<<
>>

Дж. Гринберг КВАНТИТАТИВНЫЙ ПОДХОД К МОРФОЛОГИЧЕСКОЙ типологии языков[56]

Один из шагов, которые должна предпринять любая наука, если она хочет ясно осмыслить потенциальные возможности своего научного метода, заключается в том, чтобы, не ограничиваясь простым описанием изучаемых объектов, перейти к их сравнению и классификации.

На то, что лингвистика сделала такой шаг, указывает само су­ществование так называемого «сравнительного языко­знания», особой отрасли науки, которая к тому же зани­мает почетное место среди наук, изучающих человека. Однако сравнительно-исторический метод представляет собой лишь один из двух основных методов, при помощи которых можно сравнивать языки. Второй метод (его можно было бы назвать типологическим) является предме­том рассмотрения настоящей статьи. Судьба его была не столь гладкой, как судьба историко-генетического ме­тода, являющегося неотъемлемой принадлежностью срав­нительного языкознания. Важно по возможности более отчетливо дифференцировать различия, существующие между этими двумя методами. Каждый из них вполне пра­вомерен в своей собственной сфере, но смешение указанных методов, например в тех случаях, когда типологические критерии используются для установления родственных связей, принесло много вреда в прошлом.

Историко-генетический метод классифицирует языки по «семьям», которые имеют общее историческое происхож­дение. Известным примером является развитие современ­ных форм романских языков —французского, испанско­го, португальского, итальянского, румынского и других— из первоначально единой латыни в результате изменений одной и той же речевой формы в различных ареалах. Если бы подобное расхождение языков не было таким отдален­ным во времени, что исчезли все его следы, сравнение могло бы вскрыть характерные черты сходства между языками, имеющими общее происхождение. При этом наиболее существенным для подобных сравнений являет­ся сходство между отдельными формами языков как в их звучании, так и в их значении. Например, англ. nose и нем. Nase имеют сходные звуки и фактически тождествен­ные значения — «нос»; англ. hound «охотничья собака», «гончая» и нем. Hund «собака» сходны по звучанию и близ­ки, хотя и не совпадают полностью, по значению. В любом языке есть тысячи форм, обладающих как звучанием, так и значением, связь между которыми не мотивирована; В принципе любое звучание может передавать любое значение. Поэтому, если в каких-либо двух языках зна­чительное число таких единиц совпадает— как, например, в немецком и английском — и если (эта проблема здесь не рассматривается) случаи сходства нельзя объяснить заимствованием, мы по необходимости приходим к выводу об общем историческом происхождении этих языков. По* добные генетические классификации не являются услов­ными, поскольку они не допускают установления других критериев, могущих привести к иным результатам. Это объясняется тем, что подобные классификации отражают исторические события, которые либо действительно имели место, либо нет. Либо немцы и англичане говорят на языке, полученном в наследство от первоначально единого прото* германского речевого коллектива, либо нет. Использова­ние таких терминов, как «семья», «родственный» и «гене­тический», сближает эту классификацию с биологической классификацией. С генетическими гипотезами в языке дело обстоит также, как в биологии, где мы относим виды к одному и тому же роду или к подразделению более высо­кого порядка, поскольку их сходство таково, что наводит на мысль об их общем происхождении.

Можно, однако, сравнивать и языки, генетическую близость которых нельзя продемонстрировать либо в от­ношении звуковых, либо в отношении семантических яв­лений. Приводимые ниже два примера послужат иллюстра­цией такой возможности и в то же время покажут, что при подобном сравнении возникает ряд научных проблем, имеющих полное право на существование. Во всех языках должны быть средства для выражения сравнения—того, скажем, факта, что один предмет больше, чем другой. Если мы сопоставим все языки мира в этом отношении, мы обна­ружим, что число таких приемов ограниченно — особая словоизменительная форма прилагательного (англ. greater «больше» [ср. great «большой».— Перев.]), использование предлога со значением «от» (семитские языки), использо­вание глагола, означающего «превосходит, превышает» (широко распространено в Африке),— и что некоторые из них встречаются чаще других и имеют вполне определенные границы распространения, не совпадающие с генетически­ми границами. Все эти факты, несомненно, представляют научный интерес и требуют объяснения. Пример, кото­рый мы привели выше,— факт семантический. В области фонетических моделей, безусловно, заслуживает внима­ния независимое становление системы из пяти гласных с двумя ступенями долготы — а, а-; е, є-; і, і1; о, o'; u, u1 — в классической латыни, в языке хауса (Зап. Африка), в йокутс (=Yokuts) —индейском языке Калифорнии и, несомненно, также в других языках. Именно подобные явления изу­чали Трубецкой и другие, пытаясь определить, какие ти­пы систем гласных и согласных возможны, сколь часто они встречаются и какова область их распространения.

Если сравнение языков в генетическом плане позволя­ет нам установить классы языков, то есть языковые семьи в общепринятом смысле, то разве типологическая клас­сификация не дает такой возможности? Конечно, дает, но в отличие от генеалогической классификации у нее нет конкретных связей с историей, и она условна, то есть в зависимости от выбранного критерия или совокупности критериев она приводит к различным результатам.

В этом отношении она похожа на классификацию по расам, основанную на ряде условно выбранных призна­ков. Если, например, мы выберем такой чисто фонетичес­кий критерий, как наличие или отсутствие округления губ, в качестве признака, различающего пары гласных фонем, языки мира распадутся на две группы: на языки, в кото­рых данный принцип противопоставления используется, и языки, в которых он не используется. Английский и итальянский языки, не использующие лабиализации, по­падут в один класс А с бесчисленными другими языками, а французский и немецкий вместе с меньшим числом язы­ков из различных частей света попадут в класс Б. Если будет выбран какой-либо иной типологический признак, скажем, позиция зависимого родительного падежа по от­ношению к существительному, опять возникнут два клас­са языков, но они не совпадут с теми, которые были получены на основе критерия противопоставления лабиа­лизованных и нелабиализованных гласных. Приняв во вни­мание оба фактора, можно получить четыре класса. Неко­торые признаки позволят выделить более чем два класса. Если классифицировать языки семантически на основе имеющихся в них систем числительных, мы получим не­сколько классов языков: языки с двоичными, пятеричными, десятичными, двенадцатеричными и, без сомнения, также другими системами. Короче говоря, в отличие от генеалоги­ческой классификации, в данной, то есть типологической классификации, число языковых групп и их состав будет различным, в зависимости от числа и определенного выбора языковых явлений, использованных для сравне­ния. Одним крайним случаем окажется такой случай, когда в качестве единственного критерия будет взят какой-либо признак вроде наличия системы гласных и когда языки мира распадутся на две группы: языки, об­ладающие системой гласных (в эту группу войдут все языки земного шара), и языки, где такая система отсутст­вует. Этот последний класс, разумеется, не будет включать ни одного языка. С другой стороны, возможен и такой крайний случай, когда при классификации учитывают так много признаков, что каждый язык становится един­ственным представителем особого языкового типа.

Многие из таких классификаций, как явствует из толь­ко что приведенных примеров, приносят мало пользы. Мы стремимся создать типологическую классификацию, которая затрагивала бы важнейшие основные признаки языка и которая была бы полезна во многих отношениях. Такая классификация действительно существует — это идущее от XIX в. деление языков на три типа (в своем классическом варианте) — изолирующие, агглютинирую­щие и флектирующие.

Эта trop fameuse classification («пресловутая классифи­кация»), если вспомнить язвительное замечание Мейе, обнаруживает весьма существенные недостатки, которые неминуемо привели к тому, что в настоящее время она пользуется дурной славой. И тем не менее сама эта проб- лема представлялась настолько важной Сепиру, что он сделал ее центральной темой своей книги «Язык», единст­венной книги, внесшей после XIX в. значительный вклад в изучение типологии языков. Какими бы несовершен­ными ни казались сейчас рассуждения ученых XIX в. на эту тему, все же главного достоинства выдвинутых схем отрицать нельзя. В качестве основы для классификации инстинктивно было найдено нечто, имеющее кардинальное значение для всесторонней общей характеристики языка, а именно морфологическая структура слова, и Сепир просто продолжил, в измененной форме, эту важнейшую традицию более раннего времени. Возможны и другие ти­пологические классификации, в частности фонологические, и эти последние стояли в центре внимания в типологиче­ских дискуссиях последних лет. Однако проблема морфо­логической типологии остается нерешенной, о чем свиде­тельствует недавнее заявление Рулона Уэллза: «Позор, что не существует общепринятой таксономии языков мира» (1950, стр. 31). Свидетельством ожившего интереса к этой теме является, далее, фактически одновременное и незави­симое развитие идей, сходных с изложенными в настоящей статье, предпринятое Хокеттом из Корнелльского универ­ситета[57]. Короче говоря, наступил благоприятный момент пересмотреть подход к данной проблеме, характерный для ученых XIX в., с тем чтобы, отбросив все теории, несостоятельность которых была за истекший период до­казана лингвистической критикой, и, взяв на вооружение все новейшие достижения лингвистических методов, дать существующим гипотезам более строгую и точную форму­лировку. Краткий критический обзор более ранних попы­ток создания типологических классификаций послужит надлежащим фоном для излагаемой здесь теории.

В основе всех позднейших классификаций лежит раз­личие, впервые выдвинутое Фридрихом фон ПІлегелем в его сочинении «Ueber die Sprache und Weisheit der Inder» (1808), между языками с аффиксами и языками с флекси­ями. Оценочное отношение, столь явно проступавшее на протяжении всей последующей истории развития данной теории, ясно видно уже в этой наиболее ранней ее форму­лировке. Аффиксирующие языки выражают отношения чисто механическим путем. В примечательном сравнении они уподобляются «груде атомов, рассеиваемых или сме­таемых вместе любым случайным ветром» (стр. 51). Флек­тивными языками являются только индоевропейские, хотя в этом же направлении развиваются и семитские языки.

Эта классификация языков по двум типам была перера­ботана братом Фридриха Шлегеля Августом фон Шлеге- лем, который в сочинении «Sur la litterature provengale» (1818) описывает уже три класса языков: «языки без грамматической структуры, аффиксирующие и флектив­ные языки» (стр. 559). О языках первого типа, названных последующими авторами изолирующими или корневыми, Шлегель говорит: «Можно было бы сказать, что все слова в них —корни, но корни бесплодные, не производящие ни растений, ни деревьев» (стр. 159). Писать научное сочине­ние таким языком —это tour de force («просто подвиг»). Аффиксирующие языки используют прибавляемые элемен­ты («аффиксы») для передачи отношений и оттенков поня­тий, выражаемых корнями, но эти аффиксы все еще сохра­няют самостоятельное значение. Относительно флективных языков, в которых подобные аффиксы лишены значений (то есть не имеют конкретных значений), мы узнаем, что в них можно обнаружить нечто вроде органической жизни («организм»), потому что «им присущ жизнеспособный принцип развития и роста» (стр. 159). У Шлегеля, как и у последующих авторов, образцом корневого языка яв­ляется китайский язык, к флективной группе относятся только семитские и индоевропейские языки; все остальные принадлежат к обширному и неоднородному промежуточ­ному, или агглютинирующему, классу. Немало смущает его, так же как и других, позднейших авторов, тот затруд­нительный факт, что индоевропейские языки обнаруживали тенденцию утрачивать флексии. Поэтому Шлегель вводит дальнейшее подразделение флективных языков на более ранние — синтетические и более поздние— аналитические. Все известные нам аналитические языки возникают в ре­зультате пер ер аз дожени я синтетических языков. Не ка­саясь других авторов, рассматривавших данный вопрос в основном также, как Шлегель, мы подходим к Вильгельму фон Гумбольдту, который в своем сочинении «Ueber die

Verschiedenheit der menschlichen Sprachen» (1836) сделал типологический тип анализа центральным при исследова­нии языка. Гумбольдт видел в каждом языке особое, инди­видуальное самораскрытие духа (Geist). Каждое такое самовыражение духа имеет свою ценность и право на су­ществование, но обнаруживает большую или меньшую степень совершенства. В схеме Гумбольдта выделены че­тыре класса языков. К ставшей к тому времени уже тради­ционной тройной классификации языков он добавляет четвертый — инкорпорирующий тип, чтобы охватить не­которые языки американских индейцев, в которых очень сложные модели слова включают случаи, когда пригла­гольное дополнение инкорпорировано в том же самом слове в виде глагольного корня. Гумбольдт совершенно недвусмысленно отказывается от какого бы то ни было историко-эволюционного объяснения, при котором более высокоорганизованные типы выводятся из более низких типов. Эти четыре типа — идеальные типы, связанные с различными степенями развертывания формы. Изоли­рующие языки «бесформенны», инкорпорирующие языки в силу чрезмерной перегруженности своих форм также не обнаруживают подлинного чувства формы. Как и можно было ожидать, истинным пониманием формы наделяются только флектирующие языки, так как только в них мы встречаем гармоническое слияние корня и аффикса в еди­ное целое.

Изложение данной теории в ее окончательном виде мы находим в работах А. Шлейхера, который находился под двойным влиянием Дарвина и Гегеля. Классы языков рассматриваются теперь как соответствующие историко­эволюционные фазы в развитии языков. Число типов огра­ничивается тремя, и они приравниваются к трем ступеням гегелевской диалектики. Флектирующий класс языков понимается как более высокая ступень синтеза, возникаю­щая из прежней оппозиции. Распад флексий в историче­ское время знаменует новую фазу развития духа (Geist), для которой материальная сторона языка уже несущест­венна. Поскольку шлейхеровский вариант типологической классификации вполне гармонировал с интеллектуаль­ными тенденциями века и был снабжен внушительным ап­паратом квазиалгебраических формул для обозначения различных отношений между корнем и подчиненными элементами, он завоевал широкое признание и был исполь­зован двумя великими популяризаторами лингвистической науки — Максом Мюллером в Европе и Дуайтом Уитни в Соединенных штатах. Последующие варианты, такие, например, как вариант Штейнталя — Мистели, лишь усложнившие схему Шлейхера, ничем ее взамен не улуч­шив, никогда не имели такой популярности, как вариант Шлейхера, который, таким образом, закрепился в качестве основной формы данной теории.

На протяжении всего этого периода этноцентризм и рас­плывчатость указанных типологических классификаций неоднократно подвергались критике. Приведем лишь один пример: Уитни, который отнюдь ие был столь востор­женным почитателем типологической классификации Шлейхера, как его современник европеец Макс Мюллер, указывал, что английское loved «любил» от love «любить»— такая же удачная форма претерита, как led «вел» от lead «водить» или sang «пел» от sing «петь» (1876, стр. 362). Loved — это, несомненно, случай применения способа агглютинации, в то время как в led и sang используется внутренняя флексия. И все же в применении к изолирую­щим языкам он говорит об «отсутствии способов, прису­щих более развитым языкам; ...мысль выражена лишь отрывочно, и ее орудие [то есть язык.— Перев. ] ей слабо помогает». Другие лингвисты, особенно в более поздний период, относились к типологической классификации в высшей степени критически или даже презрительно, как, например, Маутнер, по словам которого «... оценивать [языки] в зависимости от того, насколько отчетливо про­ступают в них флексии, столь же глупо, как судить о до­стоинствах европейских армий по тому, насколько заметны швы на брюках их солдат» (1923, стр. 309).

Обращение Сепира к этой теме в книге «Язык» (1921) открывает новую эпоху. Он решительно отбрасывает как оценочный, так и эволюционный аспекты типологической теории. Нет никаких реальных оснований полагать, что китайский или венгерский языки не являются столь же эффективными орудиями мысли, как латинский или анг­лийский. «Когда дело доходит до языковых форм, Платон равен македонскому свинопасу, а Конфуций — охотяще­муся за черепами дикарю из Ассама» (стр. 234). Язык, по-видимому, существует по крайней мере 500 ООО лет; следовательно, если и есть линия развития — изолирую­щие, агглютинирующие и флектирующие языки,— то со­временные изолирующие языки никак не могут отражать соответствующую первобытную стадию. И действительно, данные палеонтологии человека и геологии ледникового периода уже давно показали несостоятельность такого допущения. Ко времени Сепира было уже известно (как из более ранних памятников китайского языка, так и из сравнения с тибетским и другими родственными языками), что китайский язык, выдвигавшийся в качестве классиче­ского примера изолирующего языка, ранее обладал более сложной морфологической системой.

Вероятно, более серьезными недостатками, чем те, которые содержатся в этих уже развенчанных идеях, были другие логические дефекты, на что время от времени ука­зывалось. Критерии разграничения различных типов языков так и не получили четкого определения и ни разу не были применены объективно. Когда мы читаем работу в духе теории Штейнталя — Мистели, нас не покидает ощущение, что автор ведет нечестную игру. Во всех тех случаях, где на основе его же собственной аргументации неарийский или несемитский язык оказывается облада­телем какого-либо достойного похвалы явления, путем неожиданного молчаливого изменения определения полу­чается, что в виду не имеется «истинная форма» или «ис­тинная флексия». Определения выглядят не только рас­плывчатыми, но частично относятся к совершенно разным вещам, и в результате оказывается, что какой-либо язык принадлежит одновременно к нескольким в принципе взаимоисключающим классам. Так, агглютинация рассма­тривается обычно как характеристика способа механиче­ской аффиксации, и, по выражению Макса Мюллера, «различие между арийскими и туранскими языками не­сколько напоминает различие между хорошей и плохой мозаикой. Арийские слова кажутся сделанными из одного куска, в туранских же словах ясно видны швы и трещины в тех местах, где соединяются вместе небольшие ка­мешки» (1890, стр. 292). Термину агглютинация должен противостоять термин флективность. Но термин флектив- ность используется также для указания на наличие аф­фиксов, лишенных конкретного значения и служащих для обозначения отношений между словами в предложении; таковыми являются, например, падежные окончания у существительных или флексии лица и числа у глагола. Исходя из этих определений, турецкий язык является одновременно и агглютинирующим (если принимать во внимание способ), и флектирующим (если учитывать падежную систему и систему спряжения глагола).

Как указывали некоторые критики, другой недостаток данной теории заключается в том, что язык причисляется к какой-либо одной определенной категории, хотя учиты­ваемые при классификации признаки могут характеризо­вать его в большей или меньшей степени. Термин, подобный термину агглютинирующий, применим главным образом к какой-то отдельной конструкции. В то же время язык вполне может содержать, и обычно действительно содер­жит, как агглютинирующие, так и неагглютинирующие конструкции. Иными словами, речь идет скорее о преоб­ладающей общей тенденции, чем о наличии или отсутствии тех или иных отличительных признаков вообще. Подверг­нув рассмотрению различные критерии, используемые в традиционной классификации бессознательно и совершенно непоследовательно, Сепир создает более сложную систему, в которой языки классифицируются по ряду независимых друг от друга критериев, а традиционные термины хотя и сохранены, но используются строго определенным обра­зом и часто относятся к разным аспектам сравнения, в силу чего они уже больше не являются взаимоисключаю­щими.

Один из таких аспектов, различаемых Сепиром, свя­зан с учетом общей сложности слова в целом, то есть со степенью сложности, проявляющейся в количестве содер­жащихся в слове подчиненных значимых элементов. Тер­мины, используемые здесь Сепиром, — аналитический, синтетический и полисинтетический— расположены в по­рядке возрастающей сложности. С теоретической точки зрения крайний случай анализа здесь представлен язы­ками, в которых каждое слово состоит только из одной значимой единицы и, таким образом, не имеет внутренней структуры. К этому полюсу действительно приближаются языки китайский, вьетнамский и эве (Западная Африка). Данные языки традиционно называются изолирующими, но, как мы увидим, Сепир использовал этот термин в дру­гом смысле. Языки, подобные английскому, где слова не отличаются большой сложностью, Сепир включил в группу аналитических. Однако степень синтеза—это лишь один критерий и к тому же относительно поверхностный, по­скольку он ничего не говорит нам о том, в чем именно заключается сложность слова. Второе, совершенно иное соображение относится к технике построения конструкций. Грубо говоря, здесь противопоставляются языки, в кото­рых подчиненные элементы механически прибавляются к корневым элементам, то есть ни те, ни другие элементы не подвергаются никаким изменениям (таково наиболее распространенное значение агглютинации в классической схеме классификации), и языки, в которых наблюдается фузия, в результате чего составные элементы трудно узнать и выделить.Для иллюстрации воспользуемся примерами Се­пира: good+ness в английском языке [goodness «доброта», ср. good «добрый».— Перев.]—это агглютинация, dep+th— фузия [depth «глубина», ср. deep «глубокий».— Перев.]. Неоднократно возвращаясь к этому вопросу и приходя к различным выводам, Сепир в конце концов устанавли­вает четыре группы языков: а) изолирующие; Ь) агглюти­нирующие; с) фузионные; d) символические. Изоляция, под которой Сепир разумеет значимый порядок элементов, включается им сюда потому, что он истолковывает эту категорию как имеющую отношение к технике соединения элементов. Подобно тому как в John hit Bill «Джон ударил Билла» John выступает в конструкции с hit в качестве субъекта глагола, поскольку оно предшествует глаголу, так и в dep-th изменение deep в dep- указывает, что послед­нее связано в конструкции с -th. Поскольку противопо­ставление агглютинация — фузия относится скорее к спо­собам выражения, чем к объектам отношения, Сепир рассматривает эту шкалу также как несколько поверх­ностную, хотя и полезную в качестве дополнительного критерия.

Деление, которое представляется Сепиру наиболее существенным, вызывается следующими соображениями. Существует два типа понятий, которые должны быть вы­ражены во всех языках: корни с конкретными значениями, например «стол», «есть», и чисто реляционные понятия, «служащие для установления связи между конкретными элементами предложения» и, таким образом, придающие ему определенную синтаксическую форму; например, в ла­тинском языке -um является знаком глагольного дополне­ния. Эти два класса понятий Сепир ставит в начале и в конце своей шкалы — I (конкретные),IV (чисто-реляцион­ные), поскольку они представляют собой два полюса — конкретность и абстрактность. Между ними он распола­гает две группы понятий, являющихся факультативными, так как в одних языках они имеются, а в других отсут­ствуют. Класс II состоит из деривационных (словообразо­вательных) понятий, которые «отличаются от типа I тем, что выражают идеи, не относящиеся ко всему предложе­нию в целом, но придающие корневому элементу более конкретное значение и, следовательно, связанные специ­фическим образом с понятиями типа I». В качестве примера Сепир приводит английский суффикс -ег в слове farmer «фермер», уточняющий значение farm- «ферм-», но не свя­занный со структурой остальной части предложения. Язык, не содержащий понятий типа II, использовал бы для передачи значения «фермер» какой-либо один неразло­жимый элемент. Понятия типа III (конкретные, реляцион­ные понятия) подводят к типу IV (чисто-реляционные по­нятия), поскольку они помогают установить связь одних членов предложения с другими, но отличаются тем, что содержат в своем значении элемент конкретности. Приме­ром являются элементы, указывающие род в языке типа немецкого: -ег в d-er в предложении Der Bauer totet das Entelein «Фермер убивает утенка» связывает d- с Bauer при помощи согласования в числе, роде и падеже. Оно указывает, таким образом, на то, что d- определяло Bauer и что Bauer стоит в единственном числе и является подле­жащим этого предложения. Однако, кроме того, оно выполняет еще важную функцию указателя рода, в данном случае мужского.

Такие понятия Сепир называет конкретно-реляцион­ными. Поскольку существует 4 типа понятий, из которых I и IV обязательно наличествуют во всех языках, а II и III — необязательно, выделяются следующие четыре класса языков: класс А — включает языки, содержащие только I и IV типы понятий. Сепир называет их «простыми чисто-реляционными языками». Таков, например, китай­ский язык. Группа В — включает языки, в которых на­ряду с обязательными I и IV типами имеется еще и тип

II. Это «сложные (то есть словообразующие) чисто-реля­ционные языки». Группу С составляют языки, в которых имеются типы I, III и IV, но нет Il-го. Это «простые сме­шанно-реляционные языки». И, наконец, в группу D включаются те языки, которым присущи все четыре типа понятий — это «сложные смешанно-реляционные языки». Из двух признаков — наличия или отсутствия понятий типа II (деривационные) и наличия или отсутствия поня­тий типа III (конкретно-реляционные) — последний, объ­единяющий классы А и В в противоположность классам С и D, Сепир считает более важным. В своей сводной клас­сификационной таблице Сепир рассматривает ряд языков и, используя выдвинутые выше критерии, сначала подво­дит тот или иной конкретный язык под один из уже упо­мянутых «основных типов» А, В, С, D. Он также указывает степень синтеза.

Третий фактор—техника установления связи между элементами языка — особо уточняется для каждой из групп понятий II, III (когда они имеются налицо) и IV, исходя из вышеупомянутой шкалы: а) изоляция; Ь) агглю­тинация; с) фузия; d) символизация. Сепир часто говорит одновременно о двух, а иногда и трех способах. В случае, если тот или иной способ развит в языке слабо, Сепир за­ключает соответствующее условное обозначение в скобки. Затем он приводит общие данные о преобладающих спо­собах, употребляемых в языке в целом, нередко исполь­зуя при этом такие составные термины, как, например, агглютинативно-фузионный, для указания на относительно равную распространенность обоих этих способов. Отме­тим, что в окончательной редакции своей классификации Сепир нигде не употребляет термин флектирующие. Он определяет флексию (inflection) как использование способа фузии в сфере словоизменительных единиц. Он полагает, что при таком определении термин «флектирующие» не настолько важен, чтобы фигурировать в качестве основного термина в его классификации. О наличии флективности, таким образом, свидетельствует появление Ь, указываю­щего на фузию, или bud, указывающих на фузию и сим­волизм в связи с понятиями группы III (смешанно­реляционные). Для иллюстрации общей схемы Сепира обратимся к его классификации семитских языков. Эти языки в целом причисляются к D, то есть к сложно-смешан- но-реляционным языкам, содержащим все четыре типа понятий. Они синтетичны. В области словообразователь­ных понятий (II) используемые способы характеризуются как d и Ь именно в таком порядке, то есть это символиза­ция и фузия. В области смешанно-реляционных понятий (III) используются приемы b и d, то есть фузионные, символические. В рубрике IV указан способ (а) — изо­ляция, то есть значимый порядок слов; скобки указывают на его слабое развитие. Наконец, в целом эти способы определяются как символико-фузионные.

Предлагаемый здесь метод базируется на классифика­ции Сепира, представленной в переработанной форме. Основные критические замечания в адрес Сепира, уже высказанные Моустом (1948, стр. 183—190), сводятся в целом к двум.

Первое и наиболее важное замечание заключается в том, что в своем делении языков на четыре основных типа Сепир, казалось бы, говорит о понятиях, но в действительности исходит из формальных критериев, а не из семантических — обстоятельство, которое приво­дит к некоторым трудностям при изложении материала. Например, Сепир рассматривает понятие множествен­ности, которое он считает в высшей степени абстрактным. Однако, как он указывает, в каком-либо конкретном языке оно может быть помещено в любом месте вдоль шкалы I—IV. Следовательно, является ли множественность поня­тием корневым (I), деривационным (II) или реляцион­ным (III и IV), зависит от того, к какому формальному классу тот или иной конкретный язык ее причисляет. Сепир сам признает это несоответствие. «Мы не можем заранее сказать, куда следует поместить то или иное поня­тие, именно потому, что наша классификация понятий представляет собой скорее скользящую шкалу, чем фило­софский анализ опыта» (1921, стр. 117). В типологической классификации, предлагаемой в настоящей статье, исход­ный пункт является формальным. Мы признаем, что в силу действительно существующей тенденции корневые морфемы (I у Сепира) обычно более конкретны по значе­нию, чем деривационные (II у Сепира) или словоизмени­тельные морфемы (III или IV); однако эта тенденция слиш­ком расплывчата, чтобы на ней можно было строить обоснованную методику. В данном случае, так же как в современной лингвистике вообще, мы выделяем наши дистинктивные единицы при помощи формального, а не семантического критерия по чисто практическим сообра­жениям.

Второе критическое замечание относится к шкале Сепира: а) изолирующие; Ь) агглютинирующие; с) фузион- ные; d) символические. Изоляция — это способ связи, так же как и другие приемы, но применяется он почти исклю­чительно к словам, поскольку относительный порядок расположения элементов внутри слова имеет значение лишь в редких случаях. Изоляция, следовательно, в данной шкале неуместна, и это сказывается на асимметрич­ности ее появления в схеме Сепира: она выступает в ка­честве способа только под рубрикой IV (чисто-реляцион­ные понятия) и относится к связям, осуществляемым не внутри слова, как другие способы, но между словами.

Метод классификации языков, предлагаемый в настоя­щей статье,— это в своей основе метод Сепира, но с неко­торыми видоизменениями в свете указанных критических замечаний. Более того, вместо интуитивных определений, опирающихся на общие впечатления, делается попытка охарактеризовать каждый признак, используемый в дан­ной классификации, через отношение двух единиц, каждая из которых получает достаточно точное определение по­средством исчисления числового индекса, основанного на относительной частотности этих двух единиц в отрезках текста. В основу классификации положено пять призна­ков вместо трех у Сепира и устанавливается ряд из одного или более индексов для определения места того или иного языка в отношении каждого из них. Первый из этих параметров — степень синтеза или общая сложность слова. Со времен Сепира минимальная значимая последо­вательность фонем в языке стала в американской лингви­стике называться морфемой. Например, англ. sing-ing «пение» содержит две морфемы, но образует одно слово. Отношение М/W, где М — число морфем, a W — число слов [ср. англ. word «слово».— Перев.], является мерой синтеза и может быть названо индексом синтетичности. Теорети­чески низшим пределом его является 1,00, поскольку каж­дое слово должно содержать по крайней мере одну значи­мую единицу. Высший предел теоретически отсутствует, но на практике величины выше 3,00 встречаются редко. Показатели этого индекса для аналитических языков будут низкими, для синтетических — более высокими, а для полисинтетических — самыми высокими.

Второй параметр относится к способам связи. На одном полюсе здесь находятся языки, в которых значимые элементы, соединяясь, не изменяются совсем или изме­няются незначительно. Таково классическое определение агглютинации. Явление, противоположное агглютина­ции,— взаимная модификация или слияние элементов. Здесь также можно выделить несколько типов конструк­ций и таким образом построить более детальную типологи- ческую классификацию. Для целей настоящей статьи выб­рана альтернатива, которая представляется наиболее точно соответствующей идеям Сепира и обычных исследо­ваний XIX в. Используя современную терминологию, можно сказать, что имеется в виду степень морфо-фонема- тических альтернаций. Значимые отрезки, реально обна­руживаемые в высказывании, называются «морфами». Ряд сходных морф подводится под одну основную единицу — морфему. Различные морфы, следовательно, находятся в отношении альтернации. Например, в англий­ском языке мы связываем морфу lijf (leaf «лист») с морфой lijv-, которая встречается только в сочетании с морфой множественного числа -г и образует lijvz (leaves «листья»). Lijf и lijv—это морфы, альтернирующие в пределах одной и той же морфологической единицы. Правила констатации подобного альтернирования относятся к морфо-фонемати- ческой части описания английского языка. В тех случаях, когда среди морф, составляющих морфему, варьирования не наблюдается или когда варьирование происходит авто­матически, о самой морфеме говорят, что она автоматична. Под автоматической альтернацией понимается такая аль­тернация, при которой все альтернанты можно образовать от основной формы, зная ряд правил сочетаемости, сохра­няющих в данном языке силу для всех аналогичных слу­чаев. Этот вопрос будет рассмотрен ниже более детально. Если обе морфы в какой-либо конструкции относятся к морфемам, являющимся автоматическими, конструкция называется агглютинативной.

Индекс агглютинации — это отношение числа агглю­тинативных конструкций к числу морфных швов. Число морфных швов в слове всегда на единицу меньше, чем число морф. Так, в leaves две морфы, но только один морф- ный шов. Индекс агглютинации — А/J, где А равно числу агглютинативных конструкций, a J — числу швов между морфемами [англ. juncture «стык, шов».— Перев.]. Язык с высоким индексом агглютинации является агглютини­рующим, а язык, имеющий малый по величине индекс,— фузионным. В целом, чем ниже первый индекс (индекс синтетичности), тем меньше фиксируется границ между морфами и тем менее важен для характеристики языка вто­рой индекс — индекс агглютинации. Если язык достигает теоретически низшего предела в синтетическом индексе (1,00), исчисление второго индекса становится невоз­можным, поскольку это означает, что никаких границ между морфемами вообще нет. Иными словами, индекс агглютинации становится равным 0/0, что бессмысленно. При исчислении индекса агглютинации не принимались во внимание различия между степенью агглютинации, которые можно обнаружить в конструкциях, включающих понятия групп II, III и IV у Сепира, и которые как мы видели, фигурируют в окончательной формулировке его классификации. Такие индексы можно было бы вычислить на основе разграничения классов корневых, деривацион­ных и словоизменительных морфем, ибо именно эти ка­тегории наиболее точно соответствуют делению поня­тий у Сепира. Они не были установлены, частично чтобы избежать слишком больших общих осложнений в типоло­гической классификации, а отчасти потому, что исчисле­ние их сопряжено с значительными трудностями.

Третий параметр соответствует наиболее точно тому, что для Сепира было центральным признаком при класси­фикации языков,— это наличие или отсутствие дерива­ционных и конкретно-реляционных понятий. Поскольку, как мы видели, взяв за отправную точку значения понятий, нельзя добиться необходимой научной точности, в насто­ящем исследовании мы исходим из возможности исчер­пывающего деления морфем на три класса — корневые, деривационные и словоизменительные. Каждое слово должно содержать по крайней мере одну корневую мор­фему, и многие слова во многих языках больше ни­чего и не содержат. Наличие в слове более чем одной корневой морфемы называется словосложением (compo­unding). Это важный признак, благодаря которому языки существенно отличаются друг от друга. В некоторых языках словосложение либо вообще отсутствует, либо встречается очень редко. Другие, напротив, широко ис­пользуют словосложение. Однако большинство языков занимает в этом отношении промежуточное положение. Примечательно, что Сепир, по-видимому, не принимает этого во внимание в своей классификации. Указанное яв­ление можно легко измерить при помощи структурного индекса (compositional index) R/W, где R равно числу корневых морфем [ср. англ. root «корень».— Перев.], а W равно числу слов. Второй класс морфем — деривацион­ные морфемы. Примерами деривационных морфем в анг­лийском языке могут служить ге- в re-make «пере-делать», -ess в lion-ess «льв-ица», -ег в lead-er «предводи-тель». Деривационный индекс D/W — отношение числа дерива­ционных морфем [ср. англ. derivational «словообразова­тельный, деривационный».— Перев А к числу слов. Языки с высоким D/W принадлежат к сложным, или дерива­ционным, подтипам у Сепира и, таким образом, попадают в классы Б и Г его классификации. Словоизменительные морфемы образуют третий класс. Примеры из английского языка: -s в eats «ест» и -es в houses «дома».

Словоизменительный индекс І/W есть отношение числа словоизменительных морфем [ср. англ. inflectional «слово­изменительный».— Перев А к числу слов. Это, как будет показано, не вполне тождественно сепировским понятиям типа III (конкретно-реляционные). Однако язык, в котором эти понятия существуют и который, таким образом, при­надлежит у Сепира к смешанно-реляционным типам В и Г, обязательно характеризуется довольно высокой величи­ной индекса словоизменения; обратное отношение верно не всегда.

Четвертый параметр связан с фактором, который Сепир считал важным для морфологической структуры языка, но который он не включил в окончательную формулировку своей классификации. Это порядок следования подчинен­ных элементов по отношению к корню. Основным разли­чием здесь является различие между использованием пре­фиксов и суффиксов. Префиксальный индекс Р/W представ­ляет собой отношение числа префиксов к числу слов, а суффиксальный индекс S/W — отношение числа суффиксов к числу слов. Сходным образом можно исчислить и индекс инфиксации, то есть количества подчиненных элементов, которые инкорпорируются внутри корня, но в исследо­ванных языках инфиксы встречались настолько редко, что представлялось обоснованным их опустить. Существует неопределенное число и других возможных типов- положе­ния подчиненных элементов по отношению к корню, на­пример обрамление (containment), как у арабского импер­фективного префикса второго лица женского рода, который окружает глагольную морфему в taqtuli* «ты (ж. р.) уби­ваешь», где морфемой второго лица женского рода является ta—-i\ в то время как «убивать» передается при помощи -q-t-І, а «имперфектное время» — через -и-. Точно так же существует и вставка (intercalation), обнаруживаемая опять-таки в семитских языках, при которой часть подчи­ненного элемента предшествует корню или следует за ним, а другая часть вставляется внутрь. Все эти способы, встречаются настолько редко, что, по крайней мере для изученных нами языков, вычислять их индексы не имело смысла. Сюда же по существу относится и сепировский сим­волизм, который он рассматривает как особый технический прием наряду с изоляцией, агглютинацией и фузией. Се­пировский символизм, или внутреннее изменение, являет­ся, на мой взгляд, просто инфиксацией словоизменитель­ного элемента: ср., например, инфикс прошедшего вре­мени -а- в английском sang «пел». Когда подобные элементы являются, деривационными, как в индонезийских языках, процесс обычно называется инфиксацией. Это выявляет тот факт, что с использованием термина «символизм» у Сепира связаны два определенных соображения — пози­ция и регулярность. Процесс инфиксации вполне может быть регулярным, и в этом случае конструкция должна быть агглютинирующей. В действительности же, однако, это вряд ли когда-либо случается.

Последний параметр имеет дело со способами, исполь­зуемыми в различных языках для установления связи между словами. Он, следовательно, вводит критерии как синтаксического, так и морфологического порядка. Су­ществуют три способа, которые языки могут исполь­зовать,— словоизменение без согласования, значимый по­рядок слов и согласование.

Языки, применяющие первые два способа, принадле­жат, по классификации Сепира, к чисто-реляционной ка­тегории, в то время как языки, применяющие согласование, являются смешанно-реляционными. Словоизменительный индекс, рассмотренный выше, будет включать как несо- гласуемые, так и согласуемые словоизменительные мор­фемы. Этот индекс, который можно было бы назвать ин­дексом преобладающего словоизменения, для настоящей проблемы можно использовать лишь с известными огра­ничениями. Весьма вероятно, что, разграничив согласуе­мые и несогласуемые словоизменительные морфемы и при­числив слова без словоизменительных морфем к изолирую­щему классу, можно было бы произвести четкое тройное деление. Степень характерности для языка изолирующих, словоизменительных и согласуемых приемов можно было бы исчислить тогда при помощи трех индексов, опираю­щихся на отношение каждого из этих типов к общему числу слов. Существует, однако, ряд осложнений, препятствую­щих осуществлению такой простой методики. Во многих языках, в частности в латыни, согласуемые и несогласуемые явления сливаются в одной и той же словоизменительной морфеме. Так, -urn латинских прилагательных мужского рода винительного падежа единственного числа имеет два согласуемых признака — род и число — и один чисто словоизменительный — падеж. В подобных случаях наша методика заключается в том, что одну и ту же морфему мы считаем обычно несколько раз, т. е. столько, сколько в ней дифференциальных признаков. Другая трудность возникает в связи с порядком следования элементов. Поря­док, по-видимому, всегда имеет известное значение для установления связи между элементами даже там, где существует словоизменение. Мы связываем винительный падеж с ближайшим глаголом даже при наличии нефикси­рованного порядка слов. Порядок может быть фиксирован­ным даже тогда, когда в наличии имеются и другие средства, указывающие на то, какие слова входят в кон­струкцию. В целом это, например, справедливо в отно­шении немецкого языка. Значимый порядок придется огра­ничить такими случаями, при которых изменение порядка элементов вызывает изменение значения конструкции. Ис­пользованный здесь критерий ближе всего к этому послед­нему, но более легко применим. Отсутствие словоизмени­тельной морфемы в том или ином слове принималось за указание на то, что связь осуществлялась при помощи порядка. Если назвать каждый случай использования того или иного принципа указания отношений между словами в предложении нексусом (nexus), то можно вычислить три индекса — O/N, Pi/N и Co/N, где О — порядок (order), Pi — чистое словоизменение (pure inflection), Со — согла­сование (concord) и N — нексус.

Таким образом, в общей сложности были охарактери­зованы следующие типологические индексы:

1) M/W —индекс синтеза

2) A/J —индекс агглютинации

3) R/W —индекс словосложения

4) D/W —индекс деривации

5) I/W —индекс преобладающего словоизме­

нения (gross inflectionnal index)

6) P/'W —индекс префиксации

7) SIW — индекс суффиксации

8) O/N —индекс изоляции

9) Pi IN — индекс словоизменения в чистом виде

10) Со/ N —индекс согласования

Ценность данных индексов заключается в том, что мы можем определить использованные величины последова­тельно и таким образом, что они окажутся применимыми ко всем языкам. В действительности почти все величины, употребленные в приведенных выше формулах, допускают несколько определений. Предпочтение, оказанное здесь тем или иным определениям, обусловлено конкретными задачами исследования. Мы всегда задаем вопрос, что же, собственно, мы хотим измерить. С этой точки зрения в не­которых случаях, как представляется, нет достаточных оснований для предпочтения того или иного определения, и выбор производится совершенно произвольно, поскольку к какому-то решению волей-неволей нужно было прийти. Известным утешением является то, что теоретически ши­рокий диапазон возможных определений для некоторых величин оказывает влияние на решение только сравни­тельно небольшой части трудных случаев. В качестве доказательства приведем результаты индексов, вычислен­ных для отрывка из 100 слов на английском языке в 1951 г. при помощи методов, которые уже невозможно ретроспек­тивно полностью восстановить, и сравним их с индексами для отрывка из 100 слов, полученными недавно в соответ­ствии с методами, охарактеризованными здесь.

1951 1953
Синтез 1,62 1,68
Агглютинация 0,31 0,30
Словосложение 1,03 1,00
Префиксация 1,00 1,04
Суффиксация 0,50 0,64
Преобладающее 0,64 0,53
словоизменение

Следует подчеркнуть, что в равной степени возможны, а для других целей, например для создания грамматики того или иного языка, вероятно, заслуживают предпочте­ния другие определения единиц, чем те, которые были выбраны здесь.

В нижеследующем разделе обсуждаются основные проблемы, которые возникают при определении единиц, использованных в индексах. Они касаются морфы, морфемы, агглютинирующих конструкций и разграниче­ния корня, деривационных и словоизменительных морфем и слова. Мы не пытаемся здесь дать ничего приближаю­щегося к исчерпывающему изложению этих проблем. Цель настоящего обсуждения — наметить главные проблемы, возникшие в данном исследовании, и указать основания для решений, принятых в каждом конкретном случае.

Основной для индекса синтеза, так же как для боль­шинства других, является возможность сегментирования любого высказывания языка на определенное число значи­мых последовательностей, которые уже нельзя подверг­нуть дальнейшему членению. Такая единица называется морфой. Существуют вполне очевидные деления, которые полностью оправданы и которые может произвести любой исследователь. Например, каждый разделил бы английское eating «принятие пищи» на eat-ing и сказал бы, что оно состоит из двух единиц. Существуют и другие членения, столь же явно неоправданные. Например, анализ chair «стул» на ch- «деревянный предмет» и -air «нечто для сиде­ния» был бы всеми, безусловно, отвергнут. Имеются, одна­ко, промежуточные неясные случаи, относительно кото­рых мнения расходятся. Следует ли, например, разлагать английское deceive «обманывать» на de- и -ceive? Именно такие неясные случаи нам и нужно научиться анализи­ровать. Начнем с ряда форм, которые мы в дальнейшем будем называть квадратом (square). Квадрат существует тогда, когда в языке имеется четыре значимые последова­тельности, принимающие форму АС, ВС, AD, BD. При­мером в английском языке может служить eating «приня­тие пищи»: sleeping «процесс сна»:: eats «ест»: sleeps «спит», где А= eat-, B=sleep-, C=-ing и D—это -s[58]. В тех слу­чаях, когда квадрат существует с соответствующим варь­ированием значения, мы вправе сегментировать все по­следовательности, из которых он состоит. После того как квадрат расчленен, каждый из его сегментов следует под- вергнуть анализу, чтобы выяснить, не является ли он также членом квадрата. Если да, тогда он в свою очередь будет разделен на две морфы. Если же этого сделать нельзя, значит, мы достигли предела анализа и дальнейшее членение невозможно. Во избежание возникновения таких квадратов, как hammer «молоток»: ham «ветчина»:: badger «барсук»: badge «значок, медаль», прибегают к проверке соответствия в значении. Квадрат, отвечающий описанным условиям, всегда даст нам возможность правильного и в общем приемлемого анализа. Однако он слишком огра­ничен в том смысле, что исключает некоторые членения, которые могли бы быть приняты всеми. Прежде всего необ­ходимо несколько расширить понятие морфы. Последова­тельность, которая встречается с каким-либо членом квад­рата, выделяется как морфа также и в других случаях, если по отношению к этому члену (а) последовательность фонем является тождественной (за исключением автомати­ческих изменений, о которых см. ниже) и (б) если значение ее одинаково. На этом основании мы признаем членение huckleberry «черника» на huckle+berry, поскольку berry «ягода» само является в других случаях морфой. Отсюда и huckle- также оказывается морфой, хотя оно никогда не встречается в составе квадрата. Если бы обнаружилось, что huckle- встречается в каком-нибудь другом сочетании, мы бы выделили его и там и, следовательно, добавили бы еще одну новую морфу. Этот процесс продолжается до тех пор, пока мы не подойдем к последовательности, которая не повторяется больше ни в каком сочетании. В нашем примере такой последовательностью является huckle-.

Границы должны быть расширены и для случаев так называемого неполного квадрата, недостаточного с фор­мальной точки зрения. Было бы очень желательно выде­лить в men «люди» две морфы, одну со значением «чело­век», а другую — «множественное число», но нет такого квадрата, в который его можно было бы включить. Так, квадрат man «человек» : men «люди» :: boy «мальчик»: boys «мальчики» формально недостаточен. Мы формули­руем следующее правило: если можно найти квадрат, подобный только что приведенному, в котором boy: boys само является парой другого правильного или полного квадрата, например boy : boys:: lad «парень»: lads «парни», и если boy всегда можно заменить man, a boys — men и получить нормальное с грамматической точки зрения (хотя и семантически невероятное) предложение, тогда man : men можно подвергнуть сегментации, аналогичной сегментации boy : boys, и men можно рассматривать как две морфы. В случае sheep «овца»: sheep «овцы»:: goat «коза»: goats «козы» мы признаем в sheep «овцы» две морфы, одна из которых является нулевой. Подобный анализ не следует смешивать с членением на две или более семанти­ческие категории, где для субституции не существует обоснованного квадрата. В латыни, например, мы не мо­жем разложить -us «именительный падеж единственного числа» на две морфемы — именительный падеж и единст­венное число. Квадрат -us:6::i:is — «им. п. ед. ч.: дат. п. ед. ч.:: им. п. мн. ч.: дат. п. мн. ч.» — не имеет пары, кото­рой можно было бы заменить члены формально полно­ценного квадрата, и, следовательно, сегментация этих форм неосуществима. Подобно тому как существуют формально неполноценные квадраты, существуют также квадраты неполноценные семантически. В них, если воз­можно параллельное неавтоматическое варьирование, чле­нение допускается даже несмотря на то, что морфам нельзя приписать определенных значений. Так, в английском языке ряды deceive «обманывать»: receive «принимать»:: decep-tion «обман»: recep-tion «прием»:: decei-t «обман»: recei(p)t «получение, расписка» оправдывают сегментацию de-fceive и re+ceive. Данное правило позволяет обычно выделить морфы для производных форм глагола в семит­ских языках. Без этого правила, ввиду многообразия зна­чений в подобных примерах, трудно было бы работать.

Существуют и другие пути расширения понятия морфы, которые, однако, здесь отвергаются как несоот­ветствующие задачам настоящего исследования, хотя и полностью приемлемые для других целей. Не принимают­ся, например, прерывающиеся морфы, сегменты которых содержатся в двух различных словах. Это понятно, по­скольку мы хотим вычислить отношение морфем к словам и, следовательно, хотим, чтобы каждое слово содержало определенное число морфем, ограниченных пределами самого слова. Подобным же образом мы не рассматриваем в качестве морф значимые единицы, сопровождающие грамматические отрезки более длинные, чем слово, напри­мер интонационные модели предложения. Причины этого также ясны. Мы хотим, чтобы морфемы были частями слов, а они не могут быть таковыми, если они появляются одновременно с целой последовательностью слов. В этой связи следует заметить, что ни индекс синтеза, ни какой- либо иной индекс, используемый в настоящем исследова­нии, не является мерилом сложности того или иного языка в целом. Не включаются в число морф также инто­национные модели и некоторые другие явления, услож­няющие функционирование языка.

Следующий шаг, который нужно сделать после отож­дествления морф,— это установление более сложных еди­ниц — морфем — с морфами в качестве их членов. Именно данная сторона проблемы как составляющая основное содержание морфемного анализа получила наиболее полное освещение в трудах Хэрриса, Хокетта, Блока. Найды и др. В целом принципы, выдвинутые Найдой (1948, стр. 414—441), являются вполне обоснованными и достаточными. Они включают общепринятые критерии сходства значения (здесь этот критерий применяется очень строго) и дополнительной дистрибуции, а также следую­щее правило: если мы хотим подвести под одну и ту же морфемную единицу морфы, различные по своей фонема­тической форме, нужно иметь по крайней мере одну не­варьирующую единицу со столь же широкой дистрибуцией.

По этому вопросу, однако, по причинам, которые будут раскрыты в дальнейшем, нецелесообразно принимать дополнения, рекомендуемые Найдой в соответствии с его правилом о том, что «дополнительная дистрибуция в так­тически различных окружениях является основой для объединения различных форм в одну морфему только при условии, если какая-то другая морфема, принадле­жащая к тому же дистрибуционному классу и имеющая либо одну-единственную фонематическую форму, либо фонологически определяемые альтернирующие формы, встречается во всех tex тактически различных окру­жениях, где мы находим данные формы» (стр. 421). Напри­мер, в арабском языке существуют местоименные суф­фиксы, обозначающие принадлежность, когда они присо­единяются к существительному, и другой ряд суффиксов, указывающих на глагольное дополнение, когда они при­соединяются к глаголу. Эти окружения тактически раз­личны, то есть глагол, как правило, не может быть заменен существительным, и наоборот. Наличие -ка со значением «второе лицо мужского рода единственного числа» и дру­гих фонематически тождественных форм в обоих рядах должно было бы, согласно правилу Найды, позволить нам объединить морфы первого лица единственного числа -Ї и -уа (притяжательность у существительного) и -ni (глагольный объект) как морфы, составляющие одну и ту же морфему. Эта альтернация, разумеется, нерегулярна, и если бы мы согласились с указанной точкой зрения, то, вычисляя наш индекс агглютинации, мы должны были бы считать любую конструкцию, включающую одну из форм суффикса 1-го лица единственного числа, неправильной или неагглютинативной. Таким образом, мы поставили бы арабский язык в невыгодное положение, и только из-за того, что данные формы характеризуются известной сте­пенью регулярности. В языке с двумя совершенно различ­ными рядами местоимений в подобных употреблениях, согласно правилу Найды, нельзя было бы обнаружить указанного ограничения; следовательно, не существовало бы нерегулярных альтернаций такого происхождения, хотя с точки зрения здравого смысла мы должны были бы назвать подобную ситуацию еще более нерегулярной. Поэтому только члены одного и того же структурного ряда, то есть те, которые могут заменять друг друга в оди­наковом тактическом окружении, рассматриваются здесь как возможные альтернанты одной и той же морфемы.

Если нам даны некоторые морфы как альтернанты од­них и тех же основных морфемных единиц, мы можем определить агглютинативную конструкцию. Для тра­диционного понимания термина «агглютинация» харак­терно, по-видимому, то; что основной ее чертой счи­тается морфологическая регулярность. Однако в термин «регулярность» вкладывалось самое различное содержа­ние. В работах Блумфилда, Уэллза и других обычно раз­личаются разные типы и степени регулярности и нерегу­лярности. В данной статье мы придерживаемся опреде­ления регулярности, наиболее близкого к тому, которое в настоящее время распространено в работах по проблемам типологии. Согласно нашему определению, понятие регу­лярности подразумевает, что все фонематически варьи­рующиеся формы морф можно произвести от нефиктивной (то есть реально встречающейся) основной формы с по­мощью правил сочетаемости (rules of combination), сохра­няющих силу для всех сходных комбинаций в языке. Обычно это называется автоматической альтернацией. Случай, когда морфема не имеет альтернирующих морф, то есть когда она представляет собой одну и ту же фоне­матическую последовательность во всех своих употреб­лениях, является частным случаем, который тоже, ко­нечно, рассматривается как случай автоматического аль­тернирования. Иногда сам выбор одной формы в качестве основной уже ведет к автоматичности, то есть позволяет предсказать производные формы, исходя из основной, в то время как выбор другой формы такой возможности не дает. В сомнительных случаях за основные прини­маются те формы, которые дают наибольшую степень авто­матизма при исчерпывающем описании языка. Разумеется, это нельзя считать точным правилом, но на практике ни­каких особых трудностей в этом плане не возникает.

Мы называем автоматичной всю морфему в целом тогда, когда каждая из ее морф находится в автоматической альтернации со всеми другими ее морфами. Часто морфы можно сгруппировать в субальтернирующие ряды. Для них одной автоматической альтернации уже недостаточно. Морфема множественного числа в английском языке имеет статистически наиболее часто встречающийся ряд морф -s -z -ez, которые находятся в автоматической альтернации между собой. Существуют, однако, и другие альтернанты, а именно -еп, -нуль и т. п., которые в целом не находятся в отношениях автоматической альтернации с -s -z -ez. Таким образом, английская морфема множественного числа не является автоматической.

Возможность исчисления индексов словосложения, де­ривации и словоизменения зависит от нашего умения раз­личать корневые, деривационные и словоизменительные морфемы. Из них, пожалуй, класс корневых морфем под­дается определению труднее всего, но выделить его легче, чем другие классы. Этим мы хотим сказать, что на прак­тике существует полное единодушие относительно того, какие морфемы считать корневыми. Корневые морфемы в слове характеризуются конкретностью значения и вхо­дят в обширные и легко увеличивающиеся ряды. В этом смысле корневым морфемам наиболее четко противостоят морфемы словоизменительные, число которых обычно весьма невелико, а значения абстрактны и выражают отношения. Все согласились бы, видимо, также и с тем, что каждое слово должно включать по крайней мере одну корневую морфему и что, следовательно, в одномор­фемном слове эта морфема и является обязательно корнем.

В отличие от корней, деривационные и словоизменитель­ные морфемы встречаются не всегда; существуют, напри­мер, языки — так называемые корневые или изолирую­щие,— в которых деривационные и словоизменительные морфемы встречаются редко или вообще не встречаются. Деривационные морфемы можно определить как морфемы, которые, вступая в конструкцию с корневыми морфемами, образуют последовательность, которая всегда может быть заменена каким-то определенным классом отдельных морфем, не вызывая изменений в этой конструкции. Если такой класс отдельных морфем, для которых дерива­ционная последовательность может быть заместителем, включает одну из морфем сармой деривационной последо­вательности, то мы называем подобную последователь­ность эндоцентрической; если же нет, последовательность является экзоцентрической.

Так, например, duckling «утенок» в английском язы­ке — это деривационная последовательность, потому что ее всюду можно заменить посредством goose «гусь», turkey «индюк» и т. д. без изменения значения конструк­ции. Поскольку duck включается в такой класс отдельных морфем, которые могут быть заменены duckling, -ling является здесь эндоцентрической деривационной морфе­мой. Singer «певец» — это экзоцентрическая последова­тельность. ибо тот класс единых морфемных последо­вательностей, для которого заместителем может быть singer, состоит из одних только одноморфемных существи­тельных и не включает глагола з^«петь».Следовательно, -ег — это экзоцентрическая деривационная морфема.

Теперь мы можем определить словоизменительную морфему просто как некорневую, недеривационную мор­фему. Получившиеся три класса морфем охватывают все виды морфем в языке и являются взаимоисключающими. Подобно деривационным морфемам, словоизменительные морфемы также в принципе вовсе не обязательны для каж­дого конкретного языка в отдельности. Однако если они представляют собой часть модели слова, их появление в надлежащем месте столь же обязательно, как и наличие корня. Один из членов этого класса часто является нуле­вым. В подобных случаях отсутствие материально выра­женной фонематической последовательности является зна­чимым, так как слово в этой нулевой форме определенным образом синтаксически ограничено в своем употреблении;

так обстоит дело с именительным падежом единственного числа в турецком языке или единственным числом суще­ствительных в английском языке.

Теперь мы подходим к тому, что в известном смысле представляет собой наиболее трудную проблему, а именно к определению слова как особой единицы языка. Нет сом­нения, что это имеет важнейшее значение для целей на­стоящего исследования, ибо все рассматриваемые здесь индексы так или иначе связаны с вычислением количества слов, В большинстве случаев это вполне очевидно; в дру­гих молчаливо подразумевается, как, например, для ин­декса агглютинации, в котором число морфемных швов всегда на единицу меньше количества слов. В настоящее время единого общепринятого определения слова не суще­ствует. Некоторые вообще отрицают значение слова как особой языковой единицы. Другие признают важное зна­чение слова, но отрицают необходимость учитывать слово при описании конкретных языков. Третьи утверждают, что определить слово можно только для каждого языка в отдельности, ad hoc. Одни определяют слово с позиций фонологии, другие — с точки зрения морфологии. На практике, однако, слово продолжает оставаться ключевой единицей в большинстве существующих описаний языков. Из двух основных типов общих определений слова — фо­нологического и морфологического — первое, и это со­вершенно ясно, для целей настоящего исследования не подходит. Определяя слово фонологически, мы исходим из какого-либо одного фонологического признака или из сочетания отличительных признаков, служащих особыми указателями. Таковыми обычно являются ударение или пограничные модификации фонем, то есть явления стыка. Однако помимо того факта, что использование фонологи­ческих признаков для определения слова ведет к выделе­нию отдельных единиц, которые по ряду других причин нежелательно было бы причислять к словам, во многих языках подобные явления вообще отсутствуют, поэтому на основе фонологического анализа универсального опре­деления слова создать нельзя. Отправная точка других определений слова — морфологическая, так как они исхо­дят из дистрибуции значащих элементов. Из определений этого рода определение слова Блумфилдом как минималь­ной свободной формы следует признать наиболее удовлет­ворительным, Поскольку оно универсально по своему применению и правильно указывает на наличие или отсут­ствие свободы (или связанности) как на основной крите­рий слова. Однако применение этого критерия, то есть проверка возможности изолированного употребления, на практике затруднительно и иногда приводит к неожидан­ным результатам; так, если исходить из определения Блумфилда, артикль the в английском языке нельзя было бы признать отдельным словом.

Метод, которым мы пользовались в настоящем иссле­довании, может быть описан лишь в самых общих чертах. Он дал удовлетворительные (для поставленных здесь задач) результаты в тех относительно немногочисленных сомнительных случаях, которые были связаны с выясне­нием наличия или отсутствия границ слова в изучаемых языках. Вместо того чтобы задаваться вопросом, свободна или связанна та или иная минимальная форма вообще, как это обычно делается, в настоящем исследовании мы исхо­дим из морф в конкретных контекстах. Это позволяет нам, например в латинском языке, считать ab «от» свободной формой в качестве предлога, но связанной формой в ка­честве глагольного префикса в abduco «я увожу». Сво­бода или связанность формы характеризуется не морфой как таковой, а контекстуально определяемым классом взаимозаменимых морф. Такой класс называется здесь классом взаимозаменимых морф (КВМ; morph substitu­tion class — MSC). Мы расширяем это понятие, включая в него и последовательность классов взаимозаменяемых морфем, которые во всех случаях могут быть заменены каким-либо определенным классом взаимозаменимых морф, ни один из членов которого не идентичен его членам8. Для того чтобы охватить и индивидуальные классы взаимозаменимых морф и заменяющие их последо­вательности, удобно использовать термин ядро (nucleus). Разбив указанным способом высказывание на отдельные ядра, необходимо далее выяснить, является ли каждая граница между ядрами одновременно и границей между словами или нет. Граница ядра является границей слова, если в данном случае возможно вклинивание последова­тельности ядер любой длины. Если же граница является внутрисловной, то либо вклинивание ядер невозможно вообще, либо максимальное количество вставляемых ядер строго ограниченно. Так, например, в английском предло­жении The farmer killed the ugly duckling «Фермер убил уродливого утенка» девять морфем: 1) the 2) farm 3) er

4) kill 5) ed 6) the 7) ugly 8) duck 9) ling; семь ядер: 1) the

2) farmer 3) kill 4) ed 5) the 6) ugly 7) duckling и шесть слов: 1) the 2) farmer 3) killed 4) the 5) ugly 6) duckling. Граница kill-ed является внутрисловной, так как включе­ние ядра здесь невозможно.

С другой стороны, на границе между farmer и killed ограничения максимального количества ядер, которые могут быть здесь включены, нет. Мы можем говорить о farmer who killed the man who killed the man who... killed the ugly duckling, то есть о «фермере, который убил чело­века, который убил человека, который... убил уродли­вого утенка». Расхождение с фонологическим словом в некоторых случаях только кажущееся. Так, в латинском языке энклитическая частица -que «и», которая считается слогом, относящимся к любой предшествующей последо­вательности, и определяет место ударения, служащего фонологическим признаком слова, согласно нашему тексту является также частью слова. Do'minus «хозяин» и do- 'miniis в do'minusque «и хозяин» не являются членами одного КВМ, так как они не взаимозаменяемы. Do'minus- относится к тому же классу ядер, что и legatus-, puer-, и этот класс зависит от класса последующих -que, -ve, поскольку они обязательно следуют за ним и, таким обра­зом, принадлежат тому же слову. Даже односложные обра­зования, где сдвига ударения не происходит (ср. mu's «мышь» и mfls в mfl's-que «и мышь»), являются членами разных ядер, поскольку первое может быть заменено только do'minus, puer и т. д., а последнее — только классом d5'minus-, puer-.

В таблице 1 приведены вычисленные индексы. Были взяты главным образом те языки, которые чаще всего упо-

Санскрит Англо­

сакс.

Персидск. Англий­

ский

Якутск. Суахили Вьетнам­

ский

Эскимос­

ский

Синтез............................. 2,59 2,12 1,52 1,68 2,17 2,55 1,06 3,72
Агглютинация................ 0,09 0,11 0,34 0,30 0,51 0,67 0,03
Словосложение.............. 1,13 1,00 1,03 1,00 1,02 1,00 1,07 1,00
Деривация ...................... 0,62 0,20 0,10 0,15 0,35 0,07 0,00 1,25
Преобладающее словоизмене­ние ........ 0,84 0,90 0,39 0,53 0,82 0,80 0,00 1,75
Префиксация.................. 0,16 0,06 0,01 0,04 0,00 1,16 0,00 0,00
Суффиксация.................. 1,18 1,03 0,49 0,64 1,15 0,41 0,00 2,72
Изоляция ....................... 0,16 0,15 0,52 0,75 0,29 0,40 1,00 0,02
Собственно словоизменение . . 0,46 0,47 0,29 0,14 0,59 0,19 0,00 0,46
Согласование ................. 0,38 0,38 0,19 0,11 0,12 0,41 0,00 0,38

минаются в качестве примеров определенных языковых типов в существующей литературе по типологии. Выбор языков ограничен также моими собственными познаниями в области отдельных языков. В качестве примера агглю­тинативного языка вместо турецкого языка мною был выбран родственный ему якутский язык, поскольку обширные заимствования из арабского в османском ту­рецком языке привели к нарушениям гармонии глас­ных и осложнениям в других областях в такой степени, что турецкий язык перестал быть типичным. Чтобы про­иллюстрировать изменения в типе языка, происшедшие за длительный период, были выбраны два древних индо­европейских языка — англосаксонский и санскрит, а также два современных языка тех же групп — германской л индоиранской — современный английский и персид­ский. Вьетнамский язык был взят в качестве представи­теля корнеизолирующего типа языков, эскимосский — в качесгве полисинтетического, а суахили — один из язы­ков байту — в качестве агглютинирующего языка, ис­пользующего согласование[59] (см. прилагаемую таблицу).

На основе подсчетов, подобных приведенным выше, в качестве следующего шага после уточнения кривой ча­стотности дистрибуции соответствующих явлений можно было бы дать определение таким терминам, как аналитиче­ский, синтетический, агглютинирующий, префигирующий и т. п. Поскольку здесь представлено слишком мало язы­ков, эту задачу осуществить невозможно. Тем не менее даже беглое ознакомление с приведенными здесь индексами показывает, что если мы определим аналитический язык как язык с индексом синтеза в 1,00—1,99, синтетический— в 2,00—2,99, а полисинтетический — в 3,00, то резуль­таты будут соответствовать обычным представлениям, не связанным с какими-либо статистическими подсчетами. Подобным же образом мы могли бы назвать агглютинатив­ным такой язык, где индекс агглютинации превышает 0,50 и т. д.

Результаты, полученные в настоящем исследовании, необходимо также подкрепить дальнейшими подсчетами, поскольку они были выведены для отдельных отрывков по 100 слов в каждом; помимо этого, следовало бы указать возможный процент ошибок. Можно было бы вполне допу­стить существование различий, обусловленных разли­чиями в стиле выбранных отрывков. Индекс синтетичности поэтому был вычислен для целого ряда разных по стилю отрывков из английского и немецкого языков, однако были достигнуты удивительно близкие результаты.

Английский язык

«Ladies’ Home Journal», January 1950, стр. 55. . . 1,62

R. Linton, Study of man, стр. 271............................... 1,65

О. J. К a p 1 a n, Mental disorders in later life, стр. 373 1,60

Немецкий язык

Baumann, Nama Folk-tale.................................... . 1,90

R a t s e 1, Anthropogeographie, стр. 447 ........................... 1,92

Cassirer, Philosophie der symbolischen formen,

стр. 1............................................................................... 2,11

Разумеется, это не заменяет статистических-данных. Другая проблема, которую можно изучить с помощью предложенного нами метода,—-это общее направление исторических изменений в языке за длительный период времени. Совпадения, наблюдаемые в санскрите и англо­саксонском языках, с одной стороны, и персидском и анг­лийском — с другой, поразительны: направление изме­нений при переходе от более древнего языка к современ­ному буквально для каждого индекса одно и то же. Быть может, при выборе более консервативных индоевропей­ских языков, например славянских, результаты были бы иными.

Настоящая работа должна рассматриваться исключи­тельно как предварительный набросок. Некоторые из индексов, возможно, придется исключить или заменить другими. В последующих работах, вероятно, будут пере­смотрены также некоторые конкретные определения. Вместе с тем я полагаю, что общий метод вычисления индексов, основанных на существующих в тексте отно­шениях между строго определенными лингвистическими элементами, представляет известный интерес для типоло­гических исследований.

<< | >>
Источник: В. А. ЗВЕГИНЦЕВ. НОВОЕ В ЛИНГВИСТИКЕ. Выпуск III. ИЗДАТЕЛЬСТВО ИНОСТРАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ Москва - 1963. 1963

Еще по теме Дж. Гринберг КВАНТИТАТИВНЫЙ ПОДХОД К МОРФОЛОГИЧЕСКОЙ типологии языков[56]:

  1. 74. Типология государства. Формационный и цивилизационный подходы к типологии госудаства.
  2. ХАРАКТЕР И РЕЗУЛЬТАТЫ ПОЗНАВАТЕЛЬНОЙ РЕФЛЕКСИИ ПО ПОВОДУ МЫШЛЕНИЯ И ЯЗЫКА В КЛАССИЧЕСКИХ УЧЕНИЯХ ДРЕВНОСТИ 
  3. | И. М. Тронский\ ОБ ОДНОМ РИТМИЧЕСКОМ ЗАКОНЕ ГРЕЧЕСКОГО ЯЗЫКА[356]
  4. О РАЗЛИЧИИ СТРОЕНИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ЯЗЫКОВ И ЕГО ВЛИЯНИИ НА ДУХОВНОЕ РАЗВИТИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА
  5. ПЕРЕСТРОЙКА ОТНОШЕНИЙ МЕЖДУ РАЗНОВИДНОСТЯМИ КНИЖНОГО ЯЗЫКА В РЕЗУЛЬТАТЕ ОТТАЛКИВАНИЯ КНИЖНОГО ЯЗЫКА ОТ РАЗГОВОРНОГО. РАЗВИТИЕ ГРАММАТИЧЕСКОГО ПОДХОДА К КНИЖНОМУ ЯЗЫКУ (XIV-XVI вв.)
  6. Общая характеристика курса как сопоставительно-типологического описания русского языка
  7. История развития фонетического и морфологического строя языка восточных славян (древнерусского и старорусского периодов)
  8. ИЗУЧЕНИЕ ЯЗЫКА ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В СОВЕТСКУЮ ЭПОХУ
  9. Глава 12 КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ СФЕРЫ БЕЗЛИЧНОСТИ В ДРУГИХ ЯЗЫКАХ
  10. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК
  11. § 95. Отношения фонологической и морфологической систем языка
  12. ПОНЯТИЕ И ОСНОВНЫЕ ПОДХОДЫ К ТИПОЛОГИИ ГОСУДАРСТВА
  13. ПО РАЗДЕЛАМ «ОСНОВНЫЕ ПОНЯТИЯ МОРФЕМИКИ» И «СЛОВООБРАЗОВАНИЕ»
  14. Лекция № 7. Типология языков
  15. 19.Индивид, субъект деятельности, личность, индивидуальность: понятия и основные подходы. Структура и типологии личности.
  16. ТИПОЛОГИЧЕСКОЕ ИЗУЧЕНИЕ ЯЗЫКОВ СОВРЕМЕННЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ В ТИПОЛОГИЧЕСКОМ ИЗУЧЕНИИ языков
  17. Дж. Гринберг КВАНТИТАТИВНЫЙ ПОДХОД К МОРФОЛОГИЧЕСКОЙ типологии языков[56]
  18. Оглавление
  19. СТАТИСТИЧЕСКИЕ МОДЕЛИ ЯЗЫКА