<<
>>

Юридическая ошибка

В нормах о юридической ошибке, сформулированных М.Р.С., зеркально отобразились на практическом уровне как достоинства, так и недостатки общей теории виновности. Для уяснения данного тезиса обратимся прежде всего к трактовке релевантности error juris в тексте кодекса.

В строго легальном плане его составителями была воспринята традиционная максима ignorantia juris, оформленная на языке теории виновности в следующее положение в § 2.02(9) М.Р.С.:

«Ни знание, ни неосторожность, ни небрежность относительно того, образует ли поведение правонарушение либо относительно существования, значения или применения права, определяющего элементы правонарушения, не являются элементом такового правонарушения, если это не предусмотрено дефиницией правонарушения либо кодексом».

Таким образом, кодекс предусмотрел, что осведомлённость относительно существования или тонного значения некоей нормы уголовного права либо же пренебрежение известным риском относительно последних моментов, либо же неосознание данного риска не являются требуемыми к доказыванию в силу § 2.02(1) М.Р.С. элементами виновности, и, соответственно, их наличие либо же отсутствие нерелевантно для уголовного права. Исключение из общего правила было сделано лишь для случаев прямого указания закона на юридическую значимость неосведомлённости о наличии уголовноправового предписания либо неверного истолкования последнего.

Отражением максимы ignorantia juris в М.Р.С. также стали нормы, посвящённые такому основанию, исключающему противоправность поведения, как применение насилия. В § 3.09(1) М.Р.С. специально оговаривается, что ошибка в применении насилия, явившаяся следствием незнания либо же неправильного истолкования норм уголовного закона, исключает признание насилия правомерным.

Переходя к собственно институту юридической и фактической ошибок, составители кодекса в части, касающейся error juris, попали на более «зыбкую почву», следствием чего стал их менее строгий подход к максиме ignorantia juris.

Прежде всего, здесь необходимо отметить одно из несомненных достоинств кодекса, сводящееся к тому, что его авторы строго формально отделили юридическую ошибку в узком смысле этого слова (или, иными словами, ошибку относительно уголовного права, включающую, в свою очередь, собственно юридическую ошибку и незнание права) от ошибки относительно не-уголовного права, приравняв последнюю разновидность к релевантной фактической ошибке и устранив тем самым источник путаницы, существовавший на протяжении многих столетий.[510] Так, § 2.04(1) М.Р.С. было предусмотрено следующее:

«Незнание или ошибка относительно вопроса факта или права яВляется основанием защиты, если:

незнание или ошибка исключает цель, знание, веру, неосторожность либо небрежность, требуемые для установления материального элемента правонарушения; или

закон предусматривает, что психическое состояние, образованное таковым незнанием или ошибкой, образует основание защиты».

Обосновывая данную норму в части, касающейся ошибки относительно не-уголовного права, составители кодекса в комментарии к М.P C. указали следующее: «Должно отметить, что общий принцип, по которому незнание или ошибка в праве не извиняет, обычно в значительной мере преувеличивается; он неприменим, когда обстоятельства, сделанные материальными дефиницией правонарушения, включают легальный элемент. Так, например, он не имеет значения в краже, когда утверждение о праве представляется в качестве основания защиты, поскольку утверждение включает легальное суждение относительно права собственности. Оно является основание защиты постольку, поскольку знание о том, что собственность принадлежит кому-то ещё, является материальным элементом преступления, и такое знание может включать как вопрос права, так и вопрос факта. ... Вовлечённое право не является правом, определяющим правонарушение; это есть некая другая легальная норма, характеризующая сопутствующие обстоятельства, являющиеся ма-

"              797

термальными для правонарушения».

Обратившись после произведённого разграничения к юридической ошибке в узком смысле этого слова, авторы кодекса пошли в направлении создания определённых изъятий из общей максимы ignorantia juris. Сформулированы данные исключения в § 2.04(3) М.Р.С, были следующим образом:

«Мнение о том, что поведение юридически не образует правонарушения, является основанием защиты от основанного на таковом поведении обвинения за такое правонарушение, когда:

статут или иное законоположение, определяющие правонарушение, не известны действующему и не были опубликованы либо сделаны разумно доступными иным способом до начала осуществления вменяемого поведения; или

он действует, разумно основываясь на официальной формулировке закона, впоследствии признанной недействительной либо ошибочной, содержащейся в: (і) статуте или ином законоположении; (іі) судебном решении, мнении или приговоре; (ІІІ) административном приказе или дозволении; либо (iv) официальном истолковании публичным служащим или органом, наделённым законом ответственностью за истолкование, отправление либо применение закона, определяющего правонарушение».

Первое из приведённых изъятий, созданных кодексом, определённо являлось новым в плане доктринального признания правового значения за юридической ошибкой в данной ситуации, хотя, бесспорно, аналогичные случаи имели место в судебной практике и ранее.[511] При этом, как представляется, самоочевидность релевантности здесь error juris не требует какого-либо дополнительного теоретического анализа самого по себе.[512]

Особо следует остановиться лишь на втором исключении, представляющем в сущности релевантную юридическую ошибку, ВОЗНИКШУЮ вследствие неверной интерпретации закона одним из указанных в норме источников либо вследствие недопустимого содержания закона per se. В данном положении М.Р.С., как нетрудно увидеть, нашла своё разрешение противоречивость и непоследовательность судебной практики первой половины XX в. относительно релевантности юридической ошибки в ситуациях с поведением, яв- тяюшимся морально нейтральным вне аспекта его уголовной запрещённое™.

Последнее, что следует отметить в формально-юридическом анализе норм М.Р.С., так это предусмотренное составителями кодекса процессуальное ограничение возможностей чрезмерного при- бегания к ссылкам на релевантную error juris, выразившееся в перемещении § 2.04(4) М.Р.С. на обвиняемого бремени её доказывания в виде бремени убеждения посредством предоставления преобладающих доказательств.

Обращаясь к собственно теоретической оценке приведённых положений М.Р.С., можно сделать следующие выводы.

По своим внешним характеристикам в нормах кодекса в затронутом аспекте проявляется, бесспорно, тот самый дух компромисса, который присущ всему проекту М.Р.С. Своё выражение он нашёл, во-первых, в сохранении общей нерелевантное™ error juris с одновременным допущением противоположного подхода в ряде ограниченных ситуаций и, во-вторых, в перемещении на обвиняемого бремени доказывания релевантной юридической ошибки, не обоснованном, как отмечает Джордж П. Флетчер, никакими теоретическими, принципиальными соображениями, кроме практической выгоды в правовой реформе.[513] Оценивая этот компромиссный подход, допустимо сказать, что с позиций практики он сам по себе, несомненно, приемлем, представляя осторожное разрешение сложной проблемы уголовного права.

Однако практические доводы, взятые изолированно, не могут и не должны предопределять являющуюся всецело самостоятельной оценку уголовно-правовых положений с теоретической точки зрения. И в данном последнем отношении схема релевантности error juris, предложенная авторами М.Р.С. на базе теории виновности, является глубоко дефектной в своих исходных началах. Связано же это с тем, что в построении норм М.Р.С. о юридической ошибке составителями кодекса изначально был заложен внутренний конфликт между, с одной стороны, моральной упречностью как сущностью теории mens rea и основой к релевантности error juris одновременно и, с другой, психологическим подходом как сущностью теории виновности.

Раскрыть содержание данного конфликта можно, прибегнув к сопоставлению § 2.02(9) М.Р.С.

с § 2.04(3) М.Р.С.

Итак, с позиций теории виновности субъективным настроем индивида, образующим требуемые элементы виновности, охватывается широкий круг объективных явлений, разделяемых на поведение, его результат и сопутствующие обстоятельства. В схеме, выработанной М.Р.С., элементы виновности соотносятся только с ними, не отражая самой по себе моральной упречности, создающейся либо исходно имеющимся внутренним пониманием порицаемое™ совершаемого, либо приобретённым до момента действия представлением о предполагаемом к осуществлению деянии как порицаемом в силу запрещённости такого поступка уголовным законом. Иными словами, категория моральной упречности, как показано выше, была выведена составителями М.Р.С. из содержания предложенной ими теории виновности, в рамках которой для удовлетворения требования закона относительно элемента виновности достаточно наличия субъективного состояния психики, отсечённого от его моральной оценки. Таким образом, в сущности своей, «голое» психологическое представление об элементах виновности породило норму, сформулированную § 2.02(9) М.Р.С.

Базис же основания защиты вследствие юридической ошибки неразрывно спаян с моральной оценочностью: ею предопределялась общая нерелевантность error juris в более ранние времена, когда осознание характера совершаемого было неотделимо от осознания его аморальности и, как следствие, уголовной наказуемости; ею же предопределялась и в более поздние времена частичная релевантность error juris, основанная на допущении как достаточного обстоятельства для оправдания за отсутствием mens rea морально невиновного состояния ума, перевешивающего намеренность, неосторожность или небрежность в их строго психологическом понимании, не связанном с моральной упречностью.

Подходя, таким образом, к принципиальному моменту, можно сказать, что если теория желает быть истинной и воспринятой, то она должна быть прежде всего внутренне непротиворечивой и последовательной. Однако именно последнего и не достаёт теории виновности М.Р.С.: прибегнув к общему постулированию нерелевантности error juris ввиду несоотносимости лежащей в основе понятия юридической ошибки идеи моральной упречности с самим по себе совершением неправомерного поступка с требуемым элементом виновности в его строго психологическом понимании, составители кодекса одновременно подразумеваемо признали значение моральной упречности как одной из концептуальных характеристик субъективной составляющей преступления, допустив в ряде ситуаций релевантность error juris именно ввиду отсутствия моральной порицаемое™ настроя ума деятеля.[514] Теоретический конфликт очевиден: quod erat demonstrandum.

Изложенное не следует ни в коей мере рассматривать как отвержение положений о релевантных юридических ошибках в М.Р.С. в пользу более старых норм, поскольку это было бы, по меньшей мере, неразумно в свете противоречивости, неопределённое™ и теоретической спорности последних. Всё сказанное должно расценивать лишь как попытку доказать, что, будучи практически неуязвимой в психологическом аспекте, теория виновности, отказавшись от моральной упречности, едва ли не потеряла большего в теоретаче- ском плане на уровне и своих специальных вопросов, и своей стру^ туры в целом.

<< | >>
Источник: Есаков Г. А.. Mens rea в уголовном праве США: историю-правовое исследование / Предисловиедокт. юрид. наук. проф. О. Ф. Шишова. — СПб.:,2003. —553 с.. 2003

Еще по теме Юридическая ошибка:

  1. 3.13. Понятие ошибки и ее уголовно-правовое значение
  2. 3.6 Ошибка и ее виды
  3. § 8. Ошибка и ее значение
  4. Фактическая ошибка
  5. § 4. Юридическая и фактическая ошибки
  6. ОШИБКА
  7. 1.4. Специальная методология юридической психологии
  8. Добавление I:О некоторых распространенных логических ошибках
  9. 3. ОШИБКИ В ПРАВЕ
  10. § 2. Логика в юридической деятельности. Сущность юридической Логики
  11. § 2. Юридическая герменевтика на современном этапе развития российской юридической науки
  12. Юридическая ошибка
  13. Приложение II Юридическая ошибка в современном уголовном законодательстве[752]
  14. 7. Правотворческая техника и правотворческие ошибки
  15. Понятие и виды юридической ответственности
  16. ЮРИДИЧЕСКАЯ И ФАКТИЧЕСКАЯ ОШИБКА.
  17. Акт государственного управления, так же как и за­кон, — юридический акт, регулирующий общественные от­ношения, но он имеет силу лишь при соответствии закону.
  18. § 4. Специфика правил юридической техники при формировании структуры кодифицированных актов
- Административное право зарубежных стран - Гражданское право зарубежных стран - Европейское право - Жилищное право Р. Казахстан - Зарубежное конституционное право - Исламское право - История государства и права Германии - История государства и права зарубежных стран - История государства и права Р. Беларусь - История государства и права США - История политических и правовых учений - Криминалистика - Криминалистическая методика - Криминалистическая тактика - Криминалистическая техника - Криминальная сексология - Криминология - Международное право - Римское право - Сравнительное право - Сравнительное правоведение - Судебная медицина - Теория государства и права - Трудовое право зарубежных стран - Уголовное право зарубежных стран - Уголовный процесс зарубежных стран - Философия права - Юридическая конфликтология - Юридическая логика - Юридическая психология - Юридическая техника - Юридическая этика -