<<
>>

1.3. Вопрос о технике философского дела.

              М.Хайдеггер предварил один из поздних (1962г.) и наиболее искусных в свойственном ему стиле докладов “Время и бытие” такими словами: “Если бы нам сейчас были показаны в оригинале две картины Пауля Клее‚ созданные им в год его смерти: акварель “Святая из окна” и‚ темперой на дерюге‚ “Смерть и огонь”‚ то мы могли бы долго простоять перед ними и — расстаться со всякой претензией на непосредственное понимание.

              Если бы сейчас‚ и именно самим поэтом Георгом Траклем‚ нам могло бы быть зачитанным его стихотворение “Семипеснь смерти”‚ то мы захотели бы слушать его часто и расстаться со всякой претензией на непосредственное понимание.

              Если бы Вернер Гейзенберг пожелал сейчас изложить нам фрагмент своей физико-теоретической мысли на путях к искомой им формуле мира‚ то в хорошем случае двое или трое из слушателей‚ пожалуй‚ сумели бы следовать за ним‚ но мы‚ остальные‚ беспрекословно расстались бы со всякой претензией на непосредственное понимание.

              Не так в отношении мысли‚ которую называют философией. Ибо она должна преподносить мудрость мира‚ а то и прямо руководство к блаженной жизни”[6].

              Что иное делает философ‚ кроме как разговаривает (читает—пишет) и думает. А кто этого не делает? Так — как все же‚ спрашиваю я‚ отличить философское думание и говорение‚ например‚ от речений мудрецов и пророков или — что гораздо насущней — от болтовни дилетантов или вещаний всевозможных учителей жизни?

              Говорят: философ думает о “природе вещей”‚ о Боге‚ мире‚ душе‚ свободе‚ бытии... Но где и как он “берет” эти “предметы”‚ чтобы о них думать? Не заимствует ли философия их‚ как вороватая служанка похищает фамильные сокровища хозяев‚ — у богословия‚ науки‚ позии? Может быть‚ философия и впрямь не имеет своего собственного‚ особого дела и способна лишь быть при деле‚ служить тем‚ кто занимается делом (в качестве‚ например‚ теории политического благоустроения‚ или естественнной теологии‚ или наукоучения‚ или методологии‚ или толкования поэзии)? Служить — или мешать‚ вечно путаясь под ногами‚ дергая за рукава‚ превращая однозначные понятия в многозначительные‚ а попросту говоря‚ двусмысленные метафоры или идеологические штампы.

              Философии и впрямь до всего есть дело. Бог‚ природа‚ человек‚ общество‚ искусство‚ — все это как-то касается философии‚ задевает ее‚ и она зачастую чувствует себя при деле‚ когда связывается с делом теологии‚ космологии‚ физики‚ антропологии‚ психологии‚ политики‚ социологии‚ эстетики. Но все эти дисциплины либо могут обходиться и без философии‚ либо давно уже‚ как говорится‚ отпочковались от философии‚ и с точки зрения специалистов в своем деле‚ философы‚ т.е. не специалисты именно в этом‚ специальном деле‚ способны произвести только подделки или неопределенные слова.

              “Эти философы‚ — говорил Ричард Фейнман в своих “Лекциях по физике”‚ — всегда топчутся около нас‚ они мельтешат на обочинах науки‚ то и дело порываясь сообщить нам что-то. Но никогда на самом деле они не понимали всей глубины и тонкости наших проблем”[7]. Ведь глубина и тонкость проблем и понятий теоретической физики открываются только с помощью изощренной математической и экспериментальной техники‚ которой философ по образованию не владеет. Причем в руках ученого-теоретика техника эта не только средство добычи знаний‚ но и‚ — может быть‚ даже в большей мере — тонкая и утончающаяся “архитектура вопроса” (Э.Ионеско — В.Бибихин[8]). Не питается ли поэтому философ — вместе с популярной научной публицистикой — как раз тем‚ что наука отбрасывает и из чего складываются так называемые картины мира и научные мировоззрения. Впрочем‚ такого рода поделки возникают вовсе не из-за того‚ что философ не понимает “глубины и тонкости” научных проблем. Беда в том‚ что‚ занимаясь не своим делом‚ он утрачивает понимание глубины и тонкости философских проблем‚ смысл своего собственного дела‚ “архитектуру” собственных вопросов. Знающий свое дело философ скорее согласится с этой усмешкой ученого‚ потому что обочины‚ на которых обитает околонаучная философия‚ одинаково далеки и от науки‚ и от философии. Вот слово философа: “Научный ум — вещь редкая и чудом продолжающаяся — вовсе не занят мировоззрением или картиной мира.

Это занятие громадного околонаучного пригорода и‚ главное‚ публицистики‚ продукция которой во много раз превышает продукцию науки. Настоящая наука занята не сведением концов с концами‚ а проблемами. lt;...gt; Научное открытие — не снятие вопросов‚ а усовершенствование их архитектуры‚ отпадение многих старых‚ но появление еще большего числа новых‚ с большей тонкостью и высшей остротой. lt;...gt; Занять пустующее в науке место истины бытия — дело не выше науки‚ а ниже ее. Наука не опускается до этого ради соблюдения своей чистоты. Именно здесь она совпадает с философией”[9].

              Я бы только сказал не совпадает‚ а граничит. Причем граничит именно там‚ где “глубина и тонкость” научных вопросов достигает предельной остроты. Именно здесь‚ по свидетельству таких специалистов‚ как Г.Кантор‚ В.Вейль‚ А.Эйнштейн‚ Н.Бор‚ В.Гейзенберг‚ Н.Винер наука впадает в философию. В сферу специальных научных проблем с некоторых пор входят вопросы‚ как правило‚ маячившие где-то далеко на философском горизонте научного познания‚ — старые‚ вечные‚ спекулятивные: что такое единое и многое‚ единица и бесконечность? — что такое пространство и время? — что такое причинность? — что такое атом и элементарность? — что такое форма и реальность? — что такое жизнь? — что такое “объект” и “субъект”? — что такое понимание? И если в XVII веке философия, и правда‚ можно сказать‚ впала в науку‚ а к концу XIX века‚ казалось‚ и вовсе растворилась в ней‚ то теперь‚ в XX веке она — вместе с этими вопросами самой науки — из науки — в ее классическом образе — выпадает.

              Но как это все же возможно? Какой такой изощренной техникой собственной мысли философия постигает вопросы науки‚ — предельные не только по содержанию‚ но и по предельно отточенной — точной — форме? Дело в том‚ что эти предельные для современной науки вопросы суть вместе с тем и вопросы — для науки Нового времени — исходные‚ изначальные. Именно на них-то и отвечала — определенным образом — наука в XVII веке‚ отвечала вместе с философией (Галилей и Декарт‚ Лейбниц и Ньютон)‚ когда сама наука была еще философским замыслом‚ когда руками философских архитекторов складывалась своеобразная архитектоника ее возможных‚ будущих вопросов.

Философ‚ стало быть‚ встречается с ученым там‚ где теоретик вынужден вернуться к началам собственного дела‚ чтобы открыть их — начал — архитектуру‚  искусное  устроение  того света разума‚ в котором он видит и исследует вещи и который он считал естественным.

              С другой стороны‚ было бы не странно услышать схожую отповедь философии и от духовного лица: эти философы постоянно топчутся возле церковных стен‚ они мельтешат на обочинах богословия‚ то и дело порываясь сообщить нам что-то‚ но никогда на самом деле они не понимали всей глубины и тонкости религиозной жизни и говорящего из опыта этой жизни богословия.

              В IV веке‚ отцы и учители христианской церкви‚ как правило‚ проходили выучку в неоплатоновских школах и мастерски владели как риторическим‚ так и философским искусством. Во всеоружии технически разработанного философского языка‚ уточняя‚ различая и переосмысливая фундаментальные понятия греческой философии (“усия”‚ “ипостась”‚ “фюсис”)‚ чеканили и оттачивали они догматические формулы‚ создавли язык христианского богословия. Христианская мысль Средних веков — и на Западе‚ и на Востоке — выростала в школах‚ выстроенных неоплатонизмом и аристотелизмом. Заквашена она‚ однако‚ была Словом‚ “которое было у Бога и которое было Богом”. Поэтому‚ выростая‚ она перестраивала эти античные храмы на свой лад. Переустройство образа мысли‚ переосмысление самой идеи ума прямо относится к делу философии. Но к этому делу не относится и из него никак не вытекает ни покаяние (metЈnoia — тоже своего рода изменение ума)‚ ни крещение во Христа‚ ни — главное — сам Иисус из Назарета. Поэтому‚ сколь бы глубоко ни входил богословский дух в философские материи‚ требовалось первым делом понимать‚ что речь идет не о философских спорах и проблемах. Богослов занят другим делом‚ в котором‚ конечно‚ может пригодиться некое орудие‚ изготовленное в философских школах (равно как и логика‚ грамматика‚ математика)‚ но философу как философу тут слова не дается. Искусство богословского любомудрствования совсем другое‚ чем искусство философского рассуждения о Боге. Богословская “теория” предполагает совершенно особые “техне” и “праксис”. Григорий Назианзин‚ один из трех Отцов—каппадокийцев‚ названный церковью Богословом‚ в споре с Евномием предупреждает: “Любомудрствовать о Боге можно не всякому — да‚ не всякому! — Это приобретается не дешево и не пресмыкающимися по земле lt;...gt; Любомудрствовать о Боге можно не всем; потому что способны к сему люди‚ испытавшие себя‚ которые провели жизнь в созерцании‚ а прежде всего очистили‚ по крайней мере‚ очищают душу и тело...”[10]. Как это делается‚ какова практика или “художество” этой жизни‚ что такое взыскуемая чистота и как она отличается от платоновского и даже неоплатоновского “катарсиса”‚ — можно узнать‚ например‚ из “Добротолюбия”.

              Вот почему нечто такое‚ как религиозная флософия со своим религиозным мировоззрением‚ может оказаться всего лишь ни тем‚ ни сем‚ столь же нечистой религией‚ как и нечистой философией‚ вроде той публицистики‚ что обитает со своими научными мировоззрениями на околицах науки‚ — неким межеумочноым миражом‚ оазисы и дворцы которого рассеиваются первым же ветерком. И человек глубокой религиозной жизни‚ долгое время занимавшийся философскими “апологиями”‚ “теодицеями”‚ “доказательствами бытия божия и бессмертия души”‚ может внезапно опомниться и воскликнуть‚ — как воскликнул Блез Паскаль в экстазе‚ охватившем его однажды вечером‚ в понедельник‚ 3—го ноября 1654г.‚ примерно с половины одиннадцатого до половины первого: “ОГОНЬ. Бог Авраама‚ Бог Исаака‚ Бог Иакова‚ а не философов и ученых...”[11].

              И все же философия не случайно‚ не по недоразумению и не как служанка обращается к вере. Обращается именно там‚ где вера обращается к философии‚ обращаясь к самой себе с вопросом сомнения‚ мучая душу мыслью. Философия — разум‚ обращенный к началам самой разумности‚ и зрячая вера‚ обретающая свою мудрость в страхе сомнения‚ — рискну сказать — болеют друг другом. Человек — это высокая болезнь‚ а не существо‚ ищущее‚ как бы получше устроиться. Простите за невольную сентенцию.

              Разумеется‚ и художники — музыканты‚ поэты‚ живописцы — постоянно наталкиваются на людей‚ которые норовят объяснить им‚ что‚ собственно‚ они хотели сказать‚ показать‚ выразить (хотели‚ да‚ видно‚ не вышло). Нам говорят‚ что искусство — тоже мышление‚ только в образах (т.е. мышление ненастоящее‚ для тех‚ кто еще не умеет мыслить в мыслях). Или наоборот‚ что именно искусство передает те глубинные интуиции‚ которые нельзя передать языком понятий и отчетливо выраженных мыслей.

              Почему‚ в самом деле‚ мы иногда верим‚ что многозначительная невнятица или напыщенная патетика иных философских сочинений есть свидетельство поэтической невыразимости скрытых в них мыслей?  Почему‚ с другой стороны‚ мы порою верим‚ что достаточно разобрать особый мир художественного произведения (устанавливающего почтительную дистанцию к окружающему‚ — как говорится‚ реальному — миру) на поучительные истории‚ “образные” мысли или эстетические “категории”‚ ходячие в этом окружающем мире‚ — или — растащить сплошное‚ сплоченное из слов‚ смыслов‚ идей‚ речений‚ интонаций‚ ритмов (сердца‚ дыхания‚ возгласов‚ жестов‚ погоды‚ истории...)‚ единственное слово стиха‚ живущего в стихии речи и языка‚ — растащить это слово на множество затасканных изречений и идеологем‚ — почему мы верим‚ что достаточно проделать эти операции с художественным произведением‚ чтобы извлечь философский смысл‚ будто бы зачем-то скрытый‚ спрятанный формой художественного произведения?!

              Но почему мы также не можем отделаться от уверенности‚ что философия в своей работе с мыслью и словом на самом деле близка поэзии?  Может быть, и здесь мы снова касаемся тайны рождения — рождения слова в мысли и мысли в слове. Философия и поэзия (равно как философия и математика‚ философия и религия) действительно близки друг другу‚ но только там‚ где сохраняют свою бескомпромиссную чистоту‚ остаются — или впервые становятся — самими собой. Они близки не потому‚ что поэзия скрывает философские идеи или что идеи расплываются в неопределенной поэтичности‚ а потому‚ что искусство мысли и искусство слова подразумевают друг друга и внутренне граничат. Но граница эта может быть отчетливо проведена и смысл ее понят лишь в том случае‚ когда мы дадим себе отчет в том‚ что их различает именно как искусства[12]. Весь вопрос опять в особой технике.

<< | >>
Источник: Ахутин А.В.. ДЕЛО ФИЛОСОФИИ 2010. 2010

Еще по теме 1.3. Вопрос о технике философского дела.:

  1. а) Возможность философской антропологии
  2. ФИЛОСОФИЯ И ЕЕ ОТНОШЕНИЕ И КАРДИНАЛЬНЫМ ВОПРОСАМ ЛИНГВИСТИЧЕСКОЙ НАУКИ 
  3.   3. Иррационализм как способ философской объективации мистики  
  4.   ТВОРЧЕСКИЙ ПУТЬ ЛОРЕНЦО БАЛЛЫ И ЕГО ФИЛОСОФСКОЕ НАСЛЕДИЕ
  5. Грамматическая концепция А. А. Потебни и её идеалистический философско-лингвистический фундамент
  6. Вопрос 9. Социально-философские школы Древнего Китая -конфуцианство и легизм
  7. Вопрос 13. Первые философские (досократические) школы Древней Греции
  8. ПРОБЛЕМНОЕ ПОЛЕ И ЗАДАЧИ ФИЛОСОФИИ ТЕХНИКИ
  9. КРИТИКА ФИЛОСОФСКИХ ПРЕДУБЕЖДЕНИЙ ПРОТИВ ОБЩИННОГО ВЛАДЕНИЯ
  10. 1.2. Что нынче побуждает к философии?
  11. 1.3. Вопрос о технике философского дела.