<<
>>

ЧЕЛОВЕК И ПОЛИТИЧЕСКИЕ ИНСТИТУТЫ: ОПЫТ ФИЛОСОФСКО-СОЦИОЛОГИЧЕСКОГО АНАЛИЗА



Тема положения человека в пространстве политических институтов возникает всякий раз, когда политические лидеры, структуры власти, партии и движения не оправдывают наших ожиданий, поражают нас своей непредсказуемостью или отторгают наши обращения и действия.
Несомненная практически- политическая актуальность этой темы создает иллюзию простоты и легкости ее решения. Между тем попытка определить сущность «человека политического» сталкивается со сравнительно малой проясненностью его субстанциальных черт и дефицитом полных, эмпирически содержательных описаний их проявления.
Аналогичным образом и исследование институционального пространства современного социума порождает ряд проблем, далеких от какого-либо однозначного и признанного большинством научного сообщества решения. В такой ситуации рассмотрению политического аспекта институционального бытия человека в обществе необходимо должно предшествовать прояснение некоторых социологических и социально-философских вопросов. В этом нас убеждают и многочисленные работы отечественных институ- ционалистов, и фундаментальные обобщающие труды зарубежных авторов (см., например: Рыбаков, Татаров, 2002; Тамбов- цев, 2004; Политическая наука..., 1999) .
Специфика проблемной ситуации, сложившейся в современных институциональных исследованиях, состоит, видимо, в том, что, с одной стороны, очевидны слабости «старого», классического институционализма с его рационально-нормативным, государственно-центристским и преимущественно описательным подходом, с другой — дальнейшее обновление институциональ- ной теории тормозится не только многообразием инновационных «рецептов», но и отсутствием консенсуса среди исследователей о том, чем все-таки является политический институт, каковы критерии его состояния и функционирования, как именно институты определяют поведение индивидов. С этим в немалой степени связана размытость течения, получившего в литературе название «нового институционализма», а также полемика вокруг идей, высказываемых его представителями.
Если оценивать политический профиль «нового институционализма» в том виде, в каком он представлен Б.Г. Питерсом (см. подробнее: Политическая наука..., 1999, с. 218—234), то можно указать на ряд существенных моментов. Во-первых, налицо стремление анализировать реальное политическое поведение индивидов и групп, как в историческом, так и в функционально-коммуникативном плане. Речь идет о реконструкции принятия политических решений и политического выбора в прошлом, а также об изучении формирования и реализации стабильных моделей индивидуального и группового взаимодействия в настоящем. Эта тенденция выводит институциональные исследования за традиционные границы государственно-правового подхода, обращает их к реальной социальной практике, а значит, к тем алго-
ритмам поведения, которые затем в результате отбора закрепляются в формальных организациях, институционализируются. Правда, и здесь остается соблазн возвратиться к «старому», классическому институциональному подходу, формально-логическому и потому часто схематичному, огрубляющему социальную реальность. Если принять постулат теории рационального выбора в политике, по которому мир состоит из множества максимизирующих свою полезность индивидуалистов, институциональный выбор «вырывается» из широкого социального контекста и вполне «укладывается» в русло нормативно-правовой интерпретации.
Во-вторых, современные исследователи настойчиво стремятся преодолеть ограниченность институционального анализа рассмотрением лишь формальных структур и процедур, обращаясь к выявлению гомогенной или гетерогенной ценностной, социокультурной детерминации институционального поведения, правил и норм.
Подобная ориентация, будучи, несомненно, позитивной, далеко не всегда последовательна. Если исследование детерминирующих ценностей не «вписывается» в широкий социокультурный контекст, не увязыхвается с социальными практиками и остается всецело в сфере сознания, выход из сферы сугубо рациональных схем вряд ли возможен.
В-третьих, большинство «новых институционалистов» склоняется к отождествлению социальных и политических институтов с правилами, регулирующими политическое поведение и деятельность (Политическая наука..., 1999, с. 222) . На этой же позиции стоят и многие отечественные исследователи. Так, П.В. Панов, ссышаясь на Д. Норта, констатирует, что «под "институтом" понимаются "правила игры:"' в обществе, или "созданные человеком ограничительные рамки, которые организуют взаимодействие между людьми". Главная функция институтов — уменьшение неопределенности в межличностных взаимодействиях, снижение трансакционных издержек» (Панов, 2002, с. 58—59) 1. Казалось бы, подобная позиция выигрывает отходом от требования официального закрепления институциональных правил, а также подчеркиванием посреднической роли институтов в социальной коммуникации. Однако при отождествлении институтов с правилами сам термин «институт», а тем более «институт политический», становится избыточным: природа, функциониро-
вание и динамика правил могут быть описаны понятием «социальная норма» и даже более узко — с использованием понятийного аппарата общей теории права. Не случайно П.В. Панов разделяет все институты на формальные и неформальные, понимая под первыми правовые нормы, регулирующие политическую жизнь, а под вторыми — обычаи, зафиксированные в традициях и взаимных соглашениях (Панов, 2002, с. 59) .
Сведение функций социальных и политических институтов к межличностным отношениям создает еще большие затруднения. Мало того, что социальные отношения фактически психологизируются. Макросоциальный масштаб политического бытия, нацеленность политических институтов на регулирование социально значимых явлений и процессов совершенно не учитываются. Между тем специфика социальных институтов быша зафиксирована уже в рамках классического институционализма, от достижений которого было бы неразумно отказываться.
В русле системного анализа и структурализма институты истолковывались как форма организации человеческой деятельности, упорядочивающая ее. Элементами этой организации и выступают социальные нормы, которые, будучи системно согласованными друг с другом, формируют правила, оптимизирующие человеческую деятельность. Представляется, что без отождествления социальных и политических институтов с организацией (формальной или неформальной — другой вопрос) вряд ли возможно удовлетворительно объяснить существование порядка не только в ма-лых и средних общностях, но и в социуме в целом. Без выявления организационной природы институтов трудно объяснить воспроизводство социального и политического порядка во времени, а также возможность коллективного, массового социального действия в политике. Показательно, что даже феноменологический подход к социальной реальности, противостоящий структурализму и подчеркивающий, что социальный порядок «существует лишь как продукт человеческой деятельности», не может обойтись без терминов «институционализированная структура» «система», «контроль», «предсказуемость» (Бергер, Лукман, 1995, с. 88, 110). Аналогичным образом Э. Гидденс, синтезирующий структурализм и феноменологию, одним из «краеугольных камней» своей концепции избирает идею структуризации.
Поддерживая стремление «нового институционализма» к анализу реальной деятельности и социальной практики в сочетании с использованием идеи культурной детерминации институцио-нального поведения, важно, подчеркнув момент преемственности, соединить с этими новациями системно-организационный подход к институтам, вписать их в многообразный социальный контекст, наполненный, наряду с утилитарно-рациональными феноменами, также традициями и ценностями. Приняв эту позицию, мы встаем перед необходимостью найти ей адекватное категориальное выражение. Первый шаг в решении этой задачи делает концепция институциональных матриц (Кирдина, 2000; Кирдина, 2001; Кирдина, 2002), следуя которой в функцио-нальной структуре общества могут быть выделены: 1) социальные практики, являющиеся исходным пунктом институционализации; 2) стабильные базовые институты, связанные с сохранением и функционированием социума и формирующие его «институциональную матрицу»; 3) «мобильные институциональные формы, в которых реализуются базовые институты при конкретных культурно-исторических условиях» (Кирдина, 2002, с. 29).
Такая дифференциация позволяет отличить стихийно складывающиеся и изменяющиеся, имеющие различный масштаб формы деятельности людей от сознательно конструируемых на их основе организаций, охватывающих пространство жизни всего общества. Под сознательным конструированием понимается в различной степени осознанная деятельность по отбору и совершенствованию тех образцов социальной практики, которые наилучшим образом соответствуют человеческим потребностям. Результаты такой «селекции снизу» в наиболее удачных случаях получают формальное закрепление, но сам процесс отбора может иметь различные варианты и результаты. Это может быть метод проб и ошибок, социальная инициатива, соглашение конфликтующих сторон. Возможен вариант социальной и политической инженерии, когда в недрах элиты осуществляется сознательный отбор проектов, обобщающих имеющийся опыт, а затем их внедрение в практику. Отобранные «снизу» или «сверху» организационные формы представляют собой не просто правила, а системно упорядоченную их совокупность, позволяющую не столько ограничивать, сколько программировать деятельность
индивидов и их коллективов, делая ее предсказуемой, порой в значительном временном диапазоне.
Вместе с тем сторонники гипотезы об институциональ ных матрицах непоследовательны в проведении указанного разграничения. Если институциональные исследования на микроуровне сосредоточиваются на социальных практиках, то представители макроанализа предпочитают говорить о базовых институтах общества, которые определяются как «глубинные, исторически устойчивые основы социальной практики, обеспечивающие воспроизводство социальной структуры в разных типах обществ» (Кирдина, 2001, с. 15) . Но такие основы могут сводиться к отдельным, порой локальным, обычаям и нормам, реализующимся стихийно и представляющим собой формы спонтанной социальной саморегуляции. В этом случае, как было ранее отмечено, сам термин «институт» становится излишним, поскольку никакого нового содержания, не описываемого терминами «традиция», «обычай» или «норма», здесь нет. Тот факт, что перед нами исторически устойчивые элементы социальной практики, указывает на действие механизмов институциональной селекции, но отсутствие их организационного оформления свидетельствует о незавершенности процесса институционализации. Перед нами, таким образом, не сам институт, а именно его основа, образно говоря, — матрица.
Удачный вариант категориального описания различных уровней и форм процесса институционализации предложен О.В. Ин- шаковым, аргументирующим необходимость различения институций как социальных форм типизации функций социальных субъектов и институтов как функциональных организаций, обес-печивающих реализацию конкретной системы однородный институций (Иншаков, 2003, с. 44) . Следуя логике автора, можно представить уровни процесса институционализации следующим образом: социальная практика — институции — организованные комплексы однородных институций, или институты с системой специализированный органов, то есть структурированный отдельных институций. Выщеление институций как типичных, исторически устойчивык форм социальной практики, которые, складываясь в процессе действия механизма институциональной селекции, фиксируют проверенные опытом формы реализации
общественно значимых функций, существенно облегчает выявление главного признака института — устойчивой функциональной организации, оптимизирующей параметры бытия общества посредством программирования деятельности его субъектов во времени и пространстве. Устанавливая инвариантную структуру социальных связей, институт завершает процесс, начатый институцией, обеспечивая возможность устойчивого воспроизводства системы социальных ролей и статусов. Совокупность базовых институций, существующих в обществе, представляет собой его институциональную матрицу, закрепляемую и многократно воспроизводимую в системе экономических, политических, правовых и иных институтов.
Исследование места и роли человека в институциональном пространстве требует особого внимания к конкретным социальным формам его институциональной организации. Их многообразие является результатом человеческой деятельности и создает, наряду со свободой воли, возможность выбора и сочетания различных социальной ролей. Поле выбора — не только в экономике, но и в политике — включает в себя как официальные, так и теневые институциональные формы, как явные, артикулируемые, так и функционирующие на основе скрытых целей и мотивов, создавая порой причудливые комбинации вариантов институционального поведения. Именно в контексте изучения институционального выбора человека возникает и еще один уровень феноменов, который необходимо включать в структуру процесса институционализации, — явления массового и элитарного сознания, отражающие как состояние самих структур, так и поведение детерминированных нахождением в них субъектов. Именно здесь возникают, с одной стороны, мнение людей об институтах, с другой — имидж институтов, создаваемый в обществе, и, наконец, взаимные ожидания, адресованные институтам и представляющим их лицам.
Таким образом, расширение горизонта исследования общественных институтов, предполагающее использование социокуль-турного подхода, должно включать в себя рассмотрение, помимо самих институтов, состояния социальной практики и, в первую очередь, институций как ее важнейшего элемента, а также конкретных форм институциональной организации и форм их отраже-
ния в массовом сознании. Изучение институтов показытвает, что социокультурный подход несводим к анализу ценностей индивидуального, коллективного и общественного бытия, равно как и к дуальным оппозициям «монолог — диалог», «порядок — хаос». Его задача — выявление всего спектра факторов, образующих среду функционирования организаций и учреждений и формирующих экогенетический код, на основе которого пишутся институциональные «программы» воспроизводства, реализуемые в рамках заданной социально-функциональной матрицы.
Тем самым выявляется соотношение стихийной социальной самоорганизации и в большей или меньшей мере осознанного управления обществом. Анализ этого соотношения обнаруживает как возможности институционального регулирования, так и его ограничения. Эффективное функционирование институтов возможно лишь в случае оптимального учета институциональной программой специфики социокультурного кода. Пределы институциональ - ного регулирования связаны с тем, что далеко не все в жизни общества поддается прагматичному упорядочению. Как отмечает О.Н. Козлова, «объектом организации могут бытть внешние, частные проявления, а не сущность явления. Организация — технология оптимизации конкретных социальных практик» (Козлова, 2002, с. 129) . Социальные, в том числе и политические, институты могут более или менее успешно использовать сложившиеся практики действий, подчас даже игнорируя их влияние, но они не в состоянии кардинально изменить сам социокультурный код, поскольку в нем зафиксированы и другие инвариантные эндогенные основания общественного бытия — природные и человеческие, технологические и информационные, непрерывно «сшивающие» отдельные явления в многообразную реальность.
В свете социокультурного подхода выявляется и еще одно важное свойство институтов: поскольку экогенетический код реализуется в ходе коммуникации социальных субъектов, то социальная организация не только упорядочивает коммуникацию, но и является посредником в ней. Тем более это справедливо для политических институтов, поскольку макросоциальный масштаб политической коммуникации зачастую исключает непосредственный, прямой контакт ее участников, а сами политические институты, опосредуя политическое общение, регулируют многочис-
ленные конфликты, являются инструментом представительства, согласования и разграничения интересов. Это обстоятельство требует включения в институциональный анализ политики коммуникативного подхода в общих рамках системно-диалектического.
Изучение человека в пространстве политических институтов базируется на интерпретации его как особого поля социокультурной коммуникации, а также на идеях включенности акторов в политические отношения при сохранении их автономии, свободы и индивидуальности. Типичные варианты взаимодействия людей и политических институтов представим в виде трех моделей. В традиционном «секторе» социокультурного пространства реализуется модель «антропоморфной гармонии», в индустриальном (модернистском) — модель «инструментальной индивидуальности», в современном «секторе», отражающем логику постиндустриальной трансформации общества, — модель «ассоциированной индивидуальности».
В модели «антропоморфной гармонии» человек включается в политические организации как часть своеобразного «политического тела» (или «организма»), представляющего, в свою очередь, орган системы более высокого порядка — общества в целом. Роль человека в политической организации обосновывается традицией и представляет собой служение, подчиненное автори-тетам, занимающим вышестоящие позиции в иерархии. Личная преданность в таких случаях тесно переплетается с преданностью структуре, а исполняемая политическая роль жестко закрепляется, подобно функции органа в организме. Человек, несмотря на возможное активное и даже агрессивное политическое поведе-ние, предстает здесь как пассивный объект манипуляции со стороны политического института. Активная роль в институциональных структурах возникает, согласно традиции, на основании возраста, происхождения, принадлежности к элите. Подобная картина наблюдается в религиозно-политических организациях, как умеренно демократической, так и радикально-экстремистской ориентации, земляческих, этнополитических и криминально- политических кланах.
Модель «инструментальной индивидуальности» также предписывает человеку пассивную роль объекта организационного воздействия, «винтика» партийной, бюрократической, корпора-
тивной «машины». Однако роль индивида в институциональной структуре здесь легитимируется идеологией, опирается на осознанное подчинение дисциплине организации в обмен на реальную или иллюзорную возможность артикуляции собственных интересов, выражения индивидуальной воли в рамках предписанных институтом правил и процедур. Требование верности лидеру, структуре и своему предназначению в ней остается: идеологические отступники, саботажники коллективный решений, как правило, навлекают на себя санкции, ведущие к исключению из организации. Классическим образцом этого варианта че-ловеческого самоопределения в институциональном поле являются формальные политические организации: массовые политические партии индустриальной эпохи, отраслевые профсоюзы, союзы предпринимателей, а также разного рода выборные органы (законодательные, совещательные, судебные). Подчеркнем, что дисциплинарные требования, предъявляемые организацией отдельным ее членам, оправданы стремлением не только сохранить политический порядок и управляемость, но и обеспечить единство действий и принятие коллективных решений, необходимые в политике. Отдельные индивиды, становясь лидерами общественного мнения и профессиональныжи политиками, в рамках модели «инструментальной индивидуальности» приобретают статус активных субъектов, способных управлять институтами политики и изменять их.
Адекватная современному обществу модель «ассоциированной индивидуальности» формируется уже на стадии зрелой культуры модерна, по мере возникновения множества общественных институтов и движений как форм стихийной коллективной самоорганизации в гражданском обществе. Превращение человека, включенного в политические институты, в активного субъекта политического действия становится здесь не исключением, а типичным явлением, в основе которого лежит личный политический выбор. Его реализация в современном институциональном пространстве предполагает, с одной стороны, способность индивида быть субъектом политического действия, а с другой — возможности для этого, создаваемые как социокультурной средой, так и характером институциональной организации политики.
Социальная философия рубежа XX—XXI вв., подняв престиж свободной личности на небывалую высоту, сегодня наиболее обеспокоена ее судьбой в формирующемся гражданском обществе с его растущими политическими рисками и новыми угрозами конкурентоспособности, устойчивости и безопасности отдельных людей и всего общества. Не случайно постмодернистская критика современной социальной системы исходит из того, что она «не предоставляет никакого пространства самосозиданию и частным проектам», а «образцы адаптации к культуре, характерные для либеральных обществ, наложили на своих членов такого рода принуждения, которые и не снились более старым обществам предмодерна» (Рорти, 1996, с. 94).
С другой стороны, современная философия политического либерализма приходит к осознанию пагубной самонадеянности тезиса об абсолютной свободе и независимости индивида. Аргументы критиков либерализма побуждают обратиться к обсуждению той роли, которую играют в жизни личности идеи общественной организации, коллективизма, солидарности. Не без влияния психоанализа в социальной и политической философии Запада утвердилась оппозиция «индивид — масса» с однозначно негативной оценкой влияния общности на отдельного человека. К.Г. Юнг писал: «Массы, компенсируя свою хаотическую бесформенность, автоматически вызывают себе вождя, который неизбежно становится жертвой, если так можно выразиться, инфляции сознания своего "я"...» (Юнг, 1996, с. 212). В некритически мыслящей толпе, повинуясь массовому внушению, человек действует не на основе личной ответственности, а скорее «как некий мегафон коллективной настроенности» (там же, с. 213) . Однако именно в индивидуальном «я» «широкое поле бессознательного, закрытого от критического контроля сознания, ничем не защищено... от всевозможных влияний и психических инфекций» (там же, с. 208) . Таким образом, у К.Г. Юнга можно обнаружить очертания поля проблемной ситуации: и в массе, и наедине с самим собой человек, по сути дела, постоянно рискует потерять свой разум и волю, стать слепым орудием архетипа и связанных с ним политических патологий.
Поиск ответа на содержащуюся здесь проблему заставляет задуматься о мере сочетания массового и индивидуального, о
смысле и современной специфике интегрирующей идеи солидарности, о роли коллективного начала в политической деятельности. Культура индустриализма принимает как данность солидарность в сфере утилитарных (социально-экономических) отношений, допуская также существование ее этнической, политической и мировоззренческой форм. Пытаясь соединить идею солидарности с признанием ценностей суверенного мышления и действия, философия постмодерна задается вопросом об объективных основаниях солидарности. Для Р. Рорти эта идея — не столько сходство убеждений или целей, сколько идентификация с человечеством как таковым в сочетании с самосомнением в пригодности современных институциональных механизмов для устранения человеческой боли и унижения (Рорти, 1996, с. 251). Солидарность в современном понимании — это спонтанный вызов институтам постиндустриального «государства всеобщего бла-годенствия», основанный не на следовании рутинам в опасении подвергнуться санкциям, а на добровольном желании помочь ближнему. В этой тяге к коммуникации, активному общению, соучастию проявляется потребность в новом типе коллективных форм организации жизни. П. Розанваллон с полным основанием констатирует, что «не найдя новый способ укрепления коллективизма, нам не удастся воскресить солидарность» (Розанваллон, 1997, с. 64).
Характерно, что и Р. Рорти, и П. Розанваллон подчеркивают наличие объективной и субъективной ограниченности идеи солидарности. Для первого, как мы уже заметили, не может быть солидарности в том, что составляет атрибуты либеральной личности (в убеждениях и целях) . Для второго — «чувство солидарности <... > "плавает" между чем-то очень близким и чем-то очень далеким», между узкогрупповой, корпоративной замкнутостью и те-атральной благотворительностью «гуманитарной помощи» (там же) . Включенность индивида в общность оказывается неполной, относительной, зависит не столько от объективных обстоятельств, сколько от сознательного выбора человека. Перед нами не уподобление социальной целостности, не растворение единичного во всеобщем, индивидуального в социальном, а специфическая связь ассоциации, сообщество, основанное на совпадении ценностей и установок. Благодаря возможности ассоциированного включения
в общность индивидуальность, сохраняя свою автономию, получает устойчивость и предсказуемость положения, обретает перспективу и новые возможности развития.
<< | >>
Источник: под ред. д-ра экон. наук О.В. Иншакова. Homo institutius — Человек институциональный : [монография] / под ред. д-ра экон. наук О.В. Иншакова . — Волгоград : Изд-во ВслГУ,2005. — 854 с.. 2005

Еще по теме ЧЕЛОВЕК И ПОЛИТИЧЕСКИЕ ИНСТИТУТЫ: ОПЫТ ФИЛОСОФСКО-СОЦИОЛОГИЧЕСКОГО АНАЛИЗА:

  1. 2. Историко-философская школа уголовного права
  2. 19.1. Рационализм и позитивизм в политической науке
  3. Глава IМЕНТАЛИТЕТ КАК СИСТЕМА СОЦИОКУЛЬТУРНЫХ УСТАНОВОК
  4. ЛИТЕРАТУРА
  5. Глава 23ЧЕЛОВЕК И ПОЛИТИЧЕСКИЕ ИНСТИТУТЫ: ОПЫТ ФИЛОСОФСКО-СОЦИОЛОГИЧЕСКОГО АНАЛИЗА
  6. ЧЕЛОВЕК И ПОЛИТИЧЕСКИЕ ИНСТИТУТЫ: ОПЫТ ФИЛОСОФСКО-СОЦИОЛОГИЧЕСКОГО АНАЛИЗА
  7. Глава XV.ОТЕЦ СЕРГИЙ БУЛГАКОВ
  8. МАКС ВЕБЕР
  9. Фрейдизм и неофрейдизм
  10. ГЛОССАРИЙ
  11. §3. Сравнительный анализ идеологии Хиндутвы и теории «строительства нации».
  12. Философская дискуссия и постмодернизм
  13. Право и модернизация: философия права в Германии и России