картезианского и английского материализма», а также на тесную связь французской материалистической школы с естествознанием, Маркс подчеркивает, что «врач Ламетри является её центром» [*****************].
Прошло почти четверть века после того, как увидела свет Марксова характеристика Ламетри, прежде чем буржуазная наука в лице Ж. Ассеза [†††††††††††††††††] признала, что автор «Человека-машины» был «разведчиком», «распахивающим целину», идейным предшественником Дидро, Гольбаха, Гельвеция, Кондильяка, Робине. Работа Ассеза вышла в 1865 г., а через год к его мнению присоединился Ф. А. Ланге. Правда, будучи не только историком материализма, но и его противником, этот автор поддерживает легенду о том, что Ламетри «умер, объевшись паштетом», и «больше всего повредил своему делу... своей смертью» [‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡], но Ланге по крайней мере опровергает миф о безнравственности философа. Десять лет спустя заслуги французского просветителя в развитии философии и естествознания отметил известный физиолог, противник витализма Э. Дюбуа-Реймон в лекции о Ламетри, прочитанной на заседании берлинской Академии наук.
Впрочем, и поныне пренебрежительное отношение к автору «Человека-машины» часто встречается в литературе о Просвещении. В «Истории философии нового времени» Р. Верно (1958), в «Истории философии» 9. Астера (1958), в третьем томе «Истории мысли»
Ж. Шевалье (1961), посвященном XVII —XVIII вв., вкниге F. Мунье и Э. Лябрусса «XVIII eetf — эпоха Просвещения» (1963), в «Мировой истории философии» К. Шиллинга (1969) о Ламетри ничего не сообщается. В обширном труде Э. Жильсона и Т. Лангана «Философия нового времени от Декарта до Канта» (1964) Ламетри посвящено лишь небольшое примечание. Леме сообщает еще более поразительный, хотя отнюдь не случайный факт: к двухсотлетнему юбилею Энциклопедии во французской Национальной библиотеке в 1951 г. была организована выставка материалов, рассказывающая об Энциклопедии, ее творцах, ее предшественниках и последователях; ни произведений Ламетри, ни его портрета там не было... Вместе с тем следует отметить, что этот своеобразный мыслитель серьезно заинтересовал многих ученых; одни уделили ему значительное внимание при рассмотрении французского материализма XVIII в. в целом, другие создали монографии, специально ему посвященные (только за последние 50 лет опубликовано более десятка монографий о Ламетри).
Как ни разнообразны их оценки, почти все эти авторы согласны между собой в том, что Ламетри — материалист в философии, противник витализма и финализма в естествознании. Но в 1946 г. Ж. Валь выдвинул мысль, что «Ламетри верит в жизненную силу», заключенную в живых телах, что он (как позднее Дидро) «материалист- виталист» [§§§§§§§§§§§§§§§§§] Эту мысль поддержал Ж. Кангилем [******************]А Ж. Роже, в общем объективно освещающий позиции Ламетри в естествознании, приведя то место из «Человека- машины», где говорится о возникновении новых органов ио мере возникновения новых потребностей, неожиданно заявляет: «Формула остается финалистской. Ламетри, несомненно, не мог утверждать, что потребность создает орган» [††††††††††††††††††] Почему Ламетри не мог этого утверждать, где он проявил себя сторонником финализма, Роже не объясняет. Вартанян же утверждает, что концепция автора «Человека- машины» — это не механицизм и не витализм, а «попытка сочетать эти две традиционно противоположные позиции в единой точке зрения» [‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡]. Роджероне тоже пишет, что

Ламетри сблизился с витализмом, отчего в конце концов оказался между двумя издавна враждующими течениями; позицию его можно охарактеризовать как некую форму «витал-механицизма на динамической основе» [§§§§§§§§§§§§§§§§§§]. Более того, Вартанян находит даже, что Ламетри «совмещает материализм со спиритуализмом» [*******************] Труды автора «Человека-машины» убедительно показывают, как далеки такие интерпретации от его взглядов.
Истина состоит в том, что Ламетри — первый француз, осмелившийся в печати открыто поднять знамя атеизма и воинствующего, непримиримого, последовательного материализма. Он первый среди своих современников стал обосновывать материализм новейшими данными естествознания. В истории последнего он занимает почетное место как борец против витализма и против представления о неизменности флоры и фауны на Земле, как тот, кто первым в XVIII в. стал отстаивать важнейшие идеи: о развитии видов путем естественного отбора; о том, что возникновение потребностей приводит к формированию соответствующих органов; о том, что раздражимость — отличительная особенность всего живого.
Самоотверженность и отвага этого замечательного человека, чьи идеи, получившие широкое признание после его смерти, при жизни никем не были поддержаны, проявились в том, что, оказавшись один против всех, подвергаясь яростной травле, он защищал свои убеждения, не отступая ни на шаг. Он бесстрашно выступал против духовной диктатуры мракобесов, добиваясь свободы устного и печатного выражения мыслей. Он не побоялся признать право народа свергать государей, не выполняющих своего долга перед народом, на что не решались многие просветители не только до Ламетри, но и после него.
И в истории философии, и в истории борьбы за социальную справедливость, за лучшее будущее для человечества имя Ламетри сохранится как имя мужественного мыслителя и борца — буревестника революции, сыгравшей столь важную прогрессивную роль в развитии Франции и всей Европы.
 
| >>
Источник: В. М. БОГУСЛАВСКИЙ. Жюльен Офре ЛАМЕТРИ. СОЧИНЕНИЯ. ВТОРОЕ ИЗДАНИЕ. ИЗДАТЕЛЬСТВО «мысль» МОСКВА - I983. I983

Еще по теме   УЧЕНЫЙ, МЫСЛИТЕЛЬ, БОРЕЦ:

  1. РУССКОЕ ПРОСВЕТИТЕЛЬСТВО НА РУБЕЖЕ НОВОГО ВРЕМЕНИ 
  2.   УЧЕНЫЙ, МЫСЛИТЕЛЬ, БОРЕЦ
  3.   ТВОРЧЕСКИЙ ПУТЬ ЛОРЕНЦО БАЛЛЫ И ЕГО ФИЛОСОФСКОЕ НАСЛЕДИЕ
  4. ВЕЛИКИЙ ТРУД, ВПЕРВЫЕ ОБОСНОВАВШИЙ ПРАВА ЧЕЛОВЕКА
  5. Глава 3. Европа и славянский мир
  6. УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН[112]
  7. Глава9 КУЛЬТУРНАЯ ПАРАДИГМА РАННЕГРЕЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ
  8. Классический период античной философии
  9. Русские мыслители и практики, близкие к славянофилам
  10. Швейцарский отшельник
  11. § 28. Состав слова. Значение частей слова.