<<
>>

ИЗ ИСТОРИИ ИЗУЧЕНИЯ РУССКОЙ ФОНЕТИКИ

585. Научное исследование русского произношения начал В. К. Тредиаковский [289]. В 1748 году он издал объемистый «Разговор российского человека с чужестранным об ортографии» — издал на свой кошт. Академия отказалась печатать эту книгу.

Тредиаковский хочет, чтобы работа его была доступна «понятию простых людей», для пользы которых он «наибольше трудился». Самая форма работы Тредиаковского была рассчитана не на « специалиста, а именно на «простых людей». Это — разговор меж- ^ ду русским и иностранцем. Речь собеседников, зачастую очень живая, пересыпана поговорками, шутливыми сравнениями, она, эмоциональна и непринужденна. «Надлежало нам,— пишет Тредиаковский,—часто отступать от дела и вносить постороннее, дабы несколько развеселить угрюмость содержания». В России еще не было широкой аудитории, способной воспринимать серьезное научное исследование. Эту аудиторию и пытался создать Тредиаковский, обращаясь к демократическому читателю.

Была и другая причина избрать форму разговора. В отличие от! прежних, схоластических грамматик у Тредиаковского основные, теоретические положения доказываются. Диалог между двумя] спорщиками — удобная форма для выявления всех pro и contra,] для развернутого доказательства мысли. План всей книги таков:^ «Положу я вам наперед такие основания, которые не могут быты не приняты от вас... На сих основаниях утвержду все мое рассуж-j дение, которое также принято от вас быть имеет, для того что не можно вам будет противиться самим основаниям»; при этом каждый довод должен быть «сам доказан через другие доводы» или же принят за аксиому.

В. К* Тредиаковский

Итак, в учение о русском языке впервые вошла доказательность. Сам русский литературный язык был отграничен от церковнославянского; научно прояснен был объект изучения.

Все это заставляет считать Тре- диаковского первым ученым, исследовавшим русский язык.

Вся работа, как у подлинного зачинателя, воинственно направлена против филологической схоластики. Постоянны его нападки на старину, на рутинные взгляды. «Затверделое мнение сильнее в людях, нежели сущая правда», — с горечью пишет Тредиаковский. И через несколько страниц снова: «Достойная вещь жалости, затверделое в человеках мнение... Почитай, всегда то за лучшее и праведное почитается, что или самое худое, или ложное...» И опять: «Не все то справедливо, что старое, а я иному старинному... удивляюсь... но предпочитаю новое».

«Разговор» посвящен русской фонетике и орфографии. Фонетические наблюдения Тредиаковского блестящи по точности и проницательности. Ученый устанавливает научную классификацию звуков. Особенно удалась ему классификация согласных. Он делит их на три группы:

г Буква г у Тредиаковского означает Іу], а для [г] он вводит- особую букву г и называет ее «голь» (аз, буки, веди, глагол, голь...). Чужестранец: «Нет, лучше б ее назвать газом. Имя голь

бедности есть прознаменование». Россиянин: «Но кто из нашей братьи и богат?»

О мягких (т. е. звонких) согласных автор пишет: «Мяхкими называются для того, что орган, которым они произносятся, не столько употребляет сил на выговор их, сколько на выговор твердых...

Так, например, сильнее губа к губе прижимаются, произнося [па], нежели [ба]. Сим образом и прочие согласные в рассуждении своих инструментов». Наблюдение верно: напряженность артикуляции у звонких меньше, чем у глухих. Самое деление на глухие и звонкие (по терминологии Тредиаковского,— на твердые и мягкие) проведено последовательно и безошибочно. А ведь даже в позднейших работах (например, у Ломоносова) встречаются ошибки. Замечательно выделена и группа средних: это те согласные, которые, мы бы сказали, имеют фонематически неразличительную звонкость или глухость.

Некоторые из согласных, по словам Тредиаковского, «сим органом произносят, а другие другим: так, некоторые согласные больше губы движут, а на произношение других инструментом больше есть язык, или зубы, или нёбо, или гортань. Посему сходствуют они между собою единоорганством, так сказать». И Тредиа- ковский предлагает классификацию согласных по месту артикуляции.

О гласных он пишет: «Нашего российского произношения природа есть такая, что оно каждый звон свойственным точно ему отверстием произносит»: а, е, и, о, у. При этом а «самое большое отверстие уст имеет»; е — «степению целою оное отверстие умаляет» и т. д., наконец, у «меньше всех отверстия имеет... не угодно ль справиться с зеркалом? Оно все сие вам покажет».

Здесь всего интереснее совет справиться с зеркалом. Это означает, что в основе классификации звуков лежат наблюдения, а не домыслы. Впервые получены достоверные данные в результате очень несложных, но достоверных, т. е. проверяемых, наблюдений. Шаг как будто незаметный, но внутренне исключительно важный.

Классификация звуков у Тредиаковского, конечно, не во всем безупречна и не полна. Это была работа не для одного человека и не для одного десятилетия.

Классификации звуков, хотя совершенно фантастические, были и у предшественников Тредиаковского. Но совершенной новостью в «Разговоре об ортографии» было указание на фонетические взаимозависимости. Одной постановки вопроса о закономерностях такого рода было бы достаточно, чтобы высоко оценить работу Тредиаковского. Но он не только ставит вопрос, он верно описывает некоторые из этих зависимостей. «В московском выговоре все [о] неударяемые за [а] произносятся... Сие наблюдение есть без изъятия». «Слова, кончающиеся на мяхкие согласные... российский выговор все окончевает на твердые буквы». Выговор рос-

сийский «соединяетмяхкие... смяхкими, а твердые с твердыми...». Средние соединяются и с теми, и с другими.

Тредиаковский во многих случаях уже указывает, в каких позиционных условиях происходят те или иные мены, хотя делает это непоследовательно.

Важнейшим завоеванием Тредиаковского было осознание строгой регулярности законов языка (именно фонетических законов). Всеобщий их характер Тредиаковский не раз и с воодушевлением подчеркивает: эти правила «не имеют никакого изъятия, толь они генеральны!». Рассказав о мене [6 || а], он замечает: «и поистине, сие коль ни коротенькое правило, однако всему языку равное: надобно токмо знать, которые они ударяемые, а которые неударяемые». Описав законы позиционных мен «мягких и твердых» (т. е. звонких и глухих) согласных в конце слова и перед другим согласным, Тредиаковский пишет: «Два сии, толь небольшие правила объемлют весь наш чистый нынешний выговор...» Наконец, общее заключение: «Всему нашему чистому выговору без всякия трудности можно правила положить».

Тредиаковский первый настойчиво разграничивает букву и звук («звон»). Он упрекает старую грамматику в том, что она «наблюдает токмо буквы, а не звоны, наблюдает она токмо тень, а до вещи ей дела нет!». И Тредиаковский настойчиво несколько раз повторяет, что нельзя путать букву и звук; он и сам на практике большей частью умело разграничивал то и другое. Ошибки у него не часты. Насколько трудно это дело было в то время, говорит хотя бы то, что и в конце XIX века И. А. Бодуэн де Куртенэ опять начал с того же: с настойчивого требования отличать букву от звука. Школьные грамматики (а частью и научные) даже в бо- дуэновскую эпоху в большинстве своем не поднялись до уровня, на котором стоял Тредиаковский в середине XVIII века (а частью не поднялись и теперь).

Изучение «сегментной фонетики» всегда опережало у нас изучение суперсегментных фонетических явлений. Это объясняется, вероятно, тем, что суперсегментные явления большей частью не обозначаются на письме, поэтому они долгое время ускользали от внимания фонетистов, которые еще в XIX веке (а иногда и сейчас) оставались под гипнозом буквы. В. К. Тредиаковский, стремившийся, и притом успешно, освободиться от буквенного гипноза, был зачинателем и в этой области, в изучении суперсегментных единиц. Он открыл некоторые правила слогоделения в русском языке. Для его предшественников самая тема этого изучения была недоступна. Чтобы заняться этой проблемой, надо верить в то, что языку присущи скрытые от поверхностного взгляда, но незыблемые объективные закономерности, что законы слогоделения не предписываются (подобно правилам переноса) тем или иным грамматистом, а существуют независимо от этих предписаний: «Всяк с первого взгляду скажет, что разделение складов само собою

353

12 Заказ № 712

тотчас познавается: но в самой вещи хитровато оно». Закономерность такова: «При разделении складов надлежит почитать за главнейшее основание сие, что ежели которые согласные начинают самый первый склад в слове, то те и в середине начинают же новый склад...» Пример: по-сле, «для того что есть слово след». Правило это действительно основательно, оно и сейчас используется в описании русского слогоделения; исследователь XVIII века вправе им гордиться. Далее в книге указываются типы слогов, дается связный текст, разбитый на слоги с указанием возможных вариантов. Наблюдения эти крайне интересны и, видимо, увлекали самого Тредиаковского. Все они даются от лица Россиянина. Заскучавший Чуженин пытается протестовать против скучной материи, нэ Россиянин решительно заявляет: «Что будет, то будет, а мне, не разделив складов, не перестать».

Интересовал Тредиаковского вопрос о границах такта; в своих поэтических произведениях он иногда употреблял дефис, чтобы показать, какие слова составляют один такт:

День светозарный померк, тьма стелется по-Океану!

Но при-сверкании молний мы увидели там же,

В обуревании том, другие суда, и-познали Вскоре, что-были то корабли Энеевы точно.

Страшны не-меныне казались нам те камней глубинных!

Поистине, высоки достоинства фонетического учения Тредиаковского. Оно было вызвано к жизни практическими нуждами и потребностями общественной жизни, в частности потребностями в создании твердой произносительной нормы литературного языка. Недаром Тредиаковский прославляет эту норму в своей книге: «Что может быть важнее и нужнее чистого выговора в языке! Что сладостнее и приятнее слуху?»

Потребности совершенствования русской орфографии тоже требовали изучения законов русской звучащей речи. В. К. Тредиаковский был сторонником фонетического письма; его книга посвящена доказательствам наибольшей целесообразности именно орфографии «по звонам». Защита была серьезной; достаточно сказать, что последующие сторонники фонетического письма (включая наиболее активного и изобретательного из них, Р. Ф. Брандта) смогли лишь немногое добавить к доводам Тредиаковского.

Таково содержание в самых общих чертах замечательного исследования Тредиаковского. Все оно проникнуто тревожным и тягостным предчувствием издевательств, насмешек и глумления. «Засмеют вас впрах»,— сулит Россиянину Чужестранец. «Может потщатся и не просто смеяться над вами,— продолжает Чужезе^ мец,— но чтоб смехом своим и чувствительный вам сделать вред». И Россиянин сам этого же ожидает: «Я буду им ответствовать только молчанием».

В своем сочинении Тредиаковский ополчался на правописание, издавна принятое в церковных книгах и освященное церковным авторитетом. Поэтому он заранее оправдывается, отводя упреки в еретичестве: «...новость или перемена в ортографии не церьковная татьба: за нее не осуждают на смерть. Также новость оная и не еретичество: проклятию за сию не могу быть предан... Спор о свецких науках отчасу больше приводит разум в просвещение». Это не спасло его от подозрений в неверии. А. П. Сумароков позднее писал: «Тредиаковский в молодости своей старался наше правописание испортить простонародным наречием, по которому он и свое правописание располагал, а в старости... глубочайшею славе- нщизною. Так переменяется молодых людей неверие в суеверие»(!). Ставятся в прямую связь орфографические новации Тредиаковско- го и его неверие (а это было страшное обвинение, недаром его с такой тревогой предвидел Тредиаковский).

Сбылось и другое его предчувствие. Он знал, что его труд «иной и подлинником... не возвеличит, да почтит только копиею». Филологи впоследствии с азартом искали, что и откуда заимствовал Тредиаковский. Итог этих пространных поисков благоприятен для первого нашего лингвиста: он не пересказывал, а создавал.

Тредиаковский был первым русским фонетистом; он лишь намечал, впервые обнаруживал — и сам удивлялся тому, что обнаруживал. Работу первого у нас ученого-филолога можно назвать научным подвигом. «Трудно начало, но есть своя честь и начатию» (В. К. Тредиаковский).

597. Изучение русской фонетики, начатое Тредиаковским, продолжил М. В. Ломоносов [290]. К языку он подошел как естествоиспытатель. Это особенно ясно показывают подготовительные материалы к его «Российской грамматике». Ломоносов обобщил огромное

количество фактов; он настойчиво наблюдает язык, записывает свои наблюдения и экспериментирует с языковыми явлениями. Например, записывает так и этак произношение русских слов и их сочетаний — записывает русским письмом и латиницей, примеряет то одну, то другую, то третью письменную передачу — какая лучше обнаружит фонетическую природу слова. Непривычные написания, не скованные традицией, написания, которые надо было открыть, помогали освободиться от гипноза буквы и обнаружить звуковую сторону речи.

Вот несколько записей из

Е произносится как jo в нераздельный голос французское ей с предыдущим согласным, например в речении реиг».

За каждой такой записью стоят наблюдения, поиск, нелегкий вывод. Подготовительные материалы напоминают лабораторный журнал с записью опытов и их результатов.

Продолжая наблюдения Тредиаковского, Ломоносов детализирует классификацию согласных, вводит характеристику их по способу образования (например, р образуется «трясением», д — «ударением» и т. д.).

Очень интересны попытки Ломоносова уточнить характеристики русских звуков, сравнивая их с похожими звуками других языков. Так, он сопоставляет [х’] с немецким Ich-Laut, [х] — с Ach-Laut и делает ряд других интереснейших наблюдений.

Классификация звуков, их характеристики были установлены Ломоносовым (и до него Тредиаковским) в процессе живого на-

блюдения, они не были «переписаны», заимствованы из каких- либо иных источников. Сопоставление выводов Ломоносова (как и Тредиаковского) с современными им западными грамматиками показывает самостоятельность поисков первых русистов. Строгим упреком звучат слова Ломоносова: «Погрешают многие, делая грамматики, понуждая на другие языки».

Ломоносов впервые форму- лирует«морфологический» принцип орфографии:письмо нужно такое, «чтобы не закрылись совсем следы произвождения и сложения речей». «Друк не пишут ради косвенных падежей», — замечает Ломоносов.

Авторитет «Российской грамматики» был велик: почти век после ее выхода в свет русисты повторяют в своих работах фонетические наблюдения Ломоносова, иногда только отваживаясь почтительно добавить ту или иную деталь.

598. Новый подъем фонетического исследования связан с именами А. X. Востокова, Я- К. Грота, С. П. Барана, А. А. Потебни.

А. X. Востоков был в России первым настоящим историком языка; его классические работы по сравнительно-историческому языкознанию заслонили другие, тоже блестящие исследования Востокова, в частности исследования русского произношения.

В 1812 году выходит его «Опыт о русском стихосложении». Как поэт Востоков смело искал новых путей в искусстве, новых возможностей поэтического языка. Ритмика его стихов очень своеобразна, неканонична. В «Опыте» он продолжает эти поиски, теоретически намечает пути в будущее; но значение работы очень широко: это не только стиховедческий трактат. Он считал, что наиболее отвечает русскому языку ритмика русских народных песен. Каждый стих имеет постоянное число главных ударений — вот в чем Востоков видит основу русского стихосложения. «...Целое предложение или период, когда изображает одну нераздельную купу мыслей, приемлется как бы за одно большое сложное слово, коего составные части должны, по законам единства прозодического, подчиняться одной главнейшей, а сие не иначе произойти может, как с отнятием у них ударений,— признака их отдельности и независимости». Глубоко интересна здесь мысль о

357

12* Заказ № 7І2

том, что ударение сигнал отдельности данной фонетической единицы. Это первое упоминание о фонетических разграничителях в русском тексте.

Переводя сербские народные песни из сборника Вука Караджича, Востоков творчески подтвердил свою теорию. Вот отрывок из перевода былины о братьях Якшичах:

Месяц журил I звезду 1-денницу:

— Где ты была, I звезда |-денница?

Где ты была, I где губила | время

Три белых дня? I—В ответ I денница:

— Пробыла я, I провела я | время

Над бело-1 -каменным | Белградом,

Глядя I на великое I чудо,

Как делили I отчину | братья,

Якшичи-братья, | Дмитрий | с Богданом.

Как видно, теория не засушила, не схематизировала творческие поиски Востоковым ритмической выразительности. В качестве одноударных отрезков (тактов) выступают очень разные единицы, отсюда энергичное, резкое движение стиха. Теория была настолько живой, гибкой, что не сковала волю поэта (недаром высокую оценку востоковской теории дал А. С. Пушкин). Трактат А. X. Востокова был не только стиховедческим исследованием, но и первым описанием особой фонетической единицы — такта («прозодическо- го единства»), демонстрацией законов членения текста на эти единства. Это была монография о такте. Уже говорилось, что изучение суперсегментных единиц особенно трудно для фонетистов; Востоков, изучая прозодические периоды, сделал очень большой шаг именно в этой труднейшей области.

О том, каким утонченным фонетистом был Востоков, говорят такие факты. Кто-то (безусловно, фонетически очень наблюдательный человек) подал в Российскую академию проект, в котором советует ввести особые буквы в русский алфавит: вместо я—б, вместо

ѣ—ё, вместо іо—б, вместо ю —у\ употреблять их следует после согласных. Таким образом, неизвестный полагает особо обозначить звуки [а, э, о, у], для них он избирает особые буквы: б, ё, б, j). Это — «нежные» гласные, а после твердых согласных — «грубые». Неизвестный полагает, что и в сочетаниях [иа, иэ, ио, иу] тоже за [и] следуют «нежные» гласные. Востоков, которому академия поручила ответить автору проекта, разбирает его предложение и, между прочим, замечает: «Не могу также согласиться с мнением

неизвестного, что двоегласные... я, ѣ, іо, ю составлены не из йа, йэ, йо, йуу как другие полагают, т. е. не из соединения й с чистыми (или грубыми, как он называет) гласными, а из нежных: б, ё, б, j), соединенных с й». Востоков, следовательно, считает, что в положении после [и] гласный не того же качества, что после мягких согласных. Это очень тонкое разграничение; и среди современных фонетистов существуют разные взгляды: одни считают, что [j] так же воздействует на соседние гласные, как мягкие согласные, другие, напротив, полагают, что в сочетаниях июнькнюни, яма и саням, ёж и несёшь попарно не одинаковые звуки: после [j] они менее сдвинуты кпереди [291]. Вероятно, это различие и услышал Востоков. Он не отвергает мнение неизвестного, что после мягких произносятся «нежные» гласные, он слышит эту разницу; только после [j], по мнению Востокова, произносятся скорее «грубые», чем «нежные». Это обмен мнениями между двумя тонкими наблюдателями языка; жаль, что имя одного из них осталось неизвестным.

Интересны фонетические замечания в «Русской грамматике» Востокова. Например: буква ц «выражает тс, но по сходству звуков может также выражать дс\ ч выражает таким же образом тш и дш, щ — штш, стш, жтш». Здесь сквозь несовершенную форму выражения уже брезжит намек на фонематическое понимание фактов: [ц], действительно, может быть равно и , [ш’] фонемно тождественно , и , и (ведь у Востокова тш=ч).

А. X. Востоков начинает новый период в изучении русской фонетики. В чем же новшество? Востоков был первым историком русского языка (и других славянских языков). Историк, изучая памятники языка, неизбежно должен открывать в письменных знаках отраженную ими звуковую сущность. Если в одних памятниках написановълкъ, а в других, более поздних — волкъ, то ясно, что это изменение не является фактом, показывающим автономную эволюцию письма: знаку ъ не было причин самому по себе измениться в другое начертание, в о. Ясно, что изменились языковые факты, и лишь поэтому — их письменное выражение. Сам материал изучения требует, чтобы историк языка различал звук и буквенные его выражения. Первые историки не всегда умели последовательно это делать, но стремление к такому различению было общим у всех историков.

Фонетисты XVIII в. уже обратили свое внимание на расхождение между звуком и буквой, но фиксировались такие расхождения, которые сами могут быть орфографически, алфавитно выражены. Например, В. К. Тредиаковский описывал ассимилятивное оглушение и озвончение согласных; оно почти всегда может быть отражено средствами нашего письма: зделафший, козьба, волжский и т. д.

Историческое изучение русского языка обострило и углубило понимание отличия звукового строя языка от письменной его передачи. Стали изучаться такие стороны звуковых единиц, которые не могут быть прямо переданы написанием, с помощью обычных

•35Э

средств русской графики. Таковы наблюдения А. X. Востокова над членением речи на такты, над оттенками гласных в соседстве с мягкими согласными и т. д. '

Я. К- Грот.

599. Я. К. Грот в 1847 году открыл различие между двумя оттенками э: более открытым и более закрытым. Насколько неожиданной и важной для русистов была констатация этого факта, можно судить по многочисленным откликам на открытие Грота, полным удивления и недоверия. Это было трудное открытие. Когда позднее О. Н. Бетлинг заметил, что и другие гласные имеют открытые и закрытые оттенки, Грот сам возражал ему; различить [э] и [э] ему помогли факты французского языка (ср. j'etais—ete), а без этой помощи отграничить

[у] и [у], [а] и [а] оказалось трудным. Каждое новое наблюдение приходилось фонетистам завоевывать, преодолевая свой орфогра- физм.

600. Замечательный языковед А. А. Потебня установил, что слоговая модель является общей для всех слов литературного языка; он изобразил ее так: 11231... (иные модели существуют, как показал Потебня, в русских говорах).

601. В это же время Н. И. Надеждин впервые предложил таблицу гласных, позволяющую верно их классифицировать. Он учитывал и «продольное», и «поперечное» различие между гласными, т. е. и по подъему, и по ряду. Вот его таблица:

Сокращение продольное

Очевидно, что это привычная для нас таблица (хотя и непривычно повернутая).

А. А. Потебня

Создание классификации гласных сильно запоздало по сравнению с выяснением классификации согласных. Причина понятна: отношения между согласными прозрачнее; во многих случаях отношения согласных раскрывает уже их орфографическая передача,например б—бЬу м—мь и т. д. Изображение бъ показывает, что звук [б’І имеет отношение к [б) = б, как его противоположность. Орфографические написания испачкать — издырявить указывают на соотносительность звонких и глухих и т. д. Классификация гласных ни в малой мере не может опираться на орфографические представления, она должна строиться вопреки им, поэтому она и была намечена позднее классификации согласных.

В 1844 году появилась книга «Стихии человеческой речи»

С. П. Барана — первая систематическая фонетика русского языка, полная верных и глубоких наблюдений.

599. Особняком среди русистов XIX века стоит К. С. Аксаков. Он пытался философски осмыслить грамматические и фонетические особенности русского языка. Осмысление это было идеалистическим: К. С. Аксаков строит гегельянскую систему саморазвития звука. Он заставляет звук пройти все те мытарства, на которые Гегель в своей философской системе осудил абсолютный дух. В неорганической природе звук внешне определяет звучащий предмет: «Звук, чисто внешний, показывает внешнее только значение неорганического предмета, показывает предел его при соприкосновении с другим предметом. Граница звучит». Этот звук обозначается термином стук. Слово терминологизовано: стук включает такие разновидности, как шорох, гром, треск, шелест и пр. Стук можно рассматривать как одно из определений неорганического царства.

В органическом царстве, в царстве животных, «звук перестает быть внешним; он исторгается уже произвольно из груди живого существа; здесь он — внутренний, здесь он — голос, в котором выражается звучно вся жизнь, вся душа целого существа». Голос—одно из определений органического мира.

Стук и голос, как теза и антитеза, объединяются в синтезе, образуя человеческую речь: «Ни внешний, ни внутренний, ни неорганический, ни органический звуки не были достаточны в своей отдельности для выражения полноты бытия, для сознания, ибо в бытии является соприкосновение внутреннего и внешнего. Итак, звук в том виде, как доселе явился он в природе (то есть порознь, как внешний и как внутренний), должен быть отвергнут и прекратиться. Природа должна была умолкнуть на рубеже сознания. Это молчание природы должно было выразиться в беззвучии, равно отвергающем оба звука, следовательно, признающем отрицательно их существование и соединяющем их в этом общем отрицаний. Итак, здесь является первое соединение и того и другого звука, но здесь оба они соединенно отвергаются».

К. С. Аксаков

К- С. Аксаков нашел воплощение этой ступени диалектического саморазвития звука: когда звук — не звук, а его отрицание, притом отрицание и гласного («голос»), и согласного («стук») совместно. Это... ъ, ер, твердый знак. «Первая буква: ъ — уже дает нам понимать, хотя в отрицательном виде, значение буквы вообще. Буква есть соединение или слияние, сочетание органического и неорганического звука, внутреннего и внешнего элемента. И вот — первая буква, в которой еще отрицательно является это соединение: ъ, буква беззвучная, выражающая как бы молчание природы, которая умолкла, дошедши до предела своего звукового поприща, предела, за которым уже начинается речь человека». К. С. Аксаков отводит весьма возможное возражение: «Нам могут сказать, что ъ существует только в русской азбуке, а мысль наша об образовании слова относится не к одному русскому языку. На это отвечаем мы, что ъ существует во всех языках, везде, где есть слово; но русский язык, богатый своим фонетическим развитием, обозначил ъ явственнее, дал ему начертание и сберег оный». Ответ вполне естественный для славянофила.

Далее рассматриваются звуки русского языка (которые Аксаков часто не отличает от букв), и они тоже выстраиваются в диалектический ряд; в них сочетаются шум («стук») и голос «при переменном весе того или другого элемента». Разные соотношения двух противоположных элементов положены в основу диалектического развития, идущего от одного звука к другому (или другим).

Можно ли считать работу Аксакова серьезным вкладом в изучение русского произношения? Ведь он говорил о диалектическом развитии звука вообще, не звуков русского языка. Звук и буква у него сливались, часто были не разграничены. Наконец, он описывал (притом чисто умозрительно) звуковое развитие, а не состояние языка. Можно ли такое описание считать вкладом в изучение фонетической синхронии русского языка?

Последнее возражение надо снять. Развитие К. С. Аксаков понимал не эволюционно, а только как последовательность диалектических отношений в единовременно данной совокупности объектов: «Некоторые, может быть, подумают, что мы, говоря о последовательном явлении букв, утверждаем, что сперва явилась такая буква, потом другая, и так далее. Нисколько. Мы думаем напротив, хронологический порядок здесь совсем не у места... Мы рассматриваем здесь буквы — как и вообще весь предмет — в их внутренней логической последовательности». Вот в чем заслуга К. С. Аксакова: он первый россыпь звуковых единиц (для него еще недостаточно отличимых от букв) понял как внутренне связанную целостность, как диалектически взаимозависимое единство. Это большая заслуга.

Он говорил о человеческой звуковой стихии вообще, не обязательно русской, но мысль его в действительности была прикована к фактам русского языка. Это оправдывалось славянофильским взглядом на славянские языки (и особенно на русский) как на наиболее полно выявляющие диалектическую стройность, внутренне заданную во всяком языке. Прав был А. С. Хомяков, так отзываясь об «Опыте русской грамматики» Аксакова: «Он соединяет в себе немецкого педагога, который, выхаживая ребенка, возводит порядок его поступков к философской идее развитий, а вместе преданность русской няни». Славянофильское желание поставить русский язык впереди других языков, приподнять его за счет умаления других, представить его как меру и образец для всякого языка — очень неприятная краска в лингвистических взглядах Аксакова. Но эта черта теории Аксакова заставляет видеть в его построениях теорию именно русского языка, а не любого и каждого (как хотелось бы самому Аксакову).

Конечно, Аксаков только поставил проблему и был очень далек от ее решения. Проблема важнейшая: понять язык (в частности, его звуковую сторону) как единое целое, в котором части диалектически взаимосвязаны, философски осмыслить языковые закономерности. Впоследствии И. А. Бодуэн де Куртенэ и другие фонологи много сделают, чтобы решить эту проблему (притом плодотворно будет развиваться именно материалистическое ее решение). Но и поставить эту проблему — заслуга не малая.

Все же следует сказать, что и в ту эпоху, в середине XIX века, проблема могла быть высветлена ярче, если бы Аксаков не изолировал себя от достижений фонетики его времени. «Он не избег

одиночества между современниками и ближайшими сверстниками; замкнутость одиночества оставила свой отпечаток на его любимом деле, на его грамматике», — писал один из друзей Аксакова. Отъеди- ненность Аксакова отфонетических исканий его времени ограничила воздействие его работы на искания фонетистов последующей эпохи.

И. А. Бодуэн де Куртенэ

603. XIX век—это век торжества исторического языкознания. Впервые язык увидали в движении сквозь время, в его непрестанной изменчивости, и все силы языковедов были отданы историческим исследованиям. Синхронные исследования, наблюдения над современным состоянием русского языка, над внутренними закономерностями этого состояния оказались отодвинутыми на задний план. Поэтому так немного ценных работ по фонетике живого русского языка было создано в начале и середине XIX века.

И. А. Бодуэну де Куртенэ принадлежат крупнейшие открытия в истории славянских языков. Методика исторического изучения у него (и у некоторых его современников) достигла большой остроты и тонкости. Именно высокий уровень исторической методики обнаружил важный недостаток, свойственный историческому языкознанию в начале и середине XIX века. Каждое историческое изменение изучалось только как изменение, как превращение одной единицы в другую единицу. Системная взаимосвязь, взаимо- определение единиц ускользали от внимания ученых; а ведь часто, не зная этой взаимосвязи, нельзя понять и причины исторических перемен. Бодуэн де Куртенэ, осуждая ограниченность исторического метода его эпохи, говорил, что фонетические исследования являются только «сборниками... языковых частностей, может быть и не синхронических, т. е. друг другу не современных». Без установления синхронных связей самое историческое исследование оставалось неполным и ущербным. Отсюда вывод, сделанный Бодуэном де Куртенэ: одну эпоху нельзя мерить аршином другой эпохи, необходимо найти меру каждой языковой эпохи внутри ее самой.

Законы фонетических изменений возникают и умирают; надо, изучая язык каждой эпохи, строго определять живые звуковые законы, которым он подчиняется в эту эпоху, от умерших, свойственных предыдущей эпохе. Это требование было порожде-

ниєм последовательной историчности в языкознании. И оно означало резкий поворот к изучению «статических», синхронных соотношений в языке.

И. А. Бодуэн де Куртенэ первый это понял. В конце 70-х годов он издал программы своих лекций, которые читал в Казанском университете. Эти программы пронизаны идеей разграничения диахронического и статического исследования языка. И в первую очередь факты русского языка переосмысляются и разграничиваются с новой точки зрения, со стороны их синхронных связей.

Синхронное (или статическое) изучение языка, родившись в результате развития исторического языкознания, унаследовало от него ряд идей и методических приемов. Историки языка различали строго фонетическую эволюцию и отличное от нее действие грамматической аналогии. Звуки изменяются фонетически закономерно, во всех словах единообразно (при единообразном окружении), но в некоторых грамматических формах это изменение может быть отменено воздействием других грамматических форм. Например, во всех словах [о] без ударения после мягких изменился в [и], но во флексиях существительных — в [ъ] под влиянием грамматической аналогии. Такое разграничение действия фонетических законов и грамматической аналогии было присуще и работам Бодуэна де Куртенэ, более того, он был одним из первых открывателей грамматической аналогии.

Естественно, что Бодуэн де Куртенэ, впервые определяя и классифицируя синхронные звуковые чередования, выделяет среди них грамматические типа ходит — расхаживает (чередуются [о||а], [д’|| ж]). Они характеризуются тем, что свойственны только определенным грамматическим формам и продуктивны для этих форм.

Напротив, живые фонетические чередования, определяемые позиционно, никаких грамматических функций не имеют. Противопоставление живых фонетических чередований чередованиям грамматическим было простейшим преобразованием в терминах синхронной лингвистики уже давно известного диахронического противопоставления грамматической аналогии и строго фонетической эволюции.

Однако наряду с этими двумя типами чередований Бодуэн де Куртенэ принужден был выделить еще третий, промежуточный: чередования непозиционные, т. е. не обусловленные живыми фонетическими моделями, и в то же время неграмматические, например муха — мошка. В центре внимания в 70-е годы у Бодуэна де Куртенэ были именно грамматические чередования и акцентировалась граница, отделяющая эти чередования от двух остальных групп, не имеющих грамматического значения. Эти две последние группы объединялись Бодуэном де Куртенэ под общим названием «стати- чески-физиологических соответствий».

3G >

Именно при изучении грамматических чередований Бодуэн дё Куртенэ делает вывод о несовпадении физической природы звуков с их значением «в механизме языка, для чутья народа». «Фи-: зиологически тождественные звуки разных языков имеют различное значение, сообразно со всею звуковою системой,— пишет Бодуэн де Куртенэ,— сообразно с отношениями к другим звукам». Например, в польском языке звук [ж], «физиологическитвердый», играет в механизме языка роль мягкого, это — следствие соотносительности форм типа doktor—о doktorze [doktor || odoktoze), kora — о korze и T. д. По мнению исследователя, «фонетика или, точнее говоря, грамматическая часть фонетики исследует... эквиваленты звуков... насколько они играют роль, например, мягких или твердых, простых или сложных, согласных или гласных, хотя с строго физиологической точки зрения фонетические эквиваленты мягких могут быть твердыми, и наоборот». Но постепенно наблюдения над несовпадением физиологической характеристики звука с; его местом в механизме данного языка переносятся и в область по-» зиционных чередований. Например, говорится, что в русском (и польском) языке звонкий заменяется в конце слова глухим, но для- говорящих в механизме языка он продолжает оставаться звонким. Наблюдения здесь, как и в группе грамматических чередований, ведутся путем сопоставления морфем. И это легко объяснить. К синхронным исследованиям Бодуэн де Куртенэ шел от исторических, диахронных исследований, от занятий сравнительно-исторической фонетикой (многие исторические открытия были сделаны путем сравнения родственных языков). Для студентов Бодуэн де Куртенэ разработал особый вид упражнений—фонетический перевод: «Читается какой-нибудь текст на одном из славянских наречий, переводится на русский, и затем отдельные слова этого текста объясняются с фонетической и морфологической точки зрения. Главным подспорьем для этого служил фонетический перевод слов одного славянского наречия в формы других наречий, сообразно с звуковыми законами и соответствиями». При этом «русские и вообще славянские звуки, отличающиеся друг от друга только вследствие статически-физиологических звуковых законов, считаются одною и тою же величиной, то есть считаются тождественными. Другими словами: парные звуки считаются одним звуком». «Для сравнения с соответственными звуками родственных языков берется звук основной, т. е. тот, который является вне сферы действий этих статических звуковых законов». Когда предшественники Бодуэна де Куртенэ сопоставляли голова с южнославянским глава, они не сомневались в том, что здесь налицо соответствие оло — ла. Бодуэн де Куртенэ, противник смешения звуков и букв, разумеется, видел, что в современном русском слове голова никакого [оло] нет; его еще надо добыть, устранив позиционные взаимодействия звуков. Таким образом, все многообразие позиционно чередующихся звуков приводилось к единству — к звуку, находящемуся в наиболее независимом положении, вне действия позиционных законов. Добытое таким путем оло (ср.: головы, голов) уже переводилось, т. е. заменялось южнославянским ла.

В основе лингвистических взглядов Бодуэна де Куртенэ лежало противопоставление синхронии и диахронии, но синхроническое изучение исторически вырастало непосредственно из диахронического и было с ним связано. В частности, изучение позиционных разветвлений звуков (в синхронном плане) понадобилось при сравнительно-исторических сопоставлениях для фонетического перевода. (Ведь сопоставление фонетических единиц в родственных языках служило для диахронических целей, для восстановления прошлого состояния этих языков.)

А сравнительно-исторические сопоставления всегда велись и ведутся путем сравнения отожествляемых морфем, и иначе вестись не могут. Поэтому Бодуэн де Куртенэ, абстрагируя звуковой состав слова от наложенных на него позиционных взаимодействий, в 70—80-е годы всегда исходит из сопоставления морфем.

Фонетику русского (в первую очередь), старославянского, польского, литовского, латинского языков, санскрита Бодуэн де Куртенэ стремится строить на строгом разграничении статических и динамических отношений. Первые представляют собой систему чередований, вторые же — процессуальны, т. е. имеют совершенно иную природу.

Проблема разграничения синхронических и диахронических закономерностей оказалась трудной. Трудность была прежде всего в новизне выдвинутых идей: надо было преодолеть привычные формы научного мышления, отказаться от давних и поэтому авторитетных упрощений мысли. Историю науки часто сводят к борьбе ученых-искателей против всяких вненаучных препятствий. Но существуют конфликты и препятствия, внутренне присущие самому научному процессу. Идет борьба в сознании самого исследователя, который, выдвигая новые идеи, преодолевает косность своего мышления, своих привычек научного обобщения. Это напряженный и сложный процесс.

Работы Бодуэна де Куртенэ 70—80-х годов сохранили яркие следы такой борьбы. Выдвинув идею синхронического изучения, он нередко отступает и синхронию пытается истолковать традиционно-диахронически. Например, в 1878 году он пишет: «Несовпадение физической природы звуков с их значением в механизме языка, для чутья народа, психический механизм звуков данного языка есть результат физиологических условий и истории, происхождения звуков». Так, звук [ж] (в словах о doktorze, о korze) потому воспринимается и оценивается говорящими как мягкий, что произошел он из мягкого согласного.

Во многих работах исследователь говорит о чутье говорящими происхождения звуков. Много таких предположений Бодуэн де

Куртенэ делает в работе «Фонетика бохинско-посавского говора» [292]. Это отчет о поездке в южнославянские земли в 1873 году. Книга была издана тремя годами позже. В предисловии к ней автор писал: «В настоящее время я вовсе не разделяю моих тогдашних взглядов. Тем не менее я оставил первоначальную редакцию, так как переделка ... придала бы моему отчету другой, неподлинный вид». Свое новое отношение к взглядам, высказанным три года назад, Бодуэн де Куртенэ выразил во многих примечаниях к тексту, удивительно суровых и резких. К одному из рассуждений о чутье происхождения звуков дано такое примечание: «Это предположение не имеет ни малейшего смысла».

Ссылки на чутье происхождения тех или иных звуков исчезают в работах Бодуэна де Куртенэ к началу 80-х годов. Позднее он писал: «Историческое происхождение языковых форм... не входит в расчет при живом общении и не должно быть здесь (т. е. при изучении статики языка.—М.П.) вовсе упоминаемо». Однако в области морфологии неразграниченность синхронического и диахронического взгляда и позднее не была преодолена гениальным Бодуэном. И это в виде «обратной связи» отразилось в дальнейшем на его фонетических взглядах.

600. Вокруг Бодуэна де Куртенэ собрались лингвисты, вдохновленные его научными поисками, разделявшие многие идеи учителя: Н. В. Крушевский, В. А. Богородицкий, В. В. Радлов, А. И. Анастасиев, Н.С. Кукуранов, А. И. Александров. Это была казанская лингвистическая школа. Почти все они (исключая только тюрколога В. В. Радлова) много внимания уделяли русской фоне-, тике. Часто работы бодуэновцев излагали мысли учителя, часто дополняли их удачно или неудачно.

В 1881 году вышла работа Н. В. Крушевского «К вопросу о гуне», в которой автор излагал идеи Бодуэна де Куртенэ, по-своему их изменив. Сохранив тройственную классификацию чередований,' созданную Бодуэном де Куртенэ, Крушевский попытался точно оп-: ределить признаки каждой категории чередований и ввел некото-] рые новые термины. Позиционно чередующиеся звуки получили название дивергентов. Их особенности, по Крушевскому, такие:; чередование дивергентов вызывается, как неизбежное следствие,] чередованием позиций; эти чередования не связаны с каким-то определенным кругом грамматических форм, и поэтому они додж- ны изучаться независимо от грамматических единиц; наконец, ди-^ вергенты акустически и артикуляционно похожи друг на друга. ,

Статья Крушевского вызвала множество откликов: трижды к] ней возвращался сам Бодуэн де Куртенэ (меняя свое отношение);] полемизировал с Крушевским В. А. Богородицкий, писал об этой; статье В. В. Радлов. Напряженная дискуссия выяснила, что взгляд ды Крушевского во многом чужды, едва ли не враждебны взглядам Бодуэна де Куртенэ.

Н. В. Крушевский

Крушевский, признав языкознание наукой естественной и в связи с этим придав фонетическим закономерностям панхронический, всевременной характер, остался совершенно чужд идеям синхронного изучения языка, которые были так дороги Бодуэну де Куртенэ.

Термин фонема в статье Крушевского лишен синхронного и системного содержания: фонемой для Крушевского являются единицы, выделяемые при сравнительно-исторических сопоставлениях. В слове земля особой

фонемой является сочетание [мл’], поскольку оно корреспондирует с [м’] в польском ziemia; в слове вращать фонемой является [ра] и т. д. Никакого фонологического зерна в этих сопоставлениях нет.

Дивергенты, которые Крушевский попытался определить, вообще были далеко не в центре его внимания. В статье не шло речи о законах их обобщения в какую-то единицу (а Бодуэн де Куртенэ уже не раз говорил об этом, и не только при объяснении правил фонетического перевода).

605, Вывод Крушевского, что живые, позиционные чередования определяются «без всякого отношения к морфологическим категориям», вызвал очень содержательные возражения В. А. Богородицкого. Он писал: сравним слова: [капыт’] и [пытка]. «Выбирая эти слова, я, следуя Крушевскому, не обращал никакого внимания на то, к каким морфологическим категориям они принадлежат». Пример отвечает всем требованиям, которые Крушевский предъявляет дивергентам: слабый звук, похожий на [ы], возможен лишь в безударном слоге (капать), [ы] полного образования — в ударном, следовательно, чередование звуков здесь связано с чередованием позиций. Звуки эти антропофонически (по артикуляции и акустически) сходны. Тем не менее такое чередование не является, строго говоря, позиционным. Если бы, говорит Богородицкий, я взял другое сопоставление: ступать — капать, то чередование [а|| ъ] было бы чисто позиционным, но открыть такое чередование можно, лишь сопоставляя родственные морфемы.

606. В том же, 1881 году Бодуэн де Куртенэ ответил Крушевскому статьей «Некоторые отделы сравнительной грамматики славянских языков». Внешне она похожа на статью Крушевского, но переставлены некоторые акценты, и это изменило весь смысл работы.

Основным в этой статье является учение о дивергентах. «Дивергенты — видоизменения одного и того же звука, обусловленные теперь действующими звуковыми законами». Так Бодуэн де Куртенэ снова во главу угла поставил последовательный синхронизм.

При анализе фонетической стороны языка «следует дивергенты обобщать в фонемы». Для этого, определяя звуки, «мы должны- очистить их совершенно от случайностей дивергенции и вместо различных видоизменений одного и того же звука... представить общее выражение звука. Подобное же общее понятие не может быть понятием антропофонического звука, а только известного фонетического обобщения». Это обобщение и есть, по Бодуэну де Куртенэ, фонема.

В отличие от Крушевского Бодуэн де Куртенэ выделяет дивергенты, т. е. позиционные чередования, противопоставляя им сразу все остальные типы чередований и объединяя эти остальные две группы названием коррелятов. Такое изменение в классификации и говорит о рождении фонологии: выделено то чередование, которое лежит в основе всякой фонологии независимо от школ. Наконец, в отличие от Крушевского Бодуэн де Куртенэ в своей работе 1881 года остался верен морфологическому критерию в фонологии: «морфологические сопоставления составляют исходную точку для сопоставлений фонетических».

С работы Бодуэна де Куртенэ 1881 года начинается подлинная^ теория фонемы, начинается теоретически полноценная фонология. Безмерно глубоко содержание этой работы. В ней освещены проблемы маркированных и немаркированных членов чередования, способы определения основной позиции фонем, вопросы выражения фонемы звуковым нулем и фонемного нуля звуком, проблема архифонем и т. д. (терминология для большинства этих проблем была создана позднее).

607. В 1881 году Бодуэн де Куртенэ не подчеркивал своих расхождений с Крушевским, он дал высокую оценку работе Крушев-. ского. Но дальнейшие размышления над вопросами фонологии* привели Бодуэна де Куртенэ к выводу о коренных различиях меж-' ду двумя концепциями. В статье Бодуэна де Куртенэ «Mikola^ Kruszewski, ego zycie і ргасе» полемика становится резкой и напря-J женной. Не приемля выводы Крушевского о естественном, во всех:! языках единообразном характере звукового развития, Бодуэн де| Куртенэ с сарказмом пишет об ученых, которые «с упорством мань-~ яков без устали твердят, что языкознание принадлежит к естест-1 венным наукам». !

По словам Бодуэна де Куртенэ, у Крушевского «каждый звук] живет отдельной, независимой жизнью, во всех сочетаниях всегда^ одинаков и зависит лишь сам от себя». И этот вывод справедлив:' фонетическая сторона языка для Крушевского не была системой. Вопрос о позиционном распределении для него не был основным и

наиболее существенным, а это и означает, что фонологические проблемы чужды Крушевскому.

Бодуэн де Куртенэ отвергает предположение Крушевского о необходимой акустико-артикуляционной близости дивергентов. «Разглядеть эту особенность дивергентов,— по словам Бодуэна де Куртенэ,— можно только при помощи отчаянных натяжек и усилий». «Если бы Крушевский имел возможность исследовать большее количество фактов, он бы полностью .изменил свои выводы. Но Крушевский смотрел на факты так же, как на своих предшественников в науке: он пренебрегал ими».

Уже в работе 1881 года «Некоторые отделы...» все построение фонологической теории демонстрируется на фактах живого русского литературного языка. Но в том же году Бодуэн де Куртенэ публикует другую работу — «Отрывки из лекций» — это замечательное описание фонетической парадигматики русского языка. Система позиций для гласных и (несколько менее полная) для согласных, направление фонетического влияния в этих позициях, ряды чередующихся звуков (дивергентов), особенно подробно описанных для гласных, парные и непарные фонемы, нейтрализация фонем, чередование с нулем, особенно в аллегровой, убыстренной речи,— вот далеко не полный перечень вопросов, освещенных в этой работе.

Бодуэн де Куртенэ был создателем фонологии чередований. Фонологическая парадигматика неизбежно должна исходить из сопоставлений морфем; варианты пара дигмо-фонем не должны быть непременно похожи друг на друга; именно в парадигматике один из вариантов может быть нулевым.

Таков был итог. Теория была успешно применена при конкретном исследовании языка. Была создана и проверена парадигматическая фонология. Тем неожиданнее резкий поворот в научных поисках Бодуэна де Куртенэ: он в 90-х годах и в последующие годы по существу отказывается от этой фонологической теории и строит новую. Чем объяснить этот перелом?

Идеей идей всех поисков Бодуэна де Куртенэ было определение строго синхронных законов (и лишь затем на этой основе— строго диахронных) [293]. С другой стороны, построенная им фонологическая теория требовала сопоставления морфем для изучения синхронных отношений в звуковом строе языка. Но морфемные соотношения во время Бодуэна де Куртенэ не были затронуты синхронным анализом. Сам Бодуэн и в 70-х и в 80-х годах, и позднее рассматривал соответствия морфем только как исторические, только этимологически оправданные. Освободиться от привычного взгляда, что соотношения между словами являются связями только происхождения, оказалось трудно. Сложные и многоярусные соотношения морфемных единиц стали изучаться гораздо позднее (даже в наше время нет еще строго синхронного описания словообразовательной системы русского языка). Нет ничего удивительного в том, что новые взгляды распространяются медленно, по частям охватывая один объект изучения за другим.

Но отсутствие синхронной теории в морфологии и словообразовании оказывало влияние и на фонетику, тормозя ее развитие. Так, в одной своей работе Бодуэн де Куртенэ писал: «Фонетическое соответствие, то есть соответствие фонем... в области одного и того же языка... определяется этимологически, то есть оно имеет место в морфемах». Противоречие было глубоким: при определении строго синхронных фонетических соответствий используются морфемные, т. е. несинхронные, соотношения. (Сейчас можно удивляться непоследовательности Бодуэна: задача кажется простой, когда она решена. Но этот простой ответ приходилось добывать в напряженных поисках.)

Из этого противоречия было два выхода: или отказаться от морфологического критерия в фонологии, или перестроить на синхронных основаниях описание морфемного строя языка. Бодуэн де Куртенэ пошел сразу и тем, и другим путем.

В работах 90—900-х годов он уже утверждает, что дивергенты непременно должны быть похожи друг на друга, что они определяются без обращения к морфемному анализу: достаточно знать, что два акустически близких звука не встречаются в одной позиции; в это же время он решительно вводит в свои работы термин акусма — признак фонемы — и именно акусму считает мельчайшей фонетической единицей. Иначе говоря, Бодуэн де Куртенэ в этот период своей деятельности разрабатывает основы фонетической синтагматики. Отказавшись от морфемных сопоставлений, он стал строить фонологическую теорию, которая действительно не требует этих сопоставлений.

Становятся понятными сложные, противоречивые высказывания Бодуэна де Куртенэ о теории Крушевского. Крушевский, приписывая фонетике чередований (а он говорил именно и только о чередованиях) требование изучать дивергенты, не прибегая к морфемному анализу, и при этом всегда искать акустического подобия дивергентов, был неправ. И Бодуэн де Куртенэ, и Богородицкий это прекрасно показали. Но ошибки Крушевского были замечательны: в них заключалось зерно новой, синтагматической фонетики. Бодуэн де Куртенэ уже в 1881 году, отвечая Крушев- скому, заметил эту возможность двух (взаимосвязанных) фонетик: парадигматической, которую он тогда блестяще разрабатывал, и синтагматической. Он писал: «Понятие фонема разлагается на два существенно различные: 1) просто обобщение антропофонических акустико артикуляционных свойств, 2) подвижной компонент морфемы... При дальнейшем развитии этих мыслей необходимо будет строго различать названные две стороны понятия фонем и, вместе с тем, установить для них термины».

Бодуэн де Куртенэ и видел неправильность взглядов Крушев- ского, и прозревал их плодотворность (если на их основе построить другую, не парадигматическую фонологию). Отсюда метания, резкие сдвиги в оценке деятельности Крушевского, отсюда жестокая борьба со взглядами Крушевского, кончившаяся тем, что Бодуэн де Куртенэ принял в качестве исходных отвергнутые им положения Крушевского и стал на их основе строить фонетику сочетаний. Раньше повсеместное, обязательное чередование ударного [6] и безударного [а] в пределах одних и тех же морфем (водный — вода) было достаточным основанием для объединения этих звуков в одну фонему. Теперь, когда сопоставление морфем отвергается при установлении дивергентов, нужно найти другой критерий, позволяющий объединить звуки в одну фонему. Бодуэн де Куртенэ таким критерием считал чутье говорящих. В 70-х годах в его работах часто говорится о связях звуков «в механизме языка, для чутья народа». Объективный критерий — механизм языка — является главным. В классической работе 1881 года совсем исчезает обращение к чутью говорящих. Но в позднейших его исследованиях все построено на чутье, на несовпадении замысла с исполнением в произношении и т. д. (Это, в свою очередь, дает толчок интересам Бодуэна де Куртенэ к проблемам языка и речи; интерес этот углубляется как раз во вторую половину его деятельности.) В 80-х годах Бодуэн де Куртенэ дает такую фонематическую транскрипцию: vodm — vomda — vodim. Здесь т означает mutabile, т. е. «изменяемое сообразно с законами дивергенций», реализованное в звуках различного качества [294]. В 900-х годах принцип фонематического транскрибирования иной: vadim, votka (ср. с современными транскрипциями: , , , / вади/,* /вот3ка /).

Обращение к языковому чутью говорящих у Бодуэна, рыцаря синхронии, не случайно: изучение реального сознания говорящих гарантирует, что исследователь имеет дело с живыми, «сиюминутными» фактами речи и языка.

Эти новые идеи Бодуэна де Куртенэ с наибольшей полнотой отразились в его замечательной работе «РгоЬа teorji alternacyj fonetycznych» (1894). В предисловии автор снова вспоминает работу Крушевского, но критика ее уже смягчена, и отвергаются не те взгляды, которые вызвали взрыв (в статье «Miko'aj Kruszewski»), эти ранее отвергнутые взгляды оказались положенными в основу новой теории.

Заслуга Н. В. Крушевского не только в том, что он толкнул Бодуэна де Куртенэ к созданию синтагматической теории фонем, в его работах немало можно найти интересных мыслей по общей фонетике, обращенных в первую очередь к славянским языкам, в особенности к польскому и русскому. Суд Бодуэна де Куртенэ: «Крушевский не наметил ни одного нового направления в науке, не установил новых истин, а только умел старые истины излагать в привлекательной и доступной форме»—крайне несправедлив.

608. Новые фонетические идеи Бодуэна де Куртенэ легли в основу воззрений петербургской (ленинградской) лингвистической школы. Ее деятели—сам И. А. Бодуэн де Куртенэ, его ученики и ученики его учеников: Л. В. Щерба, Е.Д. Поливанов, Л. П. Яку- бинский, С. И. Бернштейн и другие.

Л. В. Щерба унаследовал от своего учителя фонологическую теорию, но сделал в ней некоторые переакцентовки, в целом не меняющие основы этой теории.

Л. В. Щерба подчеркивал, что основное назначение фонем — разграничительное; они разграничивают, различают слова. Это, действительно, основное назначение фонем в синтагматической фонетике. Об этом писал и Бодуэн де Куртенэ, но не подчеркивал, не повторял своей мысли. Между тем она стоит подчеркивания.

Если два слова отличаются только одним каким-то звуком (том — дом, том — там, том — тон), то сопоставляемые звуки принадлежат разным фонемам. Это положение прямо вытекает из предыдущего и действительно помогает разграничить фонемы (хотя не для всех разграничений оно достаточно).

Каждый фонолог, строя теорию, должен ответить на два вопроса: как определить набор фонем в анализируемом языке? как определить пределы каждой фонемы, т. е. какие звуки следует включить в одну фонему? На эти два вопроса может быть (в некоторых фонологических теориях) дан один общий ответ, но ответ на эти вопросы необходим.

В соответствии с теорией Л. В. Щербы набор фонем определяется по числу звуков в сильной, независимой позиции. Дано чисто фонологическое решение вопроса: учитывается позиционное размещение звуков. Это единственно возможный ответ на первый вопрос, и здесь существенных расхождений у фонологов разных школ не существует. Следуя этому решению, находим, например, что после твердых согласных под ударением может быть пять гласных звуков, ни в одной позиции нет большего их числа. Следовательно, в русском языке пять гласных фонем.

Но как разложить всю массу гласных звуков по этим пяти ящикам? На этот, второй вопрос Щерба дает такой ответ: надо объединять звуки по сходству. Нам свойственно обобщать все «мало-мальски сходное» в одно целое. Конечно, это недостаточный критерий, хотя бы потому, что все на все похоже: нужно знать, какая степень сходства достаточна для отожествления. Поэтому неизбежно обращение к сознанию говорящих. В пределы одной фонемы входит все, что не разграничивают говорящие. Например, они не различают [э] и [э], значит, это одна фонема; напротив, [э] и [а] они разграничивают (хотя акустико-артикуляционная «дистанция» между звуками этой пары не больше, чем у звуков предыдущей), значит, [э] и [а] не похожи, это разные фонемы.

Ф. Е. Корш

Изучая восточнолужицкий язык, Щерба определил, что твердый согласный сочетается со следующим [ае], а мягкий — со следующим [є]. «Что [є] не смешивается с [ае], видно хотя бы из такой пары слов, как [strove]—’здоровье’ и [strovае] —

’здоровые’. А что здесь дело не в твердости или мягкости ѵу а в гласном, этому меня выучил один пьяница, который, будучи в подпитии, очень старался исправить мое произношение (чем трезвые никогда особенно не занимались) и так вразумительно выделял различие двух е как раз в этой паре слов, протягивая каждый из этих звуков, что я до сих пор (через 7 лет) ясно помню звук его голоса и тембр этихе. Дальнейшие мои наблюдения лишь укрепили это понимание вещей». В переводе на фонемы русского языка то же положение вещей можно описать так. Закрытый [э] сочетается только с мягким согласным, открытый [э] — с твердым. Что чем определяется: надо ли считать, что есть фонемы /э—э/, а мягкость согласных вызвана этим гласным различием или, напротив, различие в согласных определяет разницу между гласными? Щерба ищет ответа на подобные вопросы в сознании говорящих.

Уже Бодуэн де Куртенэ, как говорилось, считал нужным изучать фонетику через сознание говорящих. Л. В. Щерба более резко стал подчеркивать необходимость этого изучения. «Мы еще не умеем отличать факторы, действовавшие в прошлом, от факторов, действующих в настоящем, так как обыкновенно наблюдаем лишь зафиксированные результаты действия этих факторов»,— писал Щерба. Задача та же, что и у Бодуэна де Куртенэ.

При этом в самой современности Щерба, как и его учитель Бодуэн де Куртенэ, хочет разграничить живые законы и мертвые, современность, синхрония оказывается сама динамической: «Я старался схватить язык в его движении; выдвинуть на первый план твердые нормы, находящиеся в светлой точке языкового сознания, а затем показать, с одной стороны, умирающие, а с другой стороны, нарождающиеся нормы, находящиеся в бессознательном состоянии и лишь воспроизводимые или творимые в отдельных случаях». Обращение к сознанию говорящих было у Щербы способом разграничить живое и мертвое в языке.

В течение многих лет «субъективный метод» Щербы вызывал ожесточенные нападки. В нем видели проявление идеализма. Верно ли это? Сознание говорящих отражает языковую и речевую действительность, хотя не всегда верно и всегда неполно (под сознанием подразумевается здесь, конечно, его «светлое поле», то, что информант может изъяснить в беседе с фонологом). Поэтому использование сознания говорящих как главного критерия в фонологических построениях оказывается ненадежным; наглядный пример — квалификация [ъ]: одни щербианцы фонематически объединяют его с [а], другие — с [ы]. Если первое решение вопроса и оказывается более распространенным, то только потому, что оно поддержано самим Щербой, т. е. свойственно весьма авторитетному «языковому сознанию».

Ненадежность «субъективного метода» несомненна, но идеализм в этом методе искали безосновательно. Зоолог может описать какого-то зверька по рассказам многих охотников, это будет «субъективный метод» в зоологии; он ненадежен, но идеализма в нем, очевидно, нет. Обличители Щербы большей частью плохо понимали его теорию, сбивал их с толку и термин «субъективный метод». Термин неудачен: ведь Щерба не требовал, чтобы фонологические вопросы решались по субъективному усмотрению исследователя он требовал обращения к субъекту, к носителю языка, к говоря щим, к их языковому сознанию, и только.

При всей своей ненадежности «субъективный метод», когда он был выдвинут, оказался нужен науке. Самой грозной опасностью для языкознания была тогда опасность схематизма, окостенения науки в обобщенно-негибких формулах и абстракциях. Даже Бодуэн де Куртенэ не избежал ее: все больше его работы нагружались схемами и формулами, все более классификаторский характер они принимали. Налет схематизма уже очевиден в его «РгоЬіе», только живая диалектичность мышления Бодуэна мешала победить этому схематизму. У других же исследователей (в первую очередь у историков языка) язык оказался закованным в латы схем и оторванным от реальных носителей языка.

Работы Щербы, полные тонких наблюдений над живой речью, над формами языкового общения, над стилистико-социальными разграничениями в речи, были деятельным протестом против такого схематизма. Вернув языкознанию реальных, живых носителей языка, Щерба вернул и ряд важнейших научных проблем, забытых во время поисков отвлеченных законов фонетического развития: проблему фонетической стилистики, проблему фонетики художественной речи, социологию произношения.

Так же как в истории искусства, в истории науки постоянно происходят смены установки на конструкцию и установки на материал. (Для искусства эти постоянно сменяющиеся стадии были открыты В. Б. Шкловским.) В одну эпоху исследователей интересует «кристалличность» языка, его стройная целостность, его самодостаточная определенность. Беда, которая стережет строителей такого языкознания,— схематизм. В другую эпоху лингвисты увлечены животрепещущей сложностью, многообразной подвижностью, текучим непостоянством самого материала исследования — они наслаждаются непослушанием этого материала, преодолевающего любые схемы и жесткие констатации. Исследователям этого направления грозит другая беда — эмпиризм. Для развития науки необходима постоянная смена этих двух установок, постоянная поправка одной установки на другую.

В эпоху Щербы было важно схематизму противопоставить установку на текучий материал, подчеркнуть его неподатливость на схемы. Это полностью оправдывало введение «субъективного метода» в фонетику.

Нападки на мнимый идеализм «субъективного метода» привели к тому, что Щерба перестал ссылаться в своих работах на сознание говорящих. Но иного критерия, который помог бы определить, что на что похоже, позволил бы с уверенностью объединять звуки в фонемы, найдено не было.

Ненадежный критерий был оставлен, но не создано никакого надежного. Поэтому при практическом использовании щербиан- ских методов в фонологии неизбежно снова и снова возникает обращение к сознанию говорящих. Например, когда говорят, что щербианцы теперь объединяют звуки в фонемы на основании чисто акустического сходства, ученики Щербы отвечают: звуки, например, Iъ] и 1 а] объединяются в одну фонему вовсе не по их физическому сходству. «Простейший эксперимент показывает, что слово голова, медленно произнесенное как [галава], воспринимается носителями языка как совершенно тождественное быстрому произношению [гълава], тогда как [гулава] или [гылава] воспринимаются как бессмысленные сочетания...» А по мнению других щер- бианцев же, именно Iгылава] воспринимается как равноправное с [гълава]. Очевидно, и те, и другие в равной степени правы: и те, и другие совместно свидетельствуют, что без обращения к сознанию говорящих включить [ъ] в какую-либо фонему, следуя методам Л. В. Щербы, невозможно.

Поэтому отказ от «субъективного критерия» был чисто внешним и не затрагивал основ теории Щербы.

Что остается от фонологической теории Щербы, если отнять у нее «субъективный метод», т. е. обращение к сознанию говорящих? Только утверждение, что звуки надо объединять по сходству. Но этим занимались все фонетисты во все времена. Освобожденная от «субъективного метода» теория Щербы оказалась свободной от фоно- логизма; звуковые типы стали называться фонемами, но от этого они не перестали быть просто звуковыми типами, т. е. единицами,

377

13 Заказ Кі 712

установленными только эмпирически и функционально нехарактерными. Фонологическая теория превратилась в традиционную фонетику, не отказываясь от некоторых фонологических терминов, в сущности от двух: фонема и вариант, к тому же плохо разграниченных. Они были недостаточно разграничены у самого Щербы, гем более у тех его последователей, которых соблазнила «простота» его теории (с вычетом «субъективного метода»), ее чистая фонетич- ность.

В таком виде теория Щербы позволяла фонетистам ничего не менять в своих традиционных, патриархально-фонетических взглядах, но при этом использовать несколько новейших фонологических терминов и числиться фонологами. Именно этим объясняется стремительное распространение взглядов Щербы (с вычетом «субъективного метода») среди фонетистов в 20—30-х годах. Все, кто были антифонологами, пока фонемная теория содержательно излагалась Бодуэном де Куртенэ и самим Щербой, стали сторонниками неощербианства, приветствуя отказ от «субъективных домыслов» и радуясь ему, как реабилитации старой фонетики.

Сложность позиции Щербы заключалась в том, что он, протестант против схематизма, сам создал схему (вернее, поддержал схему, намеченную Бодуэном де Куртенэ), притом схему, внутренне противоречивую. Набор фонем определялся, как сказано, на основаниях фонологических, учитывалось позиционное размещение звуков, выделялась сильная (независимая) позиция. Ответ же на второй вопрос был нефонологичен: объединяйте все мало-мальски сходное, т. е. объединяйте звуки в фонемы, не обращая внимания на различные позиционные условия, в которых появляются эти звуки: в слове [пруды! налицо фонема /д/, в слове [прутыі — фонема /т/; в слове [прут]—фонема т, потому что звук подобен тому, что встретили в слове [пруты]. Но в слове [пруті последний согласный не имеет функционального самостоятельного признака глухости; если учитывать позиционное влияние, то эти два т необъединимы в одной фонеме. Объединить их можно только в одном случае: если отказаться от изучения языка как системы, если не видеть, что в слове [пруті согласный [т[ не противопоставлен [д] и тем самым в системе языка он не глухой согласный.

Один вопрос (сколько фонем?) решался фонологически, другой (какие варианты в составе каждой фонемы?) — явно нефонологически. В этом глубокое противоречие щербианской фонемной схемы.

Глубина и значительность фонологических взглядов Щербы определяются тем, что он постоянно нарушал эту схему. Столкновение установки на материал и установки на конструкцию происходит не только в истории языкознания, в разных трудах разных ученых, но и в сознании одного исследователя, и тогда это столкновение может быть особенно напряженным. Щерба отстаивал свою схему фонологического анализа (не видя при этом ее противоречивости). Вначале эта противоречивость, т. е. нефонологичность приемов объединения звуков в одной фонеме, смягчалась введением «субъективного метода», т. е. установки на сознание говорящих. Поскольку это сознание отражает действительные фонемные соотношения, постольку нефонематичность и противоречивость учения Щербы были смягчены.

С ослаблением установки на сознание говорящих это противоречие стало особенно резким. Но именно в эту пору, в 20—30-е годы, Щерба резко и иногда демонстративно сам нарушал предписания своей же общей теории, возвращая ей подлинный фоноло- гизм. Например, он так писал о французском [ое|: «Во французском приходится различать две фонемы «ее»: одна, которая никогда не выпадает и которую мы будем обозначать через «ое», и другая, которая в потоке речи может выпадать при известных условиях и которую, хотя она чисто фонетически и совпадает с первой, мы будем обозначать через «э». Возьмем два глагола: [pceplel=peupler и [dcerm:de] — demander\ в начальных слогах у них произносятся совершенно одинаковые гласные, но стоит прибавить впереди предлог а, чтобы картина изменилась: в первом случае получится Іарсеріе], а во втором — [adma:del, которое мы будем изображать «ad(a)ma:de». Таким образом, фонемой «ѳ» называется такое [ое], которое в известных условиях чередуется с нулем звука». Этот анализ, конечно, ошибочен: чередование [ое||| нуль нельзя рассматривать как позиционное, оно подобно нашему чередованию лоб — на лбу (но нос — на носу); из этого никак нельзя сделать вывод, что в русском языке две фонемы о.

Но этот ошибочный анализ изумителен: он показывает, насколько раскован был в своих фонологических исканиях Щерба. Он всегда требовал, чтобы внутри фонемы варианты были акустически подобны, и вдруг объединяет [cel и звуковой нуль, т. е. то, что ни в чем не подобно по своей чисто звуковой природе. Он писал, что если в одной какой-либо позиции два звука различаются, то «ни в каких условиях» один звук не будет восприниматься как другой, т. е., иначе говоря, нейтрализация отвергается. Здесь же оказывается, что две фонемы «ое» и «з» в одной позиции реализуются одинаково — звуком [ое|, т. е. нейтрализуются; оказывается, что в известных условиях звук [ое|, хотя есть фонема «ое», будет восприниматься как фонема «э».

Самое установление фонемы «э» в отличие от «ое» требует сопоставления морфем, и иначе обнаружено быть не может; а ведь Щерба совершенно отвергал использование морфологического критерия в фонологии. Это понятно: если фонема понимается просто как звуковой тип, то сопоставление морфем и не нужно.Но здесь-то совсем иной взгляд на фонему!

Как сказано, вывод Щербы о различии фонем «ое» и «э» оказался ошибочным; это с особой тщательностью подчеркнули в комментариях к трудам Щербы его ученики, пекущиеся о чистоте и простоте взглядов своего учителя. Но сила Щербы как раз в таких смелых и резких нарушениях бесплодной схемы. Недаром именно это неверное его заключение помогло открыть важные факты в других языках. Фонетик-иранист В. G. Соколова обнаружила, что в таджикском языке есть две фонемы и\ обе под ударением реализованы звуком [и] (используем латинскую транскрипцию): [xub] ’хороший’, [Sud] ’он стал’. Но без ударения одна фонема оказывается вариативной по долготе; ее длительность колеблется, доходя до нуля; другая фонема стабильна: [хиЫ] ’благо’, но [sudi] ’ты стал’. Чередование это позиционно: всякое колеблющееся и превращается под ударением в нормальное по длительности и совпадает с другой фонемой и. Это именно те отношения, которые описал Щерба; они были неверны для французского языка; однако сконструированная Щербой фонематическая модель оказалась исключительно интересной теоретически и оправдала себя на другом материале [295].

Неверными были суждения Щербы о фонеме «ы». Он писал, что хотя [и — ы] позиционно чередуются, все же [ы] — особая фонема, так как этих чередований нет в корнях слов. И это заключение незаконно с точки зрения схемы фонемного анализа, которую выдвигал Щерба: незаконно обращение к морфемным ограничениям. (Фонологи щербианского круга, более последовательные, чем их учитель, не позволяют себе прибегать к морфологическим понятиям; это всегда сказывается на результатах исследования — не в лучшую сторону: из поля зрения полностью исчезают все законы фонемной парадигматики.) Неверно и то, что в корнях таких чередований нет. Верно одно: что в известных условиях для определенного класса морфем следует устанавливать свою особую фонемную систему. Эту мысль позже более детально развил Л. Трейджер. Плодотворное свое применение она нашла при изучении фонетики русских флексий: они действительно, как показали исследования фонологов пражской и московской школ, имеют свой особый фонемный состав.

Л. В. Щерба одновременно отстаивал определенную фонологическую схему и сам постоянно против нее бунтовал. Это преодоление схемы и было плодотворно. Отстаивая схему, Щерба обратился к наиболее благоприятному материалу — к фонетической системе французского языка. Трудности для теории Щербы возникают в первую очередь при нейтрализации фонем. Именно в этих случаях бывает трудно вариант в позиции нейтрализации причислить к той или иной фонеме. Во французском языке нейтрализации фонем — редкость, поэтому французская фонемная система — идеальный материал для применения щербианской фонологии. Ее ограниченность при этом не обнаруживается (вернее, обнаруживается

при описании таких частностей языка, которыми можно на первых порах пренебречь).

А. А. Шахматов

Напротив, русская фонематическая система, насыщенная нейтрализациями, оказалась неблагодарным материалом для щербианской фонологии. Это с особенной ясностью обнаружилось в академической «Грамматике русского языка», в ее фонетическом разделе. Но мысль Щербы постоянно возвращалась к русскому языку, и когда ему не нужно было в соответствии с жанром работы стремиться к систематичности и схематичности, он высказывал исключительно глубокие и перспективные теоретические суждения.

Одни ученики Щербы унаследовали его схему, доведя до предела верность ей. Другие унаследовали диалектическую силу его мысли, подвижность и нескованность анализа, его бунт против схематических шор. Самому Щербе был свойствен и «классицизм», и «импрессионизм». Ученики разделили между собой эти два стиля работы Щербы.

609. Наиболее глубоко усвоил диалектический характер мысли учителя Е. Д. Поливанов, гениальный языковед, замечательный полиглот и филолог-энциклопедист. У него мало работ, специально посвященных русскому языку. Но во многих его статьях и книгах, посвященных японскому, каракалпакскому, латинскому, китайскому и многим другим языкам, встречаются—и притом часто— высказывания о фонетическом строе русского языка, удивительно глубокие мысли. Поливанов-русист еще ждет своего открывателя: кто-нибудь соберет все его высказывания о русском языке, и тогда только станет ясно, как огромен его вклад в изучение русского языка. Но предчувствовать значительность его работы нетрудно и сейчас.

Сама форма его высказываний о русской фонетике — отдельные замечания там и здесь, мимоходом, попутно— не давала возможности строить некую последовательную теорию фонетического строя русского языка. Раскованность исследовательских поисков Поливанова предельна, но у этой свободы есть и своя теневая сторона: каждый раз в связи с какой-то темой выхватываются отдельные участки языковой системы, связи не учитываются в их целостности, отсюда субъективность и случайность ряда высказываний Поливанова. Импрессио-^ нистические его высказывания * о русском языке постепенно переформировывались в целостную теорию. Гибель Поливанова (1938 г.) оборвала этот большой поиск.

В. А. Богородицкий

610. Распространение фоно-.^ логических идей вызвало остро; критическую реакцию на них. 1 Не все признаки звуков речи являются различительными, не все они существенны при обще-; нии, утверждали фонологи. ; Крупнейший эксперимента- ; лист, один из пионеров инструментального метода в фонетике А. И. Томрон ответил: нет, все качества Звуков существенны. Прекрасно зная все интимные различия между звуками, он в своих статьях множил примеры, которые должны были доказать тщетность и ненужность всех фонологических обобщений. Едва ли не каждая крупная работа Щербы вызывала содержательный ответ —разбор со стороны Томсона. При этом Томсон сохранял высокую степень объективности и порядочности даже в самых своих бескомпромиссных и резких статьях. (Осуждая фонологические поиски Щербы, Томсон тем не менее высказался за присуждение ему высокой академической награды.)

Томсон свое опровержение фонологии строил с замечательной последовательностью; он строго доказательно обосновывал взгляд, что позиционно зависимые качества звука имеют различительную функцию. В словах, например, ел и ель, вес и весь для разграничения слов необходимо и различие согласных по твердости — мягкости, и различие в открытом — закрытом оттенке предшествующего э.

Последовательно критикуя и отвергая фонологию, которая отказывалась считать существенными позиционно зависимые признаки звуков, Томсон создал другую фонологию, где учитываются как потенциально существенные все признаки звука ^точнее, он создал предпосылки для такой фонологии).

У Томсона был пафос фонетиста-экспериментатора, протестую-1^ щего против фонологического «раздевания» звука, против отказа от того, что с таким упорством добывали при инструментальном изучении произношения первые фонетисты-экспериментаторы.

609. Взгляды Томсона были развиты С.И. Бернштейном. Ученик Щербы, С. И. Бернштейн в первые годы своей научной работы был увлечен исследованием примет художественной речи, он изучал фонетическое строение стиха, особенности его реализации в чтении поэтов и артистов.Художественная речь, как сказано (§ 257), строится на использовании всей совокупности отличительных особенностей, звуковых единиц языка, и, может быть, в первую очередь на «нерелевантных», «нефункциональных» ее особенностях. Художественная речь обнаруживает, что эти особенности не безразличны для говорящих; если бы сознание не отмечало их в обычной речи, они не могли бы быть материалом для построения художественных текстов. Поэтому С. И. Бернштейн с иной стороны и на иных основаниях подошел к той же мысли, что и Томсон.

А. И. Томсон

С. И. Бернштейн, подобно Поливанову и Якубинскому, принадлежал к тем последователям академика Щербы, которые ценили диалектическую глубину его мысли, его бунтарство против схем. В своей деятельности в дальнейшем Бернштейн внес серьезный вклад в фонологические учения разных школ, но не стал приверженцем ни одной из них. Силы отталкивания были не менее сильны, чем силы притяжения, но конструктивной была и его критика сложившихся фонологических взглядов и его положительный вклад в теорию фонологии, в первую очередь в фонологию художественной речи.

610. В конце XIX — первые годы XX века начала работать Московская диалектологическая комиссия. Задача ее была — изучить русские говоры, но и литературному языку уделялось много внимания. Председатель комиссии академик Ф. Е. Корш, его молодые соратники Д. Н. Ушаков, Н. Н. Дурново и другие были влюблены в московскую речь, в ее звуковое и интонационное богатство, т. е., говоря более терминологично, в многообразие и «парадоксальность» позиционных мен, в стройность речи, которая создается строгой регулярностью этих мен, в сложную иерархию стилистических разновидностей этой речи. Подход к языку был во многом эстетическим: самая обыденная, бытовая речь воспринималась как художественная ценность, которая требует любовного восприятия и познания ее.

В этом пристрастии не было никакой националистической ограниченности и самодовольства. Ф. Е. Корш в своих работах сопоставлял произношение русского языка с фонетическими системами других языков — и всегда без желания , поставить русский язык впереди каких-либо языков, без намерения их унизить. I

Р. Ф. Брандт

Обладая «абсолютным фоне* | тическим слухом», Ф. Е. Корш оставил массу тончайших наблюдений над особенностями русского произношения. Ори- і гинальны его попытки понять внутреннюю необходимость в фонетичес к и х соотношен ИЯХ,

свойствен н ы х современ ному русскому языку. Вот один пример: как многие фонетисты, он приравнивал [у’І к [jl, считал их одним и тем же звуком (это не совсем верно, но сходство между ними, действительно, велико; заслуга Ф. Е. Корша в том, что он первый заметил это родство). Тогда [jl и [х’1 — парные звуки, отличающиеся только звонкостью — глухостью. Звонкие оглушаются на конце слов, почему же [j] не чередуется с [x’J? Этому мешает другой закон: [x’J воз- можен только перед гласными переднего ряда. Поэтому вместо [jl на конце слова произносится Іи|, неслоговой гласный, который, как гласный, не подлежит оглушению.

Интересна попытка понять внутреннюю осмысленность, т. е. взаимосвязанность языковых фактов, иначе говоря, попытка понять язык как систему. В данном случае эта попытка очень уязвима, и не только потому, что неверны исходные фактические данные: [у'\ не тождествен [j|. Уязвима сама формула, по которой строится рассуждение. Эта формула не принадлежит самому Ф. Е. Коршу, она многократно использовалась в исторических работах А. А. Шахматова и других языковедов. Вот как ее можно обобщенно передать: в таком-то языке в такую-то эпоху звуки определенного класса (в определенной позиции) изменялись в звуки другого определенного класса, но звук N не мог измениться в том же направлении, так как мешал другой закон, поэтому звук N изменился совсем по-другому. Формула эта диалектична, она представляет развитие языка как борьбу закономерностей. Но она неполна: она указывает невозможность определенных изменений, но не объясняет, почему именно так было решено противоречие, не

обосновывает системность, внутреннюю обоснованность «обходного» решения [296].

Д. Н. Ушаков

Ф. Е. Корш эту историческую формулировку использовал для строго синхронного описания. У него объясняется не причина процесса (почему [jl в конце слова исторически перешел в Іи]?), а дается синхронное обоснование определенного фонетического факта: fjl должен заменяться в конце слова гласным Іи], так как [х’1 сочетается только с Іэ, и], гласными переднего ряда.

Синхронный подход к явлениям языка был сознательной, обдуманной позицией Корша.

Он жестко критиковал некоторые работы Я. К. Грота за подстановку вместо реальной характеристики звуков современного русского языка их этимологической характеристики.

Наблюдениями над русским произношением Ф. Е. Корш часто делился в своих письмах с А. А. Шахматовым. В одном из писем он рассказывает Шахматову о разных семейных событиях (они были знакомы семьями), над каждой ударной гласной при этом ставит нотный значок.

Кончается письмо словами: ты спрашивал, что такое московская интонация; я тебе показал это.

Интересные наблюдения над современным русским произношением встречаются в статьях Корша о классических и тюркских языках. Законы русской звучащей речи была постоянная и любимая мысль его.

613. Тонким наблюдателем русского произношения был академик А. А. Шахматов (он тоже принимал участие в работе диалектологической комиссии). Его наблюдения над фонетическим составом русского языка замечательны. Он, например, первый заметил, что мягкие губные в конце слова могут в современном русском языке являться только при одном условии: если они поддержаны положением тех же губных в середине слова (в соотносительных морфологических формах). Здесь чувствуется подход историка к фактам современности: известна неустойчивость мягких губных в истории других славянских языков, в некоторых русских говорах; Шахматову было естественно заподозрить неустойчивость мягких губных в современном русском литературном языке. Открыть закономерность Шахматову помог и строго позиционный анализ фонетических единиц: учитывалось положение на конце слова и необходимая связь с теми же единицами в другом, контрастном положении (не на конце слова). Позиционное изучение фонетики— достижение самого А. А. Шахматова и той школы (фортунатовской), к которой он принадлежал.

И вместе с тем работы А. А. Шахматова по современному русскому языку для начала XX века, для бодуэновской эпохи в фонетике, выглядят безнадежно архаическими. Они демонстрируют, как недостаточен подход к языку, когда синхронические и диахронические связи спутаны и принципиально не разграничиваются. В описании русского языка у Шахматова, после замечательно тонких наблюдений над позиционной обусловленностью разных оттенков гласных, читаем (в главе «Действующие в настоящее время в современном литературном языке звуковые законы»): «...гласная [ы] не терпима в начале слова и слога и известна только после согласных... Гласные [ы, у, у у] известны только под ударением; в неударных слогах им соответствуют ненапряженные [ы, у, у, уі: [душуі, [сынъі, но [душа], [сынокі... [Безударное] сочетание [эи] произносится как [ии]: [с’йн’ии], [каров’ии]... Звуки [ш, ж, ц] отвердели при всяком положении в слове... Язычные согласные теряют свою этимологическую мягкость перед твердыми язычными: [гбрнъи], [годнъи], [д’ир’эв’энскъиі... Мягкое [л’] сохраняет свою этимологическую мягкость во всяком положении, между прочим перед твердыми зубными...»

Описание законов, действующих (!) в современном русском языке, превращено в перечень разрозненных наблюдений: одни из них описывают действительно современные соотношения в языке, другие обращены в прошлое. И дело не только в формулировках (как может показаться), не в том, что вместо «мягкое [л’] сохраняет свою этимологическую мягкость во всяком положении» надо было сказать «мягкое [л’] возможно во всяком положении». Вторая формулировка не вытекает из первой. Сказано: где [л’] был мягким в предыдущие эпохи, там и сейчас он мягок. Но каково его размещение в предыдущие эпохи? Может быть, в определенных позициях он был невозможен, тогда в современности эти позиции могли остаться запретными для [л’]. Так ли это? Из сообщения о судьбе Іл’І установить это невозможно.

Согласные [ш, ж], пишет Шахматов, отвердели во всех положениях. Следует ли из этого, что в современном русском языке есть только твердые [ш, ж] и, значит, у них твердость несоотносительна

с Мягкостью? Очевидно, что не значит. Сообщение Шахматова говорит одно: сейчас в русском литературном языке есть [ш, ж]. Никаких законов оно не раскрывает. У Шахматова нет описания системы языка — системы единиц, системы позиций. По методу его работа принадлежит дободуэнов- ской эпохе.

Н. Н. Дурново

Не случайно, очевидно, отрицательное отношение Шахматова к теории фонем.

614. Влюбленность в московскую литературную речь объединяла с Коршем двух замечательных лингвистов младшего поколения — Н. Н.

Дурново и Д. Н. Ушакова. В одном из своих последних докладов Д. Н.

Ушаков сказал: «Между прочим, в театральном обществе есть студия звукозаписи. Там записана моя лекция о московском произношении и прочитанный мною чеховский рассказ «Дачники». И после моей смерти вы все это можете слушать». Эти слова характерны: Ушаков знает, верит, что московская литературная речь может цениться эстетически, и хочет оставить потомкам образцы этого произношения — именно как художественную ценность.

Этот речевой эстетизм не был консервативным: новации в языке не отвергались. Ведь как раз Д. Н. Ушаков и Н. Н. Дурново открыли «новацию» в русском литературном произношении: йканье.

В послереволюционную эпоху нормы московской речи изменились, «классическое» московское произношение уходило в прошлое (по крайней мере в некоторых своих характерных деталях). Д. Н. Ушаков не пытался удержать это уходящее: любя старую, освященную традициями литературную речь, он оставался ученым, а не ревнителем старины. Он приветствовал попытки установить нормы литературного говорения с учетом послеоктябрьских произносительных новшеств. Он говорил: надо торопиться, надо поточнее описать то, что уходит; его интересовала борьба нового и старого в орфоэпии. Д. Н. Ушаков оставил прекрасный образец описания такой борьбы — статью о произношении [у] и [г] в русском литературном языке. Образцовыми в чисто научном отношении остаются и другие его описания русских литературных фонетических норм.

Борьбу за культуру речи, особенно за орфоэпическую культуру, Д. Н. Ушаков хотел сделать общественным, массовым делом.

С гордостью он говорил о трех своих «орфоэпических походах», о трех попытках (в 1921—1922, в 1936 и 1940 годах) начать широкую работу по определению норм современного русского произношения. Его требованием было строить эту работу, во-первых, на строго научных началах, во-вторых, опираясь на широкие массы новой, советской интеллигенции, учитывая требования этих масс. Достойным образом решить заданную временем труднейшую задачу — в этом завещание Д. Н. Ушакова.

Л. В. Щерба

615. Ф. Е. Корш, А. А. Шахматов, Д. Н. Ушаков по отношению к фонологии сохраняли доброжелательный нейтралитет. Н. Н. Дурново, блестяще начав свой научный путь в той же Московской диалектологической комиссии, глубоко воспринял фонологические идеи; он стал одним из крупных деятелей пражской фонологической школы. В его творчестве соединялись эстетическое отношение к языку и остро аналитическое прозр ение его внутренних системных связей.

616. В самом начале XX века был очень резко поставлен вопрос о реформе русского письма (графики и орфографии). Подготовкой этой реформы занялась Орфографическая подкомиссия при Академии наук, возглавлял дело академик Ф. Ф. Фортунатов.

Ф. Ф. Фортунатов не менее строго, чем Бодуэн де Куртенэ, разграничивал синхроническое и диахроническое изучение языка. Одной из самых крупных ошибок он считал «смешение фактов, существующих в данное время в языке, с теми, которые существовали в нем прежде». Поэтому и задачу Орфографической подкомиссии он определил так: надо освободить русское письмо от тех его особенностей, которые не отражают каких-либо особенностей в современном языке. На этом основании и были выработаны знаменитые предложения Орфографической подкомиссии (1904—1912), которые, будучи значительно и безосновательно урезаны чиновниками, воплотились потом в реформу 1917—1918 годов.

В обсуждении орфографических вопросов самое активное участие приняли Ф. Ф. Фортунатов, И. А. Бодуэн де Куртенэ, Ф. Е. Корш, Р. Ф. Брандт, Д. Н. Ушаков, Л. В. Щерба, В. И. Чернышев, А. И. Томсон. Одна из самых важных проблем была определить отношение письма к звуковому строю языка. И лингвисты

решали ее в соответствии со своими фонологическими взглядами.

И. А. Бодуэн де Куртенэ в 1912 году издал книжку «Отношение русского письма к русскому языку». Содержание ее очень многогранно, но самое важное в ней — первая попытка определить характер русского письма как фонемный. Это такое правописание, «по которому в местах зависимого произношения применяются графемы, заимствованные от мест произношения независимого».

Так впервые был указан фонемный характер русского правописания.

Впрочем, в отношении практических рекомендаций по усовершенствованию русского письма Бодуэн де Куртенэ (как показывают протоколы комиссии) [297] не был последователен и защищал иногда фонематически не обоснованные и поэтому практически не самые лучшие орфографические предложения.

Напротив, почти все предложения, поддерживаемые Фортунатовым, были фонематически целесообразны. В одном только случае Фортунатов отклонился от фонематического принципа в орфографии: в правописании приставок. Предложение было принято большинством в один голос, за него голосовал Фортунатов (имевший, как председатель, два голоса). Так установилось современное непоследовательное правописание приставок. Будучи почти всегда последовательным сторонником фонологических написаний, Фортунатов, однако, теоретически их целесообразность не обосновывал и прямо как сторонник фонематической орфографии не выступал. Последовательным фонематистом в теории орфографии, очевидно, и невозможно было стать в эту эпоху. Фонология была провозглашена, открыты ее первые истины и законы, но последовательной теории еще не создано, детали (важные для орфографической теории) не определены.

А. И. Томсон, как сказано, считал существенными все фонетические различия в слове. В словах, например, ель и ел важна разница и в согласных, и в гласных —чем больше контраст между словами, тем легче их различение, тем менее вероятны ошибки восприятия. Если этот принцип перенести на письмо, то, очевидно, и письмо тем лучше, чем больше отличий между отдельными написаниями. Поэтому написания ель — ѣлъ, вѣсъ — весь лучше, чем написания без /&, с буквой е в обоих случаях.

Одно утверждение логично было бы связать с другим. И действительно, А. И. Томсон был упорным сторонником традиционного принципа в орфографии; традиционный принцип позволяет широко использовать условные, «иероглифические» написания, которые включают дополнительные различительные особенности, такие, которые не обоснованы языковым строем (письменные раз-

личин между ѣ — е, і—и, 0 — ф и пр. имели именно такой характер).

Е. Д. Поливанов

Фонологическая теория Щербы, как сказано, в сущности оказалась чисто фонетической. И в орфографии он защищал фонетический принцип: по его мнению, высказанному в 1904 году, звуковые написания—единственная подлинная ценность в орфографии. Естественно, что эта малоплодотворная точка зрения не оказала влияния на работу комиссии.

Наиболее горячим сторонником фонетической орфографии был Р. Ф. Брандт, один из зачинщиков реформы русского письма. Он выступал в печати с изумительным темпераментом, с азартом, последовательно защищая правило: пиши, как произносишь. Его работы по теории орфографии были по стилю остро публицистичны, а иногда просто напоминали фельетоны. Он остроумно парировал доводы «охранителей», сторонников старой орфографии. Но на заседаниях комиссии ему пришлось встретиться с серьезными противниками. Под влиянием обмена научными мнениями Брандт стал изменять свои пристрастия, приближаясь к сторонникам фонематической орфографии.

В конце концов Фортунатов в лице Брандта нашел союзника, а не противника.

В. И. Чернышев в популярных брошюрах тоже поддерживал фортунатовское направление орфографической реформы. Наконец, А. А. Шахматов, мало принимая участия в разработке теории орфографии, был хорошим помощником Фортунатова, поддерживая его и на заседаниях комиссии, и в печати. Последнее было важно: газетный вой был весьма громок и пронзителен.

Фортунатовский подспудный фонологизм, единство подкомиссии в поддержке фортунатовской линии (хотя споры на ее заседаниях были горячие) и обеспечили классические, предельно обоснованные предложения подкомиссии по реформе письма.

Дискуссия по орфографии в 1901 —1912 годах вызвала усиленное внимание к русской фонетике. Ведь было очень важно, проектируя новое письмо, выяснить детально и определенно, что именно подлежит письменной передаче, каковы звуковые особенности литературного языка. Появилась статья «О русском правописании»

Ф. Е. Корша — замечательный анализ звуковой стороны языка (он был сторонником фонетической орфографии — это естественно при его любви к русской звуковой речи, при его эстетическом отношении к московскому литературному говору). Каскад статей Р. Ф. Брандта содержал множество фонетических наблюдений; в некоторых случаях они отражали специфические черты произношения петербургской интеллигенции и этим были особенно интересны. Появились работы Д. Н. Ушакова, В. И. Чернышева, посвященные русской орфографии и в связи с этим русскому произношению.

Орфографическая дискуссия 1901—1912 годов, подготовившая реформу 1917—1918 годов, опиралась на достижения русской фонетики (и фонологии), и сама она дала толчок для дальнейшего развития исследований русского произношения.

613. В изучении русской фонетики участвовали многие иноязычные ученые: Ф. Финк, Г. Свит, В. Шерцль, Р. Кошутич, Й. Люнделль, О. Брок, затем Д. Джоунз, Л. Трейджер, Г. Фант и другие. Часто им удавалось заметить то, что упорно ускользало от русских наблюдателей. Причина понятна: они оценивали русскую фонетическую систему меркой своей фонетической системы; те оттенки звуков, которые в русском языке позиционно обусловлены и поэтому не воспринимаются как качественно особые оттенки, в других языках могут иметь самостоятельный фонематический характер и поэтому находиться в светлом поле сознания. Так, Свит обнаружил, что в соседстве с носовыми согласными гласный может в значительной степени назализоваться. Верность этого наблюдения была подтверждена с помощью экспериментально-фонетических методов исследования. Свит заметил это на слух, помогло, может быть, хорошее знакомство с французской речью.

В. Шерцль тонко оценил длительность гласных в разных положениях — перед одним, перед двумя согласными; в чешском языке, родном для Шерцля, долгота и краткость гласных фонематически значимы.

Д. Джоунз и В. Трофимов рассматривали мягкие губные (в некоторых позициях) как сочетания «губной -f [j]», а мягкие язычные (в тех же позициях) — как целостный звук [298]. Долгое время считали это ошибкой слуха Джоунза (он это различие интерпретировал фонологически, а не фонетически, но его фонемная теория в сущности фонетична). Лишь недавно опыты Н. И. Дукельского показали, что это различие имеет определенное основание. Наблюдение человека, находящегося вне пределов русского фонематического слуха, значит, вне иллюзий этого слуха, оказалось верным.

О наблюдениях Финка Д. Н. Ушаков писал А. А. Шахматову: «Несмотря на многие неточности (часть их отмечена Вами), все- таки у нас нет пока подобных записей, а сделанные иностранцем, они дают повод подметить кое-что недоступное обычному русскому уху; при этом, впрочем, есть, по-видимому, и погрешности, объясняемые только свойствами немецкого уха» [299].

Идеи фонологии, развитые впервые казанской и петербургской (ленинградской) школами, получили широкий резонанс за пределами России. Знакомясь с идеями фонологии, зарубежные фонетисты вместе с тем знакомились с фактами русской фонетики и приобретали интерес к ней. Эта причина, а также и общее внимание к русскому языку, вызванное социальными причинами, определили в XX веке оживление в изучении законов фонетического строя русского языка за рубежом.

Наиболее ценными работами по русскому произношению, несомненно, являются работы Й. Люнделля и Р. Кошутича. Они создавались в творческом содружестве с русскими фонетистами — Ф. Е. Коршем, А. А. Шахматовым. А. А. Шахматов писал Ф. Е. Коршу: «Очень рад, что Кошутич воспользовался Вашими указаниями. Меня смутило то, что я слышал от него до поездки к Вам.Он старался объяснить мне, что большинство русских говорит старика, сапаги с чистым [а] в третьем от конца слоге, также слова с [а] чистым щт. п. Очень хорошо, что Вы предостерегли Лундел- ля... Досадно, что все, что Вы дали теперь Кошутичу и Лунделлю, явится не под Вашей фирмой, а под фирмой иноземцев» [300]. Вряд ли надо придавать большое значение последним словам этого письма: и Корш, и Шахматов, как настоящие ученые, делились своими знаниями с другими исследователями, не очень заботясь о том, какая «фирма» выиграет от этого, имея в виду только выигрыш науки.

614. Подъем демократической культуры в начале XX века в России требовал распространения и языковой культуры, ее пропаганды, ее популяризации. Общедоступные книжки В. И. Чернышева успешно выполняли это требование. Большой популярностью пользовались его книги о русском произношении, о его нормах. Оценка этих книг фонетистами была различной. В популярной книге неизбежно некоторое упрощение фактов, в книге фонетической — упрощение транскрипции. G другой стороны, такое упрощение почти всегда порождает недоумение, непонимание, ошибочное толкование. Поэтому популяризаторское упрощение фактов у Чернышева вызвало резкую критику у многих русистов. Ф. Е. Корш увидел в книге Чернышева даже вульгаризацию науки, искажение фактов; с большой долей снобизма он писал: «Совесть моя спокойна. Сомневаюсь, чтобы в таком состоянии могла оказаться совесть Чернышева, если найдутся такие учителя, чтецы или артисты, которые усвоят себе его «Законы и правила русского произношения». И он называет этот выговор московским! Скорее уж это выговор «калуцкий»... Быстрота с той же гласной в первом слоге, как в сапоги, то есть будто бы сыпагиі тяжело в виде тижы- лоі явился исковерканное в ивилса\.. атвирнул вместо апіьве"рнул (если уж по-московски!)... И еще Вас осрамил благодарностью! Поговорил бы об ударениях и — скромно — о формах, а то куда ему, сиволапому, лезть в физиологию звуков!» (Письмо А. А. Шахматову 24 ноября 1906 г.) [301]

Недоволен был А. И. Томсон: «...я принялся за... исследование неударіных] гласніыхі общерусского языка... После ересей Чернышева я считаю очень нужным выяснить в точности фактическое положение дела». (Письмо А. А. Шахматову 19 апреля 1908 г.) [302]

Как видно из примеров, все ереси Чернышева заключались в упрощениях, вызванных стремлением сделать доступным свою книгу для широкого, самого демократического читателя. Правда, в иных случаях это упрощение заходило слишком далеко и становилось опасным.

Справедливо оценивал книгу Чернышева воинствующий демократ Бодуэн де Куртенэ: «Патентованным авгурам и жрецам науки кое-что в книжке г. Чернышева может показаться кощунством против принятых и освященных приемов и рецептов. Эта книжка носит [...], с научной точки зрения, не аристократический, а чисто демократический характер. Но именно благодаря своему «демократизму» она может послужить популяризации лингвистических данных с гораздо большим успехом, нежели многие рассуждения, составленные по всем правилам учености и с соблюдением всех тонкостей научного метода».

Бесспорно, в оценке работы Чернышева прав не «патентованный авгур и жрец науки» Ф. И. Корш, а И. А. Бодуэн де Куртенэ— «умственный пролетарий, именуемый петербургским профессором».

615. Конец XIX—начало XX века — время первых значительных успехов экспериментальной фонетики. Открылся «микромир» звуковых различий, и он волновал открывателей не менее, чем настоящий микромир его первых наблюдателей.

Стали появляться одна за другой работы, посвященные описанию новых приемов исследования звуков речи, новых инструментов и приборов для такого исследования.

Началась трудная борьба ученого с аппаратом и с записью. Как заставить аппарат охватить те качества звука, которые важны фонетисту? Как понять запись аппарата? Эти вопросы сложны во всяком экспериментально-фонетическом исследовании; на первых же порах они были особенно тяжелыми. Бывали случаи, что инструмент записывал сам себя (вибрацию одной из своих деталей), а исследователь не мог понять, какая особенность звука отражена записью. Аппарат выбрасывал запись нескольких последовательных звуков — где граница между ними, какому звуку отвечает каждая часть записи? «Я по нескольку раз менял деление моих плохих кривых»,— писал Л. В. Щерба. Все было трудно в этой работе, но результаты настолько интересны, что хотелось преодолеть препятствия. Сложные и напряженные отношения между первыми экспериментаторами-фонетистами были не случайностью, а следствием напряженности их пионерского дела и сложной противоречивости первых результатов их исследований.

616. Энтомолог, изучая насекомых, может радоваться находке какого-нибудь ранее неизвестного жука потому,что этот жук еще никем не описан, он необычен, не такой, как другие жуки; он сам по себе — достаточная награда ученому за поиск. При этом может оказаться, что находка позволит сделать новые обобщения материала, новые выводы, но не стремление получить эти выводы руководило поиском, а любовь к реальному факту, в своей бесконечной сложности дающему материал для всевозможных выводов.

Другой энтомолог, открыв неизвестный вид жуков, радуется тому, что находка позволяет достроить какую-то часть его теории, подтвердить или уточнить гипотезы и предвидения; сам факт его не радует — нужна не бесконечная возможность выводов, которая содержится в открытом куске действительности, а возможность вот этих выводов.

Ученые этих двух типов есть и в языкознании.

В. А. Богородицкий был исследователем, беспредельно преданным факту. Это не значит, что он был узкий эмпирик: он умел делать широкие обобщения, но у него не было излюбленных идей, которые руководили бы всеми его поисками. Его беспристрастие, вернее, его ровная пристрастность к разным фонетическим идеям была большим плюсом: в первые годы развития экспериментальной фонетики, когда в поисках методики приходилось идти ощупью, любая предвзятость могла увести далеко от цели. Равная заинтересованность Богородицкого в любом выводе позволила ему сделать много достоверных описаний из области «микрофонетики». Они обобщены в большой его работе «Фонетика русского языка в свете экспериментальных данных» (1930). Некоторые его наблюдения оказались недостаточно четкими, но это определялось младенческим возрастом экспериментальной фонетики в начале нашего века.

В. А. Богородицкий собрал вокруг себя и воспитал немало фонетистов-экспериментаторов (И. Н. Ершов, Н. И. Берг, Н. П. Андреев, С. К. Булич, А. И. Покровский).

617. Ученым иного склада был А. И. Томсон. Как и Богородицкий, он умел наблюдать факты и был изобретательным экспериментатором. Но его точные инструментальные исследования были большей частью посвящены доказательству определенных теоретических взглядов; в другую эпоху, когда экспериментальная фонетика прочно стала на ноги, это было бы крупным достоинством научной работы. В детскую же пору зкспериментали- стики этот теоретически предвзятый подход к результатам наблюдений мог и повредить их полноте и объективности. При не выработанной еще методике исследователь, ища нужных ему фактов, легко мог обмануться.

Н. С. Трубецкой

Высокая научная добросовестность Томсона избавила его от серьезных промахов; однако некоторые теоретические увлечения (имевшие у него к тому же застойный, многолетний характер) заставили Томсона много сил тратить на проблемы, которые в ту пору экспериментальная фонетика еще не могла решить. Это касается его работ, посвященных дифтонгичности русского [ыі. Неоднородность гласного [ы] Томсон установил; однако при неисследованное™ того, насколько неоднородны могут быть другие гласные, явные недифтонги (например, [а], Ы), оказалось все равно неясным (даже если опыты Томсона безупречны), что значит эта неоднородность Iыі, превышает ли она пределы неоднородности, свойственные любому монофтонгу. Также излишни были его попытки доказать, что остались микроследы древних [ъ] и [ь] в конце слов.

Эти идеи Томсона были попыткой найти в современном русском языке следы далекого прошлого. Они связаны с еще более общей мыслью Томсона об устойчивости языка и о функциональной ценности такой устойчивости. Та же мысль отразилась и в его защите традиционной орфографии.

Но теоретическая пристрастность не всегда мешала Томсону, его работы — большой вклад в изучение русской фонетики. Пафосом всей его экспериментальной работы была мысль о важности для общения всех стабильных, типичных, общих у всех говорящих признаков звука.

Особое значение имела для развития экспериментальной фонетики изощренность методики Томсона. Если Богородицкий создал первую технологию экспериментального исследования в фонетике, то Томсон начал создание теории такого исследования.

Несомненно, самый ценный труд Щербы по русской фонетике — его «Русские гласные в качественном и количественном отношении» (1912). Работа начинается фонологическим вступлением; оно стоит особняком и слабо связано с основной, экспериментальной частью работы. Правда, и в основной части есть фонологические экскурсы, но они не создают единства фонологической теории и экспериментально-фонетической практики. Л. В. Щерба на протяжении книги несколько раз перевоплощается из фонетиста в фонолога, не становясь в этой работе фонетистом-фонологом. Его работа была большим достижением в фонетической эксперименталистике, она была интересна как фонологическое исследование, и она же говорила о разрыве в ту эпоху между фонетикой и фонологией.

618. В 20—30-х годах положение в фонологии сложилось такое.

Господствовала фонология Щербы; после ряда упрощений она стала обычной фонетикой, наряженной в фонологическую терминологию. В работах некоторых учеников (или псевдоучеников) Л. В. Щербы вульгаризация этой фонологии достигла предела.

Существовали антифонологические работы А. И. Томсона, но в форме борьбы с фонологией ученый строил особую фонологическую теорию. Здесь нефонологическая форма скрывала возможности глубоких фонологических выводов.

Наметился достаточно резко разрыв между экспериментальной фонетикой и фонологической теорией той эпохи. Все достижения экспериментальной фонетики, все открытые ею тонкости произношения с точки зрения фонологии 20—30-х годов попадали в разряд явлений, несущественных для общения. Положение не исправляли щедрые комплименты фонологов эксперименталистам.

Наконец, существовала консервативная оппозиция всякой фонологической мысли. Оберегая свое право мыслить эмпирически- упрощенно и патриархально, многие фонетисты враждебно-озлобленно относились к фонологической теории. Любое отступление фонологов от фонологии они приветствовали и поощряли.

В таких кризисных для фонологии условиях были сделаны замечательные попытки перестроить фонологическую теорию, преодолеть внутренние ее противоречия, отказаться от эмпиризма, подтачивающего теорию фонем, резче противопоставить фонетику и фонологию. Эти новые достижения в отношении именно русистики связаны с деятельностью трех научных коллективов: Н. Ф. Яковлева и его соратников, пражской и московской фонологических школ.

619. Октябрьская революция вызвала невиданное по размаху культурное строительство. Бесписьменные народности получили возможность создать свое национальное письмо. Нужна была общая теория, помогающая для каждого языка найти наиболее удобное и практически выгодное письмо. Такая теория была создана Н. Ф. Яковлевым — создана на основе глубокой фонологической теории.

Н. Ф. Яковлев вернулся к теории молодого Бодуэна де Куртенэ, но «вернулся вперед», т. е. изменил и упрочил эту теорию. Было полностью изгнано обращение к сознанию говорящих. Кривое зеркало этого сознания было заменено прямым объектом изучения: языком. Если звуки позиционно чередуются, то они варианты одной фонемы, независимо от того, как они отражаются в сознании говорящих. Хотя эту теорию Н. Ф. Яковлев не разработал детально для русского языка, но в ряде работ он дал глубоко верный общий анализ русской фонемной системы. В дальнейшем эти «ранне- бодуэновские» взгляды были детализированы и углублены московской фонологической школой.

620. Представители пражской школы, работавшие над русским фонетическим материалом (Н. С. Трубецкой, Н. Н. Дурново, Р. О. Якобсон, С. О. Карцевский) пошли иным путем. Они создавали синтагматическую теорию фонем, преодолевая непоследовательность теории Щербы: ее фонетизм, ее нефункциональность. Как говорилось, щербианская теория была противоречива. Звук в слабой позиции механически приравнивался к звуку в сильной

позиции на основе акустико-артикуляционного сходства. В словах

< >

том и мот оба [ті, т. е. [т-] и [-т], рассматривались как одна и та

>

же фонема, хотя у [-т] меньше различительных признаков, чем у

< > >

[т-1; [-ті не противопоставлен [-д]. В синтагматической теории фонем надо было преодолеть этот фонетизм.

G другой стороны, пражцы считали невозможным вводить морфологические понятия в фонологию; сопоставление звуковых единиц в морфемах было для них запретно. Отсюда следовал неизбежный вывод, что звуки, объединяемые в одну фонему, должны иметь конкретно-акустический общий признак (или признаки), иначе нет основания их объединять. Это верно именно для синтагматической теории.

Н. С. Трубецкой и его единомышленники были создателями именно синтагматической фонологии.

По словам самого Трубецкого, для его фонологической теории разграничение языка и речи — более важная предпосылка, чем разграничение синхронии и диахронии (у Бодуэна де Куртенэ, как помним, было наоборот). Почему это разграничение оказалось таким существенным, первым среди всех остальных, для теории Трубецкого?

Трубецкой вводит в фонологию понятие архифонемы. В слове тон у [т-І четыре различительных признака: зубной, твердый, взрывной, глухой. У [д-1 в слове дом тоже четыре признака: зубной, твердый, взрывной, звонкий. В обоих случаях все признаки различительны: возможно не только [тої, но и [т’о] (потемки), и [со] (колесо), и [до] (дом). Возможно не только [до], но и [д’оі (идём), и [зо] (зори), и [то] (том). В конечном положении (мот) у f-т] те же фонетические признаки, что и перед гласным, но глухость неразличительн^, нефонематична: нет в этой позиции [-д|. Значит, звуку [т-] (перед гласным) соответствует четырехпризнаковая функциональная единица, звуку [-т]—трехпризнаковая, и эти три признака те же, что у четырехпризнаковой. В трехпризнаковой единице нивелируется различие между четырехпризнаковыми [д] и [т], в ней нейтрализованы [д] и [т]. Это архифонема. В звуковом строе языка сосуществуют фонемы и архифонемы; вторые — более отвлеченные, более абстрактные единицы, чем первые. Между фонемой /т/ и архифонемой /Т/ отношение такое же, как между понятиями коза и парнокопытное: второе включает в свое определение меньше признаков, чем первое.

Следовательно, в словах том и мот фонематически не одно и то же т\ в первом случае это фонема /т/: /том/, во втором — архифонема /Т/: /моТ/. Щербианский фонетизм был преодолен, функционально различное не рассматривалось как тождество. Единица в сильной позиции, полная словоразличительной силы, не отожествлялась с единицей в слабой позиции, малоразличительной. В синтагматической, разграничительной фонологии такое отожествление, действительно, неправомерно. С другой стороны, объединялись, как выражение одной и той же архифонемы, различные звуки. Например, в словах гвоздь и гвозди оба согласных [с’] и [з’І имеют два различительных признака: они оба зубные щелевые. Следовательно, оба согласных реализуют одну и ту же архифонему /С/. Это тоже было смелым преодолением плоского фонетизма, на время поработившего было теорию фонем.

Фонемы /т/ и /д/ нейтрализуются в архифонеме /Т/. Она выражается в нашем случае звуком [т], глухим согласным. Чем 9т- личается от нее фонема /д/? Звонкостью. Можно было бы записать: /д/=/Т/+звонкость; ведь признаки архифонемы /Т/ таковы: зубная, твердая, взрывная. Тогда /т/=/Т/+ нуль: архифонема /Т/ и фонема /т/ выражены одинаково, звуком [т] [303], они не отличаются друг от друга глухостью. Итак, /д/=зубная артикуляция + твердость -f взрывность +• звонкость, /т/=зубная артикуляция + твердость + взрывность + нуль.

Так были введены в фонетику нулевые показатели. С их помощью Трубецкой пытался объяснить (очень интересно и оригинально), почему архифонема реализуется таким, а не иным звуком. По его предположению, она всегда реализуется в единице с нулевым показателем (в немаркированном члене противопоставления). Если противопоставлены три единицы, например гласные трех подъемов, то нейтрализация должна всегда реализоваться в крайней единице. Крайняя единица может быть представлена как немаркированный член, т. е. как какая-то совокупность признаков плюс нуль. Тогда средний член представляется как та же совокупность признаков плюс что-то, противоположный крайний член — как та же совокупность признаков плюс еще одна добавка. Средний член таким немаркированным членом представить нельзя.

С. И. Бернштейн

Предположения Трубецкого сбываются в большинстве языков; например, можно было бы напомнить факты русского языка: [6] и [а I нейтрализуются в [а], [йі и [з] —^ в [иі (во всяком случае в w-образном звуке); в обоих случаях нейтрализованные фонемы выражаются в крайних членах.

Н. С. Трубецкой первый пришел к выводу, что нейтрализоваться могут только одномерные противопоставления (обоснование см. в § 215, 242). И он сделал очень смелый вывод: следовательно, чередование [6|| а! — это чередование фонем, [61 и [а] не варианты одной фонемы, невозможна их синтагматическая нейтрализация, ведь признаки, общие для [61 и [а], как бы их ни рассматривать, не являются общими только для этих фонем. (И. А. Бодуэн де Куртенэ, напротив, в своих работах 80-х годов рассматривает[61 и чередующийся с ним [а] как варианты одной фонемы, тогда в случаях [вада], [трава! нейтрализованы фонемы и .)

Решение Трубецкого для синтагматической фонетики является единственно верным. Решение же Бодуэна де Куртенэ единственно правильно для парадигматической фонетики. Кажется бесспорным, что [б|| а] — позиционное чередование; однако остается в тени, что установить его позиционность можно только в пределах парадигматической фонологии. Поэтому кажется бесспорной принадлежность [6 — а] (в случаях, например, водный — водой) к одной фонеме. Только фонетист, вероятно, может оценить смелость Трубецкого, который признал с точки зрения своей (т. е. синтагматической) фонологии непозиционность мены [6|| а].

Н. С. Трубецкой создал синтагматическую фонологию, не «заложил основы», не «наметил общие черты» — это уже было сделано Бодуэном де Куртенэ,— а создал. Но его теория не была свободна от значительных наростов парадигматики; синтагматические соотношения не были описаны в чистом виде. Это и минус, и плюс теории Трубецкого. Минус — потому что чистый и полный анализ синтагматики еще не достигнут. Плюс — потому что после достижения такого раздельного анализа синтагматики и парадигматики неизбежна работа над их синтезом; синтез и предугадывает Трубецкой.

Он, например, отмечает, что при нейтрализации твердых — мягких согласных их твердость или мягкость говорящими воспринимается неясно. При этом фонетическая твердость или мягкость при нейтрализации осознается легче перед гласным, чем перед согласным. Согласные перед [э], считает Трубецкой, всегда (т. е. позиционно) мягки, перед безударным [а] всегда тверды. Следовательно, в обоих случаях нейтрализованы твердые и мягкие, но твердость в одном случае и мягкость в другом легко осознаются. Это потому, что существуют чередования: [э|| и], а перед [и] твердость— мягкость не нейтрализована. Поскольку в [с’ир’эит] мягкость [с’] перед [и] осознается (ср. Ісырбэ]), постольку осознается и в [с’эрыи], хотя здесь [с’] и [сі нейтрализованы. Так же и в случае чередования [6|| а], Іа|| а]. В словах [валы], [важу] нейтрализованы [в — в’]: перед безударным гласным [а] может быть только твердый согласный. Но есть соответствие с ударными формами: [вал] (ср. Ів’алІ), [вбд’ит] (ср. Ізав’бт]); здесь перед ударным гласным нет нейтрализации — твердость — мягкость не может не осознаваться, а в связи с этими случаями она осознается и тогда, когда налицо нейтрализация. Иначе говоря, если в вал твердость [в] для говорящего несомненна (по контрасту с вял), то и в валы она воспринимается без труда. Это интересное рассуждение — островок парадигматики в синтагматической теории Трубецкого. И таких островков у него много.

В некоторых случаях Трубецкой один звук рассматривает как представителя сочетания из двух фонем. В слове солнце произносится гласный [6] напряженный; такой гласный встречается только в соседстве с твердым [л]. Следовательно, произношение [сбнцъ] фонематически равно /солнца/. Здесь тоже неявно в синтагматике используются данные парадигматики. Вывод делается при учете таких фактов чередования: [сбнцъ] — [сблн’ичныиі, ІсблнъшкъІ. Не будь этих фактов, нельзя было бы говорить, что 161 встречается только рядом с [л]. Ведь это «только» неверно: в слове солнце [6] встречается не рядом с [л]. Если Трубецкой решается и это слово подвести под общее правило, то только потому, что учитывает указанное чередование. (Само наблюдение вызвало оживленное обсуждение среди фонетистов: насколько оно верно? Вероятно, указанное Трубецким произношение слова солнце возможно как один из нескольких произносительных вариантов.)

Перед [Ш, ж| в русском языке не встречаются [с, з]. С другой стороны, нет случаев, когда [ш, жі морфологически не членятся совершенно очевидно на /с, з/ /ш, ж/. Поэтому [Ш, ж| русские рассматривают как /с, з/ -г /ш, ж/. Очевидно, что и здесь к анализу синтагматики привлекаются парадигматические соображения. Это незаконное, неправильное смешение двух планов изучения, но незаконное здесь обращено в будущее, к синтезу четко отграниченной синтагматики и четко отграниченной парадигматики.

Н. С. Трубецкой преодолел сведение фонологии к фонетике. У него нет и никакого отрыва фонологии от фонетики, о котором так яростно кричали его критики. Работы Трубецкого, в которых анализируются факты русского языка (в первую очередь «Das morpho- nologische System der russischen Sprache», 1934, «Основы фонологии», 1939), полны тончайших наблюдений над литературным произношением, богаты глубоко интересными фактами, каждый из которых ярко фонологически интерпретирован.

Пражцы стремились исходить из языковой данности, а не из сознания говорящих. В ранних работах Трубецкого (даже в «Das morphonologische System...») еще встречаются ссылки на языковое сознание, особенно при описании фактов русского языка, в дальнейшем они исчезают. Если в щербианской фонологии необходим «субъективный критерий» — другого нет (и с отказом от «субъективного критерия» она превращается в фонетику), то в фонологии Трубецкого нет необходимости в этом критерии, и отказ от него был безболезненным.

После описания взглядов Трубецкого становится ясно, почему он (и его единомышленники) выдвигал, как основное, разграничение речи и языка, конкретной данности и системных отвлечений, управляющих этой данностью. В центре учения Трубецкого находится понятие архифонемы, понятие высокого отвлечения; оно может быть понято только как абстракция. Поскольку слова состоят из архифонем и фонем, сами фонемы могут пониматься только как отвлечения, как понятия, которым противостоят конкретности. Фонеме как понятийной единице противостоит звук, реализующий фонему или архифонему, звук как речевая конкретность. Теория архифонемы обусловила понимание фонемного строя языка как целиком понятийной системы. Такое толкование фонем может при известных предпосылках привести к идеализму. Но система Трубецкого может быть интерпретирована и материалистически.

Теория Трубецкого не свободна от противоречий, уязвима самая сердцевина этой теории — учение об архифонеме. Это не мешает признать вклад Трубецкого в общую фонетику и в изучение русского языка на основе общефонетидеской теории исключительно большим, огромным.

621. По-другому решала основные проблемы звуковой системы русского языка московская фонологическая школа.

Р. И. Аванесов

В конце 30-х годов, в 40-х «столицей», средоточием московской фонологической школы была кафедра русского языка Московского городского педагогического института. На ней работали Р. И. Аванесов (заведующий кафедрой и ее создатель), В. Н. Сидоров,

А. М. Сухотин, А. А. Реформат- ' ский, П. С. Кузнецов, И. С. Ильин- ^ ская, Г. О. Винокур, А. И. За- ■ рецкий, А. Б. Шапиро — все они ", были исследователями русской ли- ' тературной фонетики, у всех свой вклад в теорию фонем.

Р. И. Аванесов начинал свою работу в Московской диалектологической комиссии, в 20—30-е го- - ды, когда ею руководил Д. Н. . Ушаков. Изучение русского литературного языка параллельно с изучением русских диалектов, на фоне диалектов стало одной из важных особенностей научной работы Р. И. Аванесова. При этом с самого начала безоговорочно соблюдалось основное требование: закономерности одной системы не переносить в другую. Диалектный материал используется не для того, чтобы «дополнять» и «домысливать» факты литературного произношения (тем их искажая), а для выявления отличий, внутренних особенностей каждой системы.

На работах Р. И. Аванесова по современной литературной фонетике лежит отсвет его исторических исследований. В дободуэнов- ское время историческое изучение языка было подчеркнуто несистемным. Исследователь брал какой-либо факт языка и изучал его изолированно на протяжении нескольких эпох без учета того, какие другие факты в каждую эпоху были современны изучаемому явлению, как они влияли на него и как его системно определяли.. И. А. Бодуэн де Куртенэ первый показал, что историческое изучение должно строиться на основе синхронного: надо изучить данный,: языковой факт в системе, в соотнршении с другими фактами' той же эпохи; затем этот синхронный срез сопоставляется с дру*~ гим, последующим срезом (или предыдущим; именно Р. И. Ава-: несову принадлежит идея Строить в некоторых случаях исследование в глубь истории: часто последующие эпохи раскрывают потенции предыдущих). Блестящий образец такого исследования — работа Р. И. Аванесова о судьбе [и — ыі в истории русского языка. В древнерусском языке определенной эпохи они были разными фонемами, так как встречались в одной позиции. Затем позиционное распределение изменилось; [и — ыі стали позиционно взаимоисключены. На фоне предыдущей эпохи становится особенно ясной значительность происшедших перемен, рельефно определяется фонологический смысл вновь сложившихся соотношений.

Изучение современной произносительной системы на фоне предшествующих систем позволяет точнее определить характер соотношений и-взаимосвязей, присущих единицам этой современной системы. Например, состояние «ассимилятивной мягкости» согласных в современном языке может представляться просто хаотическим. Есть люди, которые говорят ра[зѴ]е, ра[з'ъ']ит\ есть люди, которые говорят ра[з’в’]е, ра[зъ']ит\ есть люди, которые говорят ра[зв’]е, ра[зв']ит. Как характеризовать состояние современной системы? Какие факты отсечь как несущественные, какие выделить как определяющие? Считать ли, ориентируясь на произношение ра[з’в’іе — ра[зв'\ит, что возникло различение твердых — мягких согласных там, где раньше его не. было? Или, напротив, считать такое произношение переходным к другому: ра[зъ']е — ра[зв']иту т. е. всегда с твердым зубным перед мягким губным? В последнем случае позиционная слабость не изменилась. Р. И. Аванесов дает эту последнюю трактовку. Основание — то, что в истории русского языка последних столетий во многих русских диалектах (и в ряде других славянских языков) мягкие фонемы постепенно устраняются из системы. Этот исторический факт дает основание для определенной трактовки синхронно изучаемых фактов современности.

Дело не в том, действительно ли в данном случае бесспорен этот вывод, важно подчеркнуть новизну и перспективность научного метода. Наступило время, когда история языка, понимаемая как история движущейся системы, стала обогащать синхронную теорию современной русской литературной фонетики.

В 1945 году вышел «Очерк грамматики русского литературного языка» Р. И. Аванесова и В. Н. Сидорова. Здесь дано классически ясное, предельно лаконичное изложение взглядов московской фонологической школы. В основу положен один принцип: все позиционно чередующиеся звуки являются вариантами одной фонемы. Московская фонологическая школа строила именно парадигматическую фонологию — все выводы делались для единиц, которые сменяют друг друга в силу различия позиций.

Приняв это основное положение, необходимо допустить, что одна и та же фонема может выражаться совершенно различными звуками и что один звук может выражать разные фонемы. Критерием для объединения звуков в фонемы может служить только их позиционная сменяемость, а эту сменяемость можно обнаружить лишь путем сопоставления морфем. Отсюда «морфологизм» москов- ской школы: она настаивает на том, что в чисто фонетических целях надо звуки рассматривать в морфемах. И это — «не измена фонетике, а преданное служение ей».

622. Фонологи московской школы опираются на традиции раннего Бодуэна де Куртенэ (в первую очередь на две работы 1881 года, о которых говорилось выше) и на учение о фонеме Н. Ф. Яковлева.

Один из основателей московской фонологической школы А. М. Сухотин работал вместе с Н. Ф. Яковлевым, участвовал в разработке алфавитов для народов Советского Союза. Он был связующим звеном между группой Яковлева и московской фонологической школой. Участие его в разработке фонемной теории «московской» интерпретации очень значительно. Человек исключительно широких лингвистических интересов, увлекающийся, живой, работавший сразу над множеством проблем, А. М. Сухотин был едва ли не в первую очередь фонологом. Наблюдения над русским произношением, разбросанные в его трудах, все освещены одной фонологической теорией — той, которую он сам помогал строить.

623. Говоря о связях московской фонологической школы с яковлевской группой, надо подчеркнуть, что «москвичами» был сделан очень большой шаг вперед: появилось учение о нейтрализации фонем. Ее разработка — результат общего научного творчества московских фонологов; особо надо отметить создание В. Н. Сидоровым теории гиперфонем. Теория эта не нашла целостного отражения в какой-либо статье В. Н. Сидорова, она существует в устной традиции московской школы, и отражениями этой теории полны статьи фонологов уже не одного поколения.

В. Н. Сидоров начинал свою работу в той же Московской диалектологической комиссии, у Д. Н. Ушакова и Н. Н. Дурново. Системы фонетических нейтрализаций в русских говорах многообразны; для описания фонетических систем диалектов и литературного языка необходима общая теория нейтрализации. Она нашла свое отражение в уже упоминавшемся «Очерке»; однако там изложение ее нельзя считать совершенно полным. Учение о гиперфонеме, сердцевина теории нейтрализации в ее московском варианте, не раскрыто полностью в этой книге.

Фонема в «московской» трактовке — это ряд позиционно чередующихся звуков, которые могут не иметь никаких общих фонетических признаков, они объединены только своим позиционным поведением. Между собой фонемы тоже могут объединяться в группы, и тоже по своему позиционному поведению, а не по акустическому сходству.

Фонемы нейтрализуются — в какой-то позиции разные фонемы выражены одним и тем же звуком. Фонемы объединяются именно тем, что они нейтрализуются; нейтрализованные фонемы образуют гиперфонему. В русском языке, например, фонемы составляют гиперфонему, образуют другую гипер-

фонему, —еще особую и т. д. Теория гиперфонем, как видно, противоположна теории архифонем у пражцев; эта противоположность концентрирует в себе контрастность обеих школ.

В. Н. Сидоров

Родство фонем, объединенных в гиперфонему, может отражаться в сознании говорящих, они могут в позиции нейтрализации «слышать» Іо] или [а], колебаться между [о— аі, слышать промежуточный звук (хотя бы это и был очевидный [а]). Это отражение в сознании говорящих может быть причудливо искаженным, поэтому изучать надо языковую реальность, а не ее отражение.

Психологизм у «москвичей» был полностью удален из фонологии.

Характерна такая черта парадигматических фонемных теорий: они строятся для одного языка. Чередование в разных языках очень различно, в принципе любой звук может чередоваться с любым. Установить эти чередования (именно как позиционные) можно лишь при глубоком, всестороннем знании языка, когда на счету все лексические единицы языка, все грамматические формы. Упустив хотя бы одну из них, мы можем исказить характеристику па- радигмо-фонем. Ведь позиционные чередования отграничиваются от непозиционных только одним качеством: они охватывают все слова. Следовательно, фонолог, определяя отношения как позиционные, должен быть уверен, что он учел все слова (определенной подсистемы, т. е. либо нередкие, либо редкие).

628. Московская школа впервые отвергла утвердившийся было среди фонологов взгляд, что для построения фонемной модели языка достаточно небольшого количества фактов; считалось, что фонемные противопоставления строятся на небольшом количестве различительных признаков, а их можно-де установить по очень ограниченному набору языковых единиц. Углубленное изучение фонетической парадигматики как системы позиционных отношений толкало к отказу от такого ограничения материала и от такой ограниченности взглядов. Не случайно, что все основатели московской фонологической школы были русисты, т. е. специалисты в области детально изученного языка (в исследование которого они сами внесли немало нового).

Синтагматическую теорию легче строить с самого начала как сопоставительную, беря из многих языков ограниченные совокупности соотнесенных единиц. Синтагматические отношения менее капризны/ более однотипны от языка к языку. Поэтому многие основополагающие теоретические работы по синтагма-, тической фонологии строятся как просмотр фактов многих языков (например, «Основы фонологии» Н. С. Трубецкого, «Руководство по' фонетике» Г. Хоккета, «Фонемика»

А. А. Реформатский

К. Пайка). Напротив, парадигматические декларации фонологов обычно обретают форму описания одного языка (например, работы Н. Ф. Яковлева, московских фонологов).

Характерно, что Бодуэн де Куртенэ в 1881 году, создавая основы фонемной парадигматики, демонстрировал их в описании русского языка. В 1895 году, перейдя к формулировке фонемной син-, тагматики, он пишет «РгбЬи teorji alternacyj fonetycznych», построенную на обозрении нескольких языков.

«Русистский» уклон, свойственный всем основателям московч ской фонологической школы, с одной стороны, помогал ДЄЙСТВИ-; тельно глубоко и всесторонне осветить парадигматические отношения в языке. Именно труды московской школы позволили впер-;і вые преодолеть теоретический разрыв между изучением сегмент-;] ных и суперсегментных фонетических средств. Пражская школі| сделала очень много для изучения суперсегментных фонетических;; отношений, но их описание в трудах Трубецкого и его единомыш-j! ленников находилось в противоречии с описанием сегментных еди~ ниц. Фонологическое изучение А. А. Реформатским разграничив тельных единиц, П. С. Кузнецовым - ударения и интонации^ создает единую фонологическую теорию и для сегментных, ЙІ для суперсегментных единиц.

С другой стороны, сосредоточенность всех «москвичей» нЦ изучении материала русского языка вызывала обособленности этой школы; специалисты по германским, или романским, или угро-финским, или тюркским языкам, за редкими исключениями; оставались чужды фонологическим исканиям, которые строились ^ целиком на постороннем для них фактическом материале. Это тя- / жело отразилось на судьбах московской фонологической школЬП ее борьба с марристской «фонологией», с вульгаризацией теорий

фонем не была поддержана (в 40-е годы) фонетистами других специальностей.

624. Надо, однако, подчеркнуть, что «москвичи», будучи в первую очередь русистами, на материале русского языка ставили и решали общие проблемы фонологии. В этом отношении очень показательна деятельность А. А. Реформатского.

Свою языковедческую работу он начал книгой «Техническая редакция книги» (1933). Как ни парадоксально, но это именно так: практический учебник по технической редактуре книги был в то же время глубокой работой по теории знаковых систем. Эта работа предвосхитила некоторые идеи теории информации. В книге выдвигалась теория «избыточной и достаточной защиты».

Понятие избыточной защиты ввел в теорию шахматной игры шахматист А. И. Нимцович. «...Если на какую-нибудь фигуру, пешку, или вообще на какой-нибудь пункт (квадрат доски) направлено два нападения, нам необходимы две защиты (двумя пешками, пешкой и фигурой или двумя фигурами),—такая защита будет достаточной; если при тех же двух нападениях наш пункт защищен один раз (одной пешкой или одной фигурой), это будет защита недостаточная; если он защищен трижды (фигурами или пешками), это будет избыточная защита».

Эта избыточная защита была переосмыслена А. А. Реформатским применительно к печатному и устному тексту; она implicite содержала идею избыточной информации. В других работах того же исследователя, посвященных полиграфической технике, уже прямо обсуждался вопрос о необходимых и достаточных показателях при реализации знаковых системных единиц.

Н^нига «Введение в языкознание» А. А. Реформатского посвящена общим вопросам языковой теории, но в ней дается, именно для решения этих общих вопросов, глубокое описание русской фонологической системы.

Статьи А. А. Реформатского, посвященные орфоэпии 4іения, казалось бы, должны быть целиком техничны и «практичны», но в них особенности певческой речи используются тоже для постановки и решения общефонологических задач.

Так всюду сочетается изучение конкретных особенностей русского языка с решением общетеоретических проблем фонологии.

Для всех работ А. А. Реформатского особенно характерно стремление прочно связать фонологическое отвлечение с фонетической конкретностью; делается это на основе теории московской фонологической школы.

Почти все основатели московской фонологической школы были учениками Д. Н. Ушакова — исследователя, не только умевшего глубоко анализировать факты языка, но и преданно любившего язык. У всех московских фонологов сохраняется это пристрастное внимание к языку и его практическим нуждам. Они много сделали для изучения современной русской орфоэпии, в частности театральной орфоэпии (Р. И. Аванесов, А.А. Реформатский, В. Н. Сидоров и И. G. Ильинская, Г. О. Винокур), и теории русской орфографии.

625. Взгляды московской школы складывались, конечно, постепенно. Например, вывод о невозможности классифицировать парадигматические фонемы по акустико-артикуляционным рубрикам, поскольку они «внутри себя» не едины акустически и артику- ляционно, появился сравнительно поздно. Этот шаг был особенно труден, так как представление о том, что классификация фонем должна строиться на реальных физических признаках, было общепризнанным и имело за собой давнюю и никем не поколебленную традицию.

Трудности создания теории московской фонологической школы были в первую очередь трудностями размежевания синтагматики и парадигматики. Поскольку «москвичи» сосредоточили свое внимание на парадигматике, постольку они должны были освободить свою теорию от всяких «загрязнений» синтагматическими примесями. Работы разных деятелей этой школы представляют как бы разные ступени такого размежевания.

626. Развитие московской фонологической школы протекало в трудных условиях. И причина не только в тематической уединенности этой школы, как сказано выше. На вульгаризованной форме щербианской фонологии было воспитано немало фонетистов, они привыкли фонологию сводить к фонетике; настоящая фонология требовала ломки этих устоявшихся, патриархальных взглядов; самый отказ от привычной «фонологии без фонологии» казался покушением на авторитеты и незыблемые основы.

Московской школе предъявили тяжкие обвинения. Многие фонетисты были обескуражены тем, что в одну фонему объединяются звуки, не имеющие никакой конкретной общности. Это представлялось «отрывом» фонологии от фонетики, забвением звуковой материи языка, отсюда следовал вывод об идеалистической сущности московской фонологической теории.

Удивляло и беспокоило, что в некоторых случаях, по теории «москвичей», нельзя определить фонему в слабой позиции. Например, в слове вдруг последняя фонема —(~) , т. е. , в слове собака первая гласная фонема — (~) , т. е. .

Московских фонологов всерьез обвинили... в агностицизме: они-де говорят о непознаваемости фонемы.

Эти обвинения — свидетельство философской беспечности их авторов. (В то время вульгаризации марксистской философии были достаточно распространены.) Фонема лишена акустического единства у «москвичей», но это ряд конкретных, материально определенных звуков, они позиционно чередуются, и чередование устанавливается всегда в позициях, материально строго определенных. Вряд ли стоят опровержения другие «философские» обвинения.

Однако в 30—40-х годах, при господстве аракчеевского режима марристов в языкознании, они были тяжелы. И выдвигали их главари марризма. Взгляды московской фонологической школы, далекие от какой-либо спекуляции на ходовой «социологизованной» терминологии, были ненавистны марристам. Напротив, вуль- гаризованную форму фонологической теории Щербы марристы признали приемлемой; при этом подчеркивали, будто бы Щерба отказался от психологизма в фонологии... под влиянием Н. Я-Марра, что было уже прямой ложью. Н. Я- Марр очень любил слово «фонема», часто его употреблял, но был крайне беспомощным фонетистом. Никакого влияния ни Марр, ни марристы на Л. В. Щер- бу, конечно, не оказали и не могли оказать. Привлечение Щербы в качестве союзника было тактическим шагом марристов, направленным против «крайностей» московской школы. (К сожалению, некоторые ученики Щербы пошли очень далеко навстречу марристам.)

627. Все это осложняло работу московских фонологов, но не могло, конечно, повлиять на формирование теории. Однако случилось так, что московская школа была единственной изучающей парадигматику звуковых единиц. Все остальные — пражская, ленинградская, копенгагенская, американская — сосредоточили внимание на синтагматике. Это создавало изоляцию московской и в то же время будило творческую мысль, заставляло искать причины теоретических расхождений и найти пути синтеза разных научных мнений.

Положение изоляции толкало к изучению причин расхождений с другими школами. Оно обязывало дать обоснованную критику взглядов других фонетических школ, пражской и американской в первую очередь, как наиболее результативных в области фонетики. Такой критический анализ был сделан в статьях А. А. Реформатского. Но критический анализ других школ не снимал всех разногласий; следовало повернуть критику против собственных взглядов — процесс, всегда мучительный, если его надо вести в глубь теории.

В той или иной форме московские фонологи попытались в 50-х годах синтезировать свои взгляды с тем, что было ценного у фонологов других школ. Иначе говоря, синтезировать парадигматическую и синтагматическую фонологию. Так или иначе в парадигматические построения московских фонологов вводится понятие единицы, которая эквивалентна пражской фонеме, т. е. единице синтагматической.

В наиболее резкой форме это сделано в книге Р. И. Аванесова «Фонетика современного русского литературного языка». Щерби- анцами работа была воспринята как поиски компромисса между московской и ленинградской школами. Объективный смысл работы (независимо от комментариев автора) иной: ленинградская школа, с ее подменой фонологических проблем фонетической фактографией, целиком принадлежит прошлому; синтез возможен между подлинно фонологическими школами. Р. И. Аванесов, вводя понятие «фонемный ряд», стремился сохранить достижения московской школы; термин же «фонема» теперь означал единицу синтагматическую. Глубоко было понято соотношение между этими «проектируемыми» единицами: «Можно было бы высказать предположение о том, что фонетика [304] и фонология так же относятся друг к другу, как морфология и синтаксис в составе грамматики. Однако это предположение не будет вполне правильным, так как морфология и синтаксис имеют разные объекты... в то время как фонетика и фонология имеют в качестве своего основного объекта одно и то же: кратчайшие единицы языка».

Здесь, хотя и в отрицательной форме, поставлен вопрос о соотношении синтагматических («синтаксических») и парадигматических («морфологических») единиц в фонетике.

Синтез, данный в работе Р. И. Аванесова, — большое теоретическое достижение; все же его нельзя признать окончательно решающим проблему. Введение понятия «фонемный ряд» не гарантирует полного сохранения всех достижений московской школы: поскольку совокупность позиционно взаимоисключенных звуков оценивается как ряд, теряется понимание их как единства, и притом не менее прочного, монолитного, целостного, чем любая синтагматическая единица. Сами отношения между этими единицами— фонемой (в новом понимании) и фонемным рядом — оказались не вполне выясненными.

Одновременно с Р. И. Аванесовым появились работы П. С. Кузнецова, в которых предлагалось вместе с понятием фонемы (в московской парадигматической трактовке) ввести понятие звука языка — и это была попытка синтеза двух фонологий. Однако в этом построении, напротив, обиженной оказалась синтагматическая единица: ее фонологические качества остались нераскрытыми. ,

Работа по синтезу двух фонологических аспектов — синтагматического и парадигматического,—конечно, будет продолжаться.. Пока сделаны еще первые шаги в этом направлении. *

628. Близок к московской школе по своим фонологическим^ взглядам был Н. В. Кашманов. Осталась пока что не изданной erq| замечательная работа «Экстранормальная фонетика». Она посвяті щепа тем разделам фонетики, которые обычно остаются вне вни*| мания язьікоеєдов: фонетике эмоциональной речи, заимствован-^ ных слов, фонетике междометий и табуированных слов, детскому* произношению, сценической речи, звукоподражанию и т. д. Ра- бота построена на материале разных языков, но преобладают факты русского языка. Н. В. Юшманов, специалист по редким,

экзотическим (для нас) языкам, и в русском языке нашел экзотические, отъединенные участки и их изучил.

П. С. Кузнецов

634. В 30-х годах снова встал вопрос об усовершенствовании русской орфографии. Неоправданная урезанность реформы 1917—

1918 годов была очевидна для многих филологов и педагогов. В дискуссии выступали представители разных взглядов; новым было то, что фонетический принцип никто из серьезных ученых не защищал.

Нерациональность его стала очевидной именно в свете фонологической теории. Впервые были сделаны предложения по улучшению русского письма на основании пражского фонологического учения (статьи Н. Н. Дурново, С. О.

Карцевского). В это же время были сформулированы, последовательно и точно, задачи усовершенствования русского письма на основе парадигматической фонологии (работы Р. И. Аванесова и В. Н. Сидорова, А. А. Реформатского). Н. Ф. Яковлев, не выдвигая конкретных предложений по усовершенствованию русского письма, именно в это время выступил с важными статьями, раскрывающими достоинства орфографии, построенной на основе парадигматической фонологии.

Этими учеными был намечен верный план улучшения русской орфографии. Их работы показали, как плодотворно могут быть применены общие фонологические идеи к решению вопросов практики. Наиболее полное и глубокое фонологическое освещение вопросы орфографии получили в работе И. С. Ильинской и В. Н. Сидорова «Современное русское правописание» (1952).

Глубокую оценку русского письма с точки зрения пражской фонологической школы дал Н. Н. Дурново (эта была одна из его последних работ; в конце 30-х годов он погиб).

Практического результата дискуссия 30-х годов не дала, но в этом нет вины языковедов.

635. В XX веке потребности общественной жизни полнее, чем раньше, требуют вмешательства фонетики в разные области культуры. Возникают сложные формы сотрудничества языковедов со специалистами в других областях.

Замечательная книга С. М. Волконского «Выразительное слово», полная метких и свежих наблюдений над произношением, оказала сильнейшее воздействие на театральную речь; достаточно

сказать, что учение К. С. Станиславского о сценической речи в очень значительной степени идет от книги Волконского. Несмотря на налет дилетантизма, книга Волконского должна считаться очень значительным вкладом в фонетическую литературу.

Изучению фонетики стиха много внимания уделяли и стиховеды. Подъем в фонетическом изучении стиха начался работами А. Белого; много было сделано Л. П. Якубинским, Е. Д. Поливановым, С. И. Бернштейном (языковеды), Ю. Н. Тыняновым,

Б. М. Эйхенбаумом, Р. О. Якобсоном, Б. В. Томашевским (литературоведы-формалисты»).

Выдающимся достижением в языкознании и психологии были работы Н. И. Жинкина, посвященные механизмам речи.

Союз фонетистов со специалистами в других областях налаживался (и налаживается) не без труда. Инженеры, например, решили определить спектрограммы звуков разных языков. Пока дело касалось английских звуков, все было хорошо: всем известно, что написание и произношение английских слов не совпадают. Но авторитетным специалистам в области техники и в голову не приходило, что русская орфография и русское произношение — тоже разные вещи. Обвинять их не в чем: в школе русскую фонетику не изучают и нефилологам просто неоткуда узнать, более того, нет никаких стимулов заподозрить, что русское письмо нефонетично.

И они стали устанавливать спектрограммы... «звуков» я, ю, е (и отдельно ^)! При этом «звук» я они спектрографически определяли, без различия, и в слове земля, и слове змея. В ответ на заме- . чание, что нет звука я и что в словах земля и змея буква я передает не одно и то же, специалисты по технике бросились спорить: «Эти сложные звуки (т. е. ю, я, е—М. /7.) нами принимались не за два, а за один, что единственно правильно, поскольку такой сложный звук отличается от обычного гласного по формантному составу лишь тем, что в процессе произношения частотный интервал между первой и второй формантами непрерывно меняется — от первого стационарного состояния, соответствующего примерно обычному и,— до второго стационарного состояния, соответствующего звукам у, а или э, причем этот переходный процесс занимает большую часть времени звучания такого звука. Вследствие этого восприятие такого звука происходит как единое новое (?) явление, а не «сумма» восприятий j и второго звука; здесь нельзя указать границы перехода восприятия одного звука в другой» [305]. Если так рассуждать, то и какие-нибудь сочетания [мої, [наI тоже надо считать целост- ными,звуками — на тех же основаниях!

Но были и очень дельные работы по русской фонетике, выполненные квалифицированными специалистами по акустике. В первую очередь это относится к работам Л. А. Варшавского и

И. М. Литвак, которые в полной мере учитывали фонетическую, языковую специфику материала, и это обеспечило успех.

Исключительно содержательны работы по физиологической акустике на материале русской речи Л. А. Чистозич. Фонетическими и неврофизиологическими одновременно являются некоторые глубокие исследования А. Р. Лурия.

Языку как второй сигнальной системе много внимания уделяет павловская школа в физиологии. Были попытки использовать достижения этой школы для исследования русской фонетики, но успехи пока незначительны [306].

Общий вывод очевиден: при изучении фонетической системы необходим союз фонетистов со специалистами в других областях знания; разъединение усилий не приводит к добру.

В общей работе участвовали и поэты. Конечно, это удивительно: поэты, которые часто интуитивно очень глубоко чувствуют звуковую стихию речи, обычно далеки от ее сознательно научного исследования. Человека, который умело, ярко пользуется языком, говоруна, златоуста, нельзя считать только за эту способность языковедом, так и поэт, блестяще инструментующий свой стих, не фонетист. Общий подъем фонетики в 20 е годы принес удивительное исключение: поэт-конструктивист А. Н. Чичерин именно в своих произведениях сделал многое и для научной фонетики. Его стихи и проза — это капризная, творчески непоследовательная, но часто удивительно тонкая и смелая фонетическая транскрипция. В ней отразилась наиболее разговорная форма литературной речи — тот беглый, непринужденно-небрежный стиль, который особенно трудно заметить и фонетически определить. А. Н. Чичерин, например, записывает: «Рзьвирнулс канечнсьтью,— кык йилдыікьньт па НЁПУМ (ВыпадуШмйти...)». Гласные не обозначены там, где они в разговорном стиле превращены в простую прослойку меж согласными: рзьвирнулс читается, конечно, так же, как развернулся (с последним глухим гласным). Очень тонко отмечено, что в эмоционально напряженной речи гласные растянуты и при этом становится заметно, что [о] перед [мі имеет энергично лабиализованный исход: па НЁ\\УМ.

Еще примеры: «Жаврнки, курганы д сталбы...» Действительно, достаточно у [д] перед [с| сохранить звонкость, чтобы этот [ді стал восприниматься как слог, т. е. как да.

Особо отмечаются в стихах Чичерина звуки [тѴ], [дЧТ], [ж’] (см. снимок на стр. 313). Они берутся в рамку, потому что

«значат комплексный звук московского произношения». Перед текстом стихов напечатано крупно:

ЧИТАЙТЕ ВСЛУХ МОСКОВСКИМ ГОВОРОМ.

Ни один исследователь современной беглой, разговорной стилистической разновидности русского литературного языка не пройдет мимо удивительно метких, творчески смелых записей А. Н. Чичерина.

6Ю. В наше время стало шире проводиться экспериментальнофонетическое изучение языка. Русской фонетикой занимались лаборатория при Ленинградском университете (руководитель М. И. Матусевич, а затем Л. Р. Зиндер), лаборатория при Московском университете (в 50-е годы руководитель А. А. Реформатский; позже в этой лаборатории интересные исследования проводились Л. В. Златоустовой), лаборатория при Казанском университете (здесь были выполнены работы Л. В. Златоустовой), лаборатория при Киевском университете (здесь провела свои исследования Л. Г. Скалозуб). Русская фонетика освещается в некоторых работах, выполненных лабораторией при МГПИИЯ (руководитель В. А. Артемов; работы на материале русского языка направлялись С. И. Бернштейном, П. С. Кузнецовым и др.).

Следует отметить работу фонетической лаборатории при Институте русского языка (руководитель С. С. Высотский) — здесь проведены очень значительные работы по изучению русской фонетики, диалектной и литературной, по усовершенствованию методики этого изучения, по проверке данных, полученных другими лабораториями.

После нескольких лет спада в общей работе по исследованию русской фонетики теперь снова начался несомненный подъем. Немало появляется содержательных фонетических работ по русистике. Правда, в них больше новых слов и словечек, чем новых идей и фактов, но есть несомненное стремление добыть эти факты и идеи. Очевидно, ближайшее десятилетие будет плодотворным для фонетической теории русского языка.

<< | >>
Источник: М.В.ПАНОВ. РУССКАЯ КІНЕТИКА. «ПРОСВЕЩЕНИЕ» МОСКВА-1967. 1967

Еще по теме ИЗ ИСТОРИИ ИЗУЧЕНИЯ РУССКОЙ ФОНЕТИКИ:

  1. ГЛАВА 2. «РУССКИЙ ПРОВИНЦИАЛЬНЫЙ НЕКРОПОЛЬ»: ИСТОРИЯ, МЕТОДИКА И ПРОБЛЕМЫ СОЗДАНИЯ. НАЧАЛО РАБОТЫ ПО ОПИСАНИЮ ЗАГРАНИЧНЫХ КЛАДБИЩ
  2. 173. КАК ЖЕ ЭТО СЛУЧИЛОСЬ? (Заключительное слово о русском национальном правописании)
  3. О ПРЕПОДАВАНИИ ГРАММАТИКИ РУССКОГО ЯЗЫКА В СРЕДНЕЙ ШКОЛЕ lt;ф
  4. Б. А. ЛАРИН И РУССКАЯ ДИАЛЕКТОЛОГИЯ[43]
  5. К ИЗУЧЕНИЮ ОЛОНЕЦКИХ ДИАЛЕКТОВ[72]
  6. Труды А. А. Шахматова по русскому языку
  7. ЧАСТЬ II: ТЕОРИЯ И МЕТОДИКА ОБУЧЕНИЯ РУССКОМУ ЯЗЫКУ КАК ИНОСТРАННОМУ
  8. Модуль 1. «Фонетика. Фонология»
  9. ИЗУЧЕНИЕ ЯЗЫКА ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В СОВЕТСКУЮ ЭПОХУ
  10. О ЗАДАЧАХ ИСТОРИИ ЯЗЫКА*
  11. ОБ ИЗУЧЕНИИ ЯЗЫКА ЛИТЕРАТУРНЫХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ [ПЕЧАТАЕТСЯ ВПЕРВЫЕ. НАПИСАНО В 1946 г.]
  12. ОРФОГРАФИЯ КАК ПРОБЛЕМА ИСТОРИИ ЯЗЫКА [ПЕЧАТАЕТСЯ ВПЕРВЫЕ. НАПИСАНО В 1945 г.]