<<
>>

Э. Бенвенист КЛАССИФИКАЦИЯ ЯЗЫКОВ[47]

Проблема классификации языков — очень важная про­блема, и потребовалась бы целая книга, чтобы изложить ее достаточно хорошо. В одной лекции невозможно ни пол­ностью охватить эту тему, ни обосновать новый метод.

Ниже предполагается лишь дать обзор господствующих в настоящее время теорий и показать, на каких принци­пах они основаны и каких результатов можно достичь с их помощью. Общая проблема классификации языков рас­падается на ряд частных вопросов, которые могут быть весьма различными в зависимости от рассматриваемого типа классификации. Однако для всех этих частных вопро­сов характерно то, что каждый из них, будучи строго сфор­мулирован, целиком охватывает как проблему классифи­кации языков, так и проблемы, связанные с изучением того языка, который подлежит классификации. Этого вполне достаточно для того, чтобы оценить значение соответствующих исследований, присущие им трудности, а также тот разрыв, который имеется между намеченной целью и средствами ее осуществления.

Первой классификацией, которой занялись лингвисты, была так называемая генеалогическая классификация, то есть классификация, распределяющая языки по семьям в зависимости от предполагаемой общности их происхож­дения. Самые ранние попытки такой классификации вос­ходят к эпохе Возрождения, когда появление книгопеча­тания дало возможность познакомиться с языками ближ­них и дальних народов. Уже сам факт сходства между языками очень скоро привел к объединению их в семьи. Таких семей вначале было гораздо меньше, чем в настоя­щее время. Объяснения же различий между языками иска­ли тогда в библейских мифах. С открытием санскрита и возникновением сравнительной грамматики метод класси­фикации становится более научным. И хотя мысль о еди­ном происхождении языков в это время еще полностью не отбрасывается, но все более и более точно определяются условия, при которых возможно установление генетической близости языков. Методы, опробированные на материале индоевропейских языков, были распространены впослед­ствии на многие другие языки, так что в настоящее время большинство языков сгруппировано в генетические семьи. Труд по описанию языков мира вряд ли может быть сей­час выполнен иным способом. В настоящее время глоттого­нические гипотезы уже не занимают ученых, а пределы познаваемого и доказуемого очерчиваются все более точ­но; тем не менее наука не отказалась ни от поисков связей между языками малоисследованных стран, например меж­ду языками Южной Америки, ни от попыток объединения целых семей, например индоевропейской, семитской и т. Д., в более обширные группировки. И при этом не наука о языках позволила заложить основу классификации, но, наоборот, именно с классификации, сколь наивна и туманна она ни была вначале, начинается развитие нау­ки о языках. Сходство между древними и современными языками Европы обусловило создание теории, объясняю­щей это сходство.

Данное соображение до некоторой степени объясняет те противоречия, которые возникают в связи с проблемой гене­алогической классификации. Ведь именно в самих недрах чисто генетической и исторической лингвистики в тече­ние нескольких последних десятилетий родилось общее языкознание. Из-за того, что общее языкознание стре­мится в настоящее время преодолеть историческую перс­пективу и выдвинуть на первый план синхроническое изучение языков, оно вынуждено иногда предпочитать Ьенетическому принципу классификации другие прин­ципы.

Интересно выяснить, в какой мере эти теоретиче­ские разногласия влияют на рассматриваемую нами проблему классификации языков.

Для любой классификации, какова бы она ни была, прежде всего нужно указать признаки, на которых она основана. Для генеалогической классификации такими признаками являются признаки исторического характе­ра. Сторонники генеалогической классификации стремят­ся объяснить как совершенно явные, так и менее очевид­ные сходства и различия между языками определенного ареала их общим происхождением. Здесь начинается при­менение сравнительного и индуктивного метода. Если лингвист располагает древними свидетельствами, достаточ­но убедительными и обширными, то он может восстановить непрерывную связь между последовательными состояния­ми одного языка или совокупности языков. Наличие та­кой непрерывной связи нередко позволяет сделать заключе­ние, что различающиеся ныне языки развились из единого источника. Доказательством их родства является наличие регулярных черт сходства, то есть соответствий между пол­ными формами, морфемами и фонемами отдельных языков. Соответствия в свою очередь группируются в ряды, число которых тем больше, чем более родственны сопоставляе­мые языки. Соответствия являются убедительными лишь в том случае, если удается полностью исключить такие факторы, как случайное совпадение, заимствование из одного языка в другой или обоих из одного общего источ­ника, результат конвергенции языков. Доказательства оказываются решающими, если соответствия удается сгруп­пировать в пучки. Так, соответствие между лат. est:sunt, нем. ist: sind, франц. e:sO и т. д. предполагает определен­ные фонетические соответствия, а также тождество морфо­логической структуры, типа чередования, глагольных клас­сов и значения. Каждое из этих тождеств можно подразде­лить на ряд признаков, также находящихся в соответст­вии; для каждого из этих признаков в свою очередь мож­но найти аналогии в других формах этих языков. Короче говоря, здесь сочетаются условия столь специфические, что предположение о родстве рассматриваемых языков можно считать доказанным.

Этот метод хорошо известен: он был проверен при уста­новлении нескольких семей языков. Доказано, что он с успехом может быть использован при изучении языков, не имеющих письменной истории, родство которых уста­навливается только на основании их современной структу­ры. Прекрасным примером такого исследования является проведенное Блумфилдом сравнение четырех основных язы­ков центральной алгонкинской группы — фокс, оджибве, кри, меномини. На основе регулярных соответствий Блумфилд установил развитие пяти консонатных групп со вторым элементом к в этих языках и реконструировал в общеалгонкинском языке прототипы ck, §к, хк, hk, пк. При этом одно соответствие, ограниченное формой «он красный», не поддавалось объяснению: группа §к в языках фокс и оджибве (фокс meSkusiwa, оджибве miSkuzi) ано­мально соответствует группе hk в языках кри и меномини (кри mihkusiw, меномини mehkon). На основании этого автор постулировал в прото-алгонкинском особую группу $к. И лишь впоследствии он имел случай подтвердить предположение об особой группе Qk ссылкой на диалект Манитоба языка кри[48], где рассматриваемая форма высту­пает в виде mihtkusiw с группой -htk-, отличной от -hk-. Регулярность фонетических соответствий и возможность в известной степени предвидеть процесс фонетического раз­вития не ограничивается каким-либо определенным типом языка или какой-либо определенной областью. Поэтому нет оснований считать, что «экзотические» или «примитив­ные» языки требуют иных принципов сравнения, чем язы­ки индоевропейские или семитские.

Доказательство первоначального родства требует не­редко очень длительных и обременительных изысканий по отождествлению единиц на всех уровнях анализа: по отно­шению к отдельным фонемам, сочетаниям фонем, морфе­мам, сочетаниям морфем и по отношению к целым конструк­циям. Эта работа связана с рассмотрением конкретной суб­станции сравниваемых элементов. Так, например, прежде чем говорить о соответствии лат. fere и скр. bhara-, необходимо доказать, что латынь закономерно имеет f там, где санскрит имеет bh. Никакое исследование родства языков не может избежать этого, и определение места каждого языка в классификации является итогом боль­шой работы по отождествлению конкретных единиц срав­ниваемых языков. При этом необходимо учитывать усло­вия, при которых это отождествление происходит, так как без их учета доказательство невозможно.

Однако мы не можем установить универсального спо­соба для определения формы классификации языков, род­ство которых может быть доказано. Наше представление о какой-либо семье языков и место, которое мы отводим языкам этой семьи, отражает в действительности, и это нужно себе уяснить, модель частной классификации, клас­сификации индоевропейских языков. Нельзя не признать, что это наиболее полная и по нашим современным требо­ваниям наиболее удовлетворительная классификация. Соз­нательно или бессознательно лингвисты используют данную модель всякий раз, когда они приступают к класси­фикации менее известных языков. В этом есть своя поло­жительная сторона, так как использование хорошо разра­ботанной классификации заставляет лингвистов соблю­дать большую строгость при обработке нового материала. Однако отнюдь не очевидно, что те критерии, кото­рыми пользуются обычно при классификации индоевро­пейских языков, имеют всеобщую применимость. Одним из самых веских аргументов в пользу индоевропейской общности является сходство числительных, которое со­храняется по сей день в течение более чем двадцати пяти веков. Но устойчивость числительных объясняется, ве­роятно, такими специфическими причинами, как развитие экономики и обмена, известное индоевропейским народам с очень давнего времени, а не «естественными» или универ­сальными мотивами, общими для всех языков. Бывает, что числительные заимствуются из другого языка. Иногда даже в целях удобства или по иным причинам целые группы числительных могут заменяться другими группами чис­лительных [49].

Далее, и это главное, нет уверенности в том, что модель классификации, построенная для индоевропейского язы­ка, является универсальным типом генеалогической клас­сификации. Особенность индоевропейских языков заклю­чается в том, что каждый язык примерно в одинаковой сте­пени участвует в общем типе. Даже с учетом всех иннова­ций распределение основных признаков общей структуры в языках одной и той же степени древности является ощу­тимо сходным, как это подтверждается в случае с хеттс- ким или как это можно предположить по тому немногому, что известно, например, о языках фригийском или галль­ском. Посмотрим теперь, как распределяются общие осо­бенности в языках семьи банту, родство которых уста­новлено достаточно надежно. Ареал языков банту делится на географические зоны; каждая зона включает группы языков, для которых характерны определенные общие фо­нетические и морфологические признаки; эти группы со­стоят из подгрупп, подразделяющихся на диалекты. Такая классификация, основанная на очень неравномерном ма­териале, является целиком предварительной. Приведем ее в том виде, в каком она обычно излагается, указав те несколько особенностей, на основании которых разделяют­ся географические зоны языков банту [50].

Северо-западная зона: односложные префиксы; слабо развитая глагольная флексия; своеобразие в формах имен­ных префиксов.

Северная зона: двусложные именные префиксы; об­разование локатива путем префиксации; большое разно­образие увеличительных префиксальных образований.

Зона Конго: как правило, односложные префиксы; гар­мония гласных; образование производных глаголов путем необычного сложения суффиксов; как правило, сложная тональная система.

Центральная зона: односложные и двусложные префи­ксы; именные классы для аугментатива, диминутива и ло­катива; широкое распространение производных глаголов и идеофонов; система трех тонов.

Восточная зона: относительно простая фонетика; сис­тема трех тонов; упрощенные глагольные формы; образо­вание локатива и при помощи префиксации, и при помощи суффиксации.

Северо-восточная зона: наличие тех же особенностей, что и для вышеперечисленных зон, более упрощенная морфология — из-за влияния арабского языка.

Центрально-восточная зона является переходной меж­ду центральной и восточной зонами.

Юго-восточная зона: односложные и двусложные пре­фиксы; суффиксальные локатив и диминутив; сложная то­нальная система; сложная фонетика с наличием импло­зивных, фрикативных латеральных и изредка щелкающих (clicks) звуков.

Центрально-южная зона является переходной между центральной и юго-восточной зонами при наличии сходст­ва с центрально-восточной зоной: система трех тонов; имплозивные звуки и аффрикаты; однослоговые именные префиксы с латентным начальным гласным.

Западная и центрально-западная зоны представляют собой «промежуточный тип» между западной и централь­ной зонами с чертами зоны Конго: чрезвычайно развитая ассимиляция гласных; деление именных классов на оду­шевленный и неодушевленный.

Подобная картина, даже будучи весьма схематической, свидетельствует о том, что внутри ареала можно наблюдать переходы от одной зоны к другой, так что те или иные осо­бенности усиливаются в определенном направлении от зоны к зоне. Эти особенности можно сгруппировать в соответствии с переходами от одной зоны к другой: зоны с односложными, а также двусложными префиксами при на­личии областей, в которых оба типа сосуществуют; сте­пень распространения идеофонов; зоны с трехтонной и мно­готонной системами. Какова бы ни была структурная слож­ность, лишь частично отраженная в перечисленных призна­ках, представляется, что от языков «полубайту» в Судане до языков зулу каждая зона определена скорее отноше­нием к соседней зоне, чем к некоторой общей структуре.

Еще более характерны в этом отношении связи между большими языковыми группировками Дальнего Востока [51]: здесь наблюдаются переходы от китайского к тибетскому, от тибетского к бирманскому, далее к языкам группы Сальвен (палаунг, ва, рианг), затем к мон-кхмерскому язы­ку и далее к языкам Океании. Каждая из этих групп не мо­жет быть очерчена точно, но каждая имеет определенные особенности, из которых одни объединяют ее с предыдущей, а другие — со следующей таким образом, что, переходя от одной группы к другой, можно заметить постепенное удаление от типа, находящегося в начале цепи, причем все эти языки сохраняют «фамильные черты». Ботаникам хорошо знакомо это «родство через сцепление», и возмож­но, лишь этот тип классификации является единственно пригодным для больших группировок языков, представ­ляющих ныне предел наших реконструкций.

Изложенное позволяет обнаружить некоторые сла­бые стороны, присущие генеалогической классификации. Поскольку генеалогическая классификация имеет истори­ческий характер, то для ее полноты необходимо, чтобы языки были представлены в ней на всех этапах их разви­тия. Однако известно, что состояние наших знаний неред­ко делает это требование невыполнимым. Как раз для очень небольшого числа языков мы располагаем сведениями, и то неполными, об их относительно древних состояниях. Случается, что вымирает целая семья языков, за исключе­нием одного, который оказывается вследствие этого вне семьи родственных языков. По-видимому, так обстоит дело с шумерским. Если в нашем распоряжении имеются довольно многочисленные данные, свидетельствующие о непрерывной истории (например, для индоевропейской семьи языков), то мы можем себе представить, что на не­которой стадии развития принадлежность языков к той или иной семье будет определяться только на основе зна­ния истории каждого из них, а не на основе отношений между ними, и это потому, что их история все еще продол­жается. Разумеется, наша классификация возможна имен­но благодаря достаточно медленному и неравномерному развитию языков. Отсюда наличие архаических элемен­тов, которые облегчают реконструкцию прототипа. Однако даже эти архаизмы могут с течением времени вытесниться, так что на уровне современных языков не останется ника­ких следов, на которых могла бы основываться реконст­рукция. Рассматриваемая классификация является надеж­ной только в том случае, если она располагает, по крайней мере для некоторых из языков, сведениями о их более древнем состоянии. Там, где подобные сведения отсутству­ют, лингвист находится в такой же ситуации, в какой ока­зался бы воображаемый лингвист будущего, вынужденный высказать свое мнение о возможности родства между со­временными ему ирландским, албанским ибенгальскимязы- ками. А если, кроме того, представить себе, сколь велика та часть языковой истории человечества, которая навсег­да потеряна для нас и которая тем не менее обусловила современное распределение языков по семьям, то легко увидеть ограниченность генеалогической классификации языков, а также предел наших возможностей в построении подобной классификации. В таком же положении находят­ся все те науки, которые исходят из эмпирических данных для разработки эволюционно-генетических объяснений. Систематика растений разработана не лучше, чем система­тика языков. И, вводя для языков используемое в ботани­ке понятие «родства через сцепление», мы не скрываем, что прибегаем к этому способу лишь потому, что не можем восстановить промежуточные формы и связи между ними для объяснения наличных данных. К счастью, на практи­ке это обстоятельство не затрудняет выделения групп близкородственных языков и не должно препятствовать стремлению систематически объединять эти группы в бо­лее широкие группировки. Мы хотим подчеркнуть лишь то, что в силу обстоятельств генеалогическая классифи­кация представляет ценность только в промежутке между двумя определенными моментами времени. Интервал меж­ду этими двумя моментами зависит как от объективного состояния наших знаний, так и от строгости анализа.

Можно ли придать этой строгости анализа математи­ческое выражение? Для решения данного вопроса в послед­нее время предпринимались некоторые шаги. Число соот­ветствий между двумя языками принималось за меру ве­роятности их родства, и к количественной обработке этих соответствий прилагалась теория вероятностей. На осно­вании этого делались выводы о степени близости между языками и даже о самом существовании их генетическо­го родства. Так, Б. Коллиндер применил количественный метод для проверки урало-алтайской гипотезы, однако он вынужден был признать, что выбор между генетическим родством, с одной стороны, типологическим сродством (affinite) или заимствованием, с другой, «не может быть сделан на основе вычислений» [52]. Полностью несостоя­тельным оказалось также применение статистики для оп­ределения отношений между хеттским языком и другими индоевропейскими языками. Сами же авторы этой попыт­ки, Крёбер и Кретьен, признали, что результаты их стати­стических исследований оказались странными и непри­емлемыми [53]. Ясно, что исследование, оперирующее соот­ветствиями лишь как количественными величинами и, та­ким образом, исходящее из представления, будтохеттский является лишь уклоняющимся членом языковой семьи, установленной раз и навсегда, заранее обречено на не­удачу. Ни число сопоставлений, обосновывающих генети­ческое родство, ни число языков, признанных родственны­ми, не может явиться предметом математического исчис­ления. На самом деле мы должны рассматривать степень родства между членами больших семей языков как пере­менную величину, способную принимать различное значение,— совершенно так же, как это делается по от­ношению к членам небольших диалектных групп. Нужно иметь в виду, кроме того, что схема взаимоотношений внут­ри групп родственных языков всегда может быть изменена вследствие тех или иных открытий. Пример хеттского языка как раз лучше всего и иллюстрирует теоретическое состоя­ние проблемы. На основании того, что хеттский язык во многих отношениях отличается от традиционного индо­европейского, Стертевант сделал вывод, что индоевропей­ский язык не был предком хеттского, а что и индоевропей­ский, и хеттский исходят из одного источника, образуя новую, так называемую «индо-хеттскую» семью. Иными словами, Стертевант взял за основу индоевропейский язык в понимании Бругмана, а языки, не соответствующие клас­сической модели Бругмана, оказались у него вне такого индоевропейского языка. Мы, напротив, должны включить хеттский в число индоевропейских языков, причем в соот­ветствии с новыми данными мы должны будем изменить определение индоевропейской семьи языков и наши пред­ставления об отношении языков внутри этой семьи. Как бу­дет показано ниже, логическая структура генетических связей не дает возможности предвидеть числа элементов целого. Единственный способ дать генеалогической клас­сификации наглядную лингвистическую интерпретацию заключается в том, чтобы рассматривать «семьи» как от­крытые, а отношения между ними — как подверженные по­стоянным изменениям.

семьи. Отсюда следует, что генеалогическая классифика­ция является в то же время и типологической. Типологичес­кое сходство может быть даже более явным, чем сходство форм. В таком случае возникает вопрос: какое значение для классификации языков имеет типологический крите­рий? Точнее: можно ли построить генеалогическую клас­сификацию только на типологических критериях? Именно такой вопрос может возникнуть в связи с той интерпре­тацией, которая была дана Трубецким индоевропейской проблеме в его очень содержательной, но почти не заме­ченной статье «Мысли об индоевропейской проблеме» [54].

Трубецкой задается вопросом: по каким признакам лингвисты определяют, что данный язык является индо­европейским? Автор не склонен придавать решающего значения «материальным совпадениям» между данным языком и другими языками для доказательства их родст­ва. Нельзя, говорит он, преувеличивать роль этого крите­рия, потому что невозможно сказать, как велико должно быть число таких совпадений и какими именно они должны быть, чтобы данный язык мог быть признан индоевропей­ским. Среди этих совпадений нет ни одного, наличие кото­рого было бы обязательно для доказательства родства языков. Он придает гораздо большее значение наличию шести структурных признаков, которые он перечисляет и подтверждает примерами. Каждый из этих структурных признаков, говорит он, встречается также в неиндоевропей­ских языках, но все шесть вместе представлены только в индоевропейских.

Последнее положение мы хотели бы рассмотреть более подробно, так как оно имеет несомненное теоретическое и практическое значение. Здесь нужно различать два во­проса: 1) только ли в индоевропейских языках представ­лены одновременно эти шесть признаков; 2) достаточно ли только данных признаков для утверждения понятия индоевропейского языка.

Чтобы ответить на первый вопрос, нужно обратиться к фактам. На него можно ответить положительно в том и только в том случае, если никакая другая семья языков не обладает всеми шестью признаками, присущими, по Трубецкому, лишь индоевропейским языкам. Для проверки этого мы взяли наудачу один заведомо неиндоевропей­ский язык. Был выбран такелма, индейский язык штата Орегон, превосходным, доступным и удобным описанием которого мы располагаем благодаря Эдварду Сепиру 8 (1922 г.). Перечислим эти признаки, используя формули­ровки самого Трубецкого и указывая всякий раз, как об­стоит дело в языке такелма.

1) Отсутствует гармония гласных (Es besteht keiner- lei Vokalharmonie).

В языке такелма гармония гласных также не отмечена.

2) Число согласных, допускаемых в начале слова, не бед­нее числа согласных, допускаемых внутри слова (Der Konso- nantismus des Anlauts ist nicht armer als der des Inlauts und des Auslauts).

Дав полную картину консонантизма в языке такелма, Сепир специально замечает (§ 12): «Каждая из перечислен­ных согласных может встречаться в начале слова». Един­ственным ограничением, на которое он указывает, является отсутствие -cw в начальном положении. Однако это ограни­чение снимается им же самим, когда он добавляет, что cw существует только в сочетании с к и только все сочетание kcw является фонемой. Консонантизм начала слова не обнаруживает в языке такелма никакой недостаточности.

3) Слово не обязано начинаться с корня (Das Wort muss nicht unbedingt mit der Wurzel beginnen).

Языку такелма одинаково присущи как префиксация, так и инфиксация и суффиксация (см. примеры Сепира: § 27, стр. 55).

4) Формы образуются не только при помощи аффикса­ции, но и при помощи чередования гласных внутри основ (Die Formbildung geschieht nicht nur durch Affixe, son- dem auch durch vokalische Alternationen innerhalb der Stammmorpheme).

При описании языка такелма Сепир уделяет большое внимание (стр. 59—62) «чередованию гласных» («vowel- ablaut»), имеющему морфологическое значение.

5) Наряду с чередованием гласных известную роль при образовании грамматических форм играет свободное чередо­вание согласных (Ausser den vokalischen spielen auch freie konsonantische Alternationen eine morphologische Rolle).

В языке такелма «чередование согласных» («consonant- ablaut»), будучи редким способом словообразования, имеет немаловажное значение, так как оно используется при об­разовании времен (аорист или неаорист) у многих глаго­лов» (Сепир, § 32, стр. 62).

6) Подлежащее переходного глагола трактуется так же, как и подлежащее непереходного глагола (Das Subjekt eines transitiven Verbums erfahrt dieselbe Behandlung wie das Subjekt eines intransitiven Verbums).

Точно такой же принцип имеет место в языке такелма: yap’a will k’emel, букв. «Людидом они-строят-его»=«Лю­ди (уар’а) строят дом»; gidi alxall уар’а, букв. «На это они-садятся люди»=«Люди садятся сюда» с той же самой формой уар’а в обеих конструкциях 9.

Итак, оказывается, что язык такелма обладает сочета­нием шести признаков, совокупность которых составляет, по мнению Трубецкого, отличительную черту языков индоевропейского типа. Не исключено, что аналогичные случаи могут встретиться и в языках других семей. Так или иначе, утверждение Трубецкого опровергается фак­тами. Разумеется, речь у него идет главным образом о том, чтобы найти минимальное количество структурных призна­ков, которые позволили бы отграничить индоевропейские языки от соседних групп — семитской, кавказской, финно- угорской. В этих пределах его признаки представляются справедливыми. Но они не являются таковыми, если сопо­ставить индоевропейские языки со всеми другими типами языков. Для этого необходимы, по-видимому, более мно­гочисленные и более специфические характеристики.

Что касается второго вопроса, то он возникает в связи с необходимостью определить индоевропейскую семью единственно на базе совокупности типологических призна­ков. Трубецкой не затрагивал этого. Он считает, что мате­риальные соответствия необходимы, даже если число их невелико. В этом с ним нельзя не согласиться, ибо в про­тивном случае могут возникнуть неразрешимые трудности. Так или иначе, но термины типа индоевропейский, семит­ский и т. д. означают одновременно и исторически общее происхождение определенных языков, и их типологическое родство. Поэтому невозможно, сохраняя историческую перспективу, пользоваться исключительно неисторичес­кими определениями. Языки, являющиеся с исторической точки зрения индоевропейскими, действительно обладают при этом определенными общими структурными признака­ми. Но совпадения этих признаков без учета истории не­достаточно для того, чтобы определить язык как индоевро­пейский. Иными словами, генеалогическая классификация несводима к типологической, и наоборот.

Да не будет превратно понята та критика, которая была приведена выше. Она направлена против излишней катего­ричности некоторых утверждений Трубецкого, а не против существа его идей. Мы хотим только, чтобы не смешивались два понятия, которые обычно объединяют в термине «языко­вое родство». Структурное родство может быть результатом общего происхождения; но оно может быть также резуль­татом независимого развития нескольких языков, между которыми нет никакой генетической связи. Как удачно заметил Р. Якобсон [55] по поводу фонологического срод­ства (affinite), которое обнаруживается нередко просто между соседними языками, «структурное сходство должно рассматриваться независимо от генетической связи между данными языками, оно может одинаково распространяться и на языки с общим происхождением, и на языки, имеющие разных предков. Структурное сходство не противопола­гается ‘первоначальному родству’, а налагается на него». Самое интересное в группировках по сродству заключает­ся именно в том, что они часто объединяют в одном ареа­ле генетически неродственные языки. Таким образом, ге­нетическое родство не препятствует образованию новых группировок по типологическому сродству структуры, а образование группировок по типологическому сродству не заменяет генетического родства. Важно, однако, отме­тить, что говорить о различил между общим историче­ским происхождением (filiation) и типологическим срод­ством (affinite) можно только на основе наших современ­ных наблюдений. Если же группировка по типологиче­скому сродству установилась в доисторический период, то с исторической точки зрения она покажется нам призна­ком генетического родства. Здесь еще раз обнаруживается предел возможностей генеалогической классификации.

Различия в грамматической структуре между языками мира так велики и очевидны, что лингвисты давно уже пытаются классифицировать языки по типологическим признакам. Эти классификации, основанные на призна­ках морфологической структуры, представляют собой попытки систематизировать языки разумным образом. Тео­рии подобного рода создавались преимущественно в Гер­мании. Именно здесь начиная с Гумбольдта множатся попытки уложить все многообразие языков в несколько основных типов. Главным представителем этого направле­ния, которое и сейчас имеет много выдающихся сторон­ников, был Финк ". Известно, что Финк различает восемь основных типов языков, каждый из которых иллюстриру­ется одним языком — представителем типа. Он дает сле­дующие типы: подчиняющий — турецкий, инкорпорирую­щий — гренландский, упорядочивающий (anreihend)—су- бия (семья банту), корнеизолирующий (wurzelisolierend)— китайский, основоизолирующий (stammisolierend) — самоанский, корнефлектирующий (wurzelflektierend) — арабский, основофлектирующий (stammflektierend)—гре­ческий, группофлектирующий (gruppenflektierend) — гру­зинский. Каждое из этих наименований действительно сообщает нечто о типе, который оно представляет, и позво­ляет в общем виде определить с этой точки зрения место каждого из рассматриваемых языков. Однако приведен­ная схема не является ни исчерпывающей, ни последова­тельной, ни строгой. В ней не представлены типы таких разнообразных и сложных языков, как языки американ­ских индейцев или суданские, которые можно отнести од­новременно к нескольким категориям; не обращено вни­мания и на те характеристики, которые, будучи различ­ными, могут создавать видимость сходной структуры, так что возникает, например, иллюзия типологического родства китайского и английского языков. Кроме того, одним и тем же термином Финк часто передает понятие, имеющее раз­ный смысл в разных языках. Как можно пользоваться од­ним термином «корень» одновременно для китайского и арабского языка? Или, скажем, как определить «корень» для эскимосского языка? Финк не создал общей теории, отвечающей на все эти вопросы, теории, которая опре­делила бы и упорядочила такие неоднородные понятия, как корень, инкорпорация, суффикс, основа, класс, флек­сия, ряд, одни из которых касаются сущности морфем, другие — способа их сочетания.

Языки представляют собой такое сложное явление, что классифицировать их можно, используя только несколько самых разных принципов. Полная и всеобъемлющая типо­логия должна учитывать различные принципы и строить иерархию соответствующих морфологических признаков. Именно эту цель преследует наиболее разработанная в настоящее время классификация языков, принадлежащая Сепиру 12. Исходя из глубокого понимания языковой структуры и широкого знания языков американских индейцев — наиболее своеобразных из всех существую­щих языков, Сепир распределяет языки по типам на основании следующих трех критериев: типы выраженных «понятий»; «техника», преобладающая в языке; степень «синтеза».

Сначала он рассматривает природу «понятий» и с этой точки зрения различает четыре типа: I тип — основные понятия (предметы, действия, качества, выраженные самостоятельными словами); II тип —деривационные по­нятия, менее конкретные, чем понятия I типа (выражают­ся путем аффиксации некорневых элементов к элементам корневым, причем смысл высказывания не изменяется); III тип — конкретно-реляционные понятия (число, род и т. д.); IV тип — абстрактно-реляционные понятия (вы­ражают чисто «формальные» отношения, которые служат для связи между элементами высказывания). Понятия I и IV типов присущи всем языкам. Понятия II и III ти­пов не являются обязательными, какой-либо из них или оба сразу могут и отсутствовать в языке. В соответствии с указанными типами понятий Сепир разделяет все языки на следующие четыре типа.

A. Языки, обладающие лишь понятиями типов I и IV. Это языки без аффиксации («простые чисто-реляционные языки»).

B. Языки, выражающие понятия I, II и IV типов. Это языки, выражающие синтаксические отношения в чистом виде и обладающие способностью модифицировать значе­ние корневых элементов путем аффиксации и внутренних изменений («сложные чисто-реляционные языки»).

C. Языки, выражающие понятия I и III типов. К ним относятся языки, в которых синтаксические отношения вы­ражаются в связи с понятиями, не вполне лишенными кон­кретного значения, но корневые элементы не могут подвер­гаться ни аффиксации, ни внутренним- изменениям («про­стые смешанно-реляционные языки»).

D. Языки, выражающие понятия I, II и III типов. Сю­да принадлежат языки со «смешанными» синтаксическими отношениями, подобно языкам типа С, обладающие, од­нако, способностью модифицировать значение корневых элементов путем аффиксации или внутренних изменений («сложные смешанно-реляционные языки»). К ним отно­сятся флективные, а также многие «агглютинативные» языки.

Каждый из этих четырех типов подразделяется на че­тыре подтипа в зависимости от «техники», которую при­меняет язык. По «технике» языки могут быть: а) изолирую­щими, Ь) агглютинативными, с) фузионными и d) симво­лическими (чередования гласных). Каждый тип может быть подвергнут количественной оценке.

В заключение определяется степень «синтеза», реали­зованная в единицах языка. По степени «синтеза» языки делятся на аналитические, синтетические и полисинтети­ческие.

Результаты этих исследований Сепир представил в таб­лице, где приведены некоторые языки мира. Из этой таб­лицы видно, что китайский язык принадлежит к типу А (простой чисто-реляционный тип): система абстрактно-ре­ляционная, «технически» изолирующий, аналитический. Турецкий язык относится к типу В (сложный чисто-реля­ционный тип): использование аффиксации, «технически» агглютинативный, синтетический. К типу С относятся толь­ко языки банту (что касается французского, то тут Сепир колеблется между типами С и D) — слабо агглютинатив­ные и синтетические. Тип D (сложный, смешанно-реляцион­ный тип) содержит, с одной стороны, латинский, гречес­кий и санскрит — одновременно и фузионные, и слегка агглютинативные в словообразовании, но с окраской сим­волизма, и синтетические; с другой стороны, арабский и древнееврейский — символически-фузионные, синтети­ческие — и, наконец, чинук — фузионно-агглютинатив- ный и слегка полисинтетический.

Сепир обладал очень хорошим лингвистическим чуть­ем и поэтому не мог считать свою классификацию оконча­тельной; он специально подчеркивал ее предварительный и временный характер. Поэтому и нам следует отнестись к данной классификации с той же осторожностью, какой требовал от самого себя ее автор. Эта классификация, вне всякого сомнения, является шагом вперед по сравнению со старым, поверхностным и недейственным разделением языков на флектирующие, инкорпорирующие и т.д. Тео­рия Сепира обладает двумя бесспорными достоинствами. 1) Она более сложна, чем предыдущие теории, в том смысле, что вернее отражает всю необъятную сложность языко­вых структур. Мы находим здесь умелое сочетание трех рядов критериев, находящихся в отношении соподчине­ния. 2) Между этими критериями установлена иерархия сообразно со степенью устойчивости описанных признаков. В самом деле, наблюдается, что эти признаки изменяются не в одинаковой степени. Легче всего подвергается измене­нию «степень синтеза» (переход от синтетического к ана­литическому состоянию); «техника» (фузионный или аг­глютинативный характер сочетания морфологических единиц) является более стабильной, а «тип понятий» вооб­ще обнаруживает удивительную устойчивость. Таким об­разом, эта классификация является полезной в том отно­шении, что она дает нам ясное представление о замеча­тельных особенностях морфологии. Использование этой классификации представляет, однако известную трудность, обусловленную не столько самой ее сложностью, сколько тем, что она в ряде случаев допускает субъективность оценок. Не имея для этого достаточных оснований, линг­вист вынужден решать вопрос о том, каким является тот или иной язык (например, является ли камбоджийский язык более «фузионным», чем полинезийский). Между ти­пами С и D вообще нет отчетливой границы, что призна­ет и сам Сепир. Оперируя множеством смешанных типов, приходится иметь дело с весьма тонкими оттенками, и при этом трудно распознать постоянные критерии, которые служили бы основой для четкого определения того или иного типа языка. И Сепир прекрасно понимал это: «Как- никак,— говорит он,— языки представляют собой чрезвы­чайно сложные исторические структуры. Не столь важно -расставить все языки по своим полочкам, сколь разрабо­тать гибкий метод, позволяющий нам рассматривать каж­дый язык с двух или трех независимых точек зрения по отношению к другому языку» 13.

* * *

Таким образом, даже эта классификация, наиболее все­объемлющая и наиболее утонченная из всех существую­щих, является очень несовершенной с точки зрения тре­бований строгого метода. Означает ли это, что нужно во­все оставить надежду создать такую классификацию, кото­рая соответствовала бы этим требованиям? И нужно ли без­ропотно покориться необходимости и ввести столько типов, сколько насчитывается семей родственных языков, то есть запретить себе классифицировать языки иначе, чем это предписано генеалогической классификацией? Мы лучше поймем, каких результатов можно здесь дос­тичь, если точно определим, в чем данная система обнаруживает свою ограниченность. Если сравнить между собой два неродственных, но типологически сходных языка, то становится ясно, что аналогия в способе по­строения форм является лишь внешней чертой, и поэтому внутренняя структура вообще не выявляется. Причина заключается в том, что наше сравнение касается эмпи­рических форм и их эмпирического сочетания. Сепир не без основания отличает «технику» определенных морфо­логических способов, то есть материальную форму, в ко­торой они представлены, от «системы отношений». Однако, если эту «технику» легко определить и идентифицировать в различных языках по крайней мере в некоторых случаях (например, легко определить, используется в данном языке или не используется для изменения смысла чере­дование гласных, а также является аффиксация агглю­тинативной или фузионной), то обнаружить и тем более отождествить в нескольких языках «типы отношений» гораздо труднее, поэтому описание фактов здесь по необ­ходимости переплетается с их истолкованием. Все зависит, таким образом, от интуиции лингвиста и от того, как он «чувствует» язык.

Для преодоления этой фундаментальной трудности не требуется вводить критерии, все более специализирован­ные и имеющие все меньшую сферу применения, но совсем наоборот, для этого, во первых, надо признать, что форма есть лишь возможность структуры, а во-вторых, разрабо­тать общую теорию языковой структуры. Конечно, внача­ле мы будем исходить из опыта, стремясь при этом полу­чить совокупность постоянных определений как для эле­ментов структуры, так и для отношений между ними. Если удастся сформулировать некие постоянные, утверждения о сущности, числе и способе сочленения конституирующих элементов языковой структуры, то тем самым будет полу­чено научное основание для систематизации структур реальных языков в единой схеме. Группировка языков бу­дет производиться в идентичных терминах, и весьма веро­ятно, что такая классификация будет совершенно отлич­на от существующих ныне.

Укажем на два условия, которым должно удовлетво­рять подобное исследование. Первое условие касается ме­тода исследования, второе — способа изложения резуль­татов.

Для адекватного формулирования определений необ­ходимо прибегнуть к приемам логики, которые, очевидно, наилучшим образом соответствуют требованию строгого ме­тода. Конечно, имеется несколько более или менее форма­лизованных логик, даже самые простые из которых, по- видимому, еще мало использовались лингвистами из-за специфичности их операций. Однако мы наблюдаем, что даже современная генеалогическая классификация при всем своем эмпиризме уже использует логику и что прежде всего нужно осознать это, чтобы применять ее с полным пониманием и тем самым с большим успехом. В простом перечислении последовательных состояний от современ­ного языка до его доисторического прототипа можно об­наружить логическую схему, подобную той, которая ле­жит в основе зоологической классификации. Вот в самом общем виде несколько логических принципов, выводимых из классической схемы, в которой индоевропейские язы­ки расположены по историческим ступеням.

Возьмем связи между провансальским и индоевропей­ским языками. Они разлагаются, если не делать очень большого дробления, на провансальский > галло-роман- ский> общероманский > италийский > индоевропейский. Но каждый из этих терминов, обозначая индивидуальный язык, подлежащий классификации, обозначает в то же время некоторый класс языков. Эти классы располагают­ся в порядке последовательного соподчинения от единств высшего порядка к единствам низшего порядка, каждое из которых охватывает единство низшего порядка и само входит в состав единства высшего порядка. Порядок клас­сов определяется объемом и содержанием соответствую­щего понятия. Так, оказывается, что индивидуальное по­нятие «провансальский язык» имеет наименьший объем и наибольшее содержание и тем самым отличается от поня­тия «индоевропейский язык», которое имеет максималь­ный объем и самое бедное содержание. Между этими двумя полюсами располагаются остальные классы, для которых объем и содержание понятия находятся в обрат­ном соотношении, так как каждый класс обладает, поми­мо своих собственных признаков, всеми признаками выс­шего класса. Некоторый промежуточный класс будет иметь больше признаков, чем предшествующий ему класс, вклю­чающий большее число объектов, и меньше признаков, чем следующий за ним класс, включающий меньшее чис­ло объектов. По этой вполне ясной модели было бы инте­ресно, между прочим, реконструировать в лингвистичес­ких терминах преемственность от провансальского языка к индоевропейскому, определяя то, чего провансальский имеет больше, чем галло-романский, а затем то, чего общегалло-романский имеет больше, чем общероманский, и т. д.

Представляя дело таким образом, можно заметить из­вестные логические признаки, которые, по-видимому, оп­ределяют структуру генетических отношений. Во-первых, каждый индивидуальный член (язык «idiome») является частью совокупности иерархически расположенных клас­сов и находится в каждом из них на различном уровне. Так, если мы постулируем связь провансальского с галло­романским, то отсюда следует его связь и с романским, и с латинским и т. д. Во-вторых, каждый из следующих друг за другом классов —одновременно и включающий и вклю­ченный. Он включает следующий за ним класс и включен в предшествующий — в границах между последним клас­сом и индивидуальным языком: так, романский включает галло-романский и включен в италийский. В-третьих, между классами, которые определены как находящиеся на одной и той же ступени иерархии, не существует такого отношения, чтобы знание одного можно было вывести из знания о другом. Знание италийских языков само по се­бе еще не дает никакого представления ни о природе, ни даже о самом существовании славянских языков. Ука­занные классы не могут взаимно обусловливаться, так как они не имеют между собой ничего общего. В-четвертых, как следует из предыдущего, классы одного и того же уров­ня никогда не могут быть строго дополнительными, потому что каждый из них не дает сведений о других частях той совокупности, в которую он входит как ее составная часть. Таким образом, всегда можно ожидать, что к классам дан­ного уровня присоединятся новые классы. И, наконец, как каждый язык использует лишь часть из тех комбина­ций, которые, вообще говоря, допускает его фонемная и морфемная система, так и каждый класс, даже при пред­положении, что он известен весь целиком, включает в се­бя лишь часть из тех языков, которые могли бы быть реа­лизованы в его пределах. Из этого следует, что невозмож­но предвидеть существования или несуществования клас­са языков той или иной структуры. Из этого в свою оче­редь следует, что каждый класс будет характеризоваться отношением к другим классам того же уровня по сумме признаков, соответственно наличествующих у него или от­сутствующих: сложные совокупности языков, например, таких, как италийские и кельтские, будут определяться только тем, что тот или иной признак, присущий одной группе, отсутствует в другой, и наоборот.

Эти общие соображения дают нам представление о том методе, при помощи которого можно построить логичес­кую модель классификации, даже такой эмпирической, как генеалогическая. Вообще говоря, нащупываемая здесь логическая структура, по-видимому, не может стать достаточно формализованной, как, впрочем, и логическая структура видов животных и растений, которая имеет ту же природу.

От классификации, основанной на элементах языковой структуры в указанном выше смысле, можно было бы ожи­дать большего, хотя задача здесь намного труднее, а пер­спектива более отдаленная. Здесь пришлось бы прежде всего отказаться от того молчаливо принимаемого прин­ципа, довлеющего над большинством современных линг­вистов, который состоит в признании лишь лингвистики языковых фактов, лингвистики, для которой язык (langa- ge) полностью содержится в своих осуществленных мани­фестациях. Если бы это было так, то путь ко всякому уг­лубленному исследованию природы и проявления языка был бы полностью закрыт. Языковые факты являются продуктом, и нужно определить, продуктом чего имен­но. Стоит лишь на миг задуматься о том, как устроен язык,— любой язык,— и мы увидим, что каждый язык имеет определенное число ждущих своего решения проб­лем, сводящихся к одному центральному вопросу—вопросу «обозначения» («signification»). В грамматических формах, построенных с помощью той символики, которая является отличительным признаком того или иного языка (langage), представлено решение этих проблем. Изучая указанные формы, их выбор, сочетание и свойственную им организа­цию, мы можем сделать вывод о природе и форме внутри­языковой проблемы, которой они соответствуют. Весь этот процесс является бессознательным и трудным для пони­мания, но он очень важен. Вот, например, в языках банту и во многих других существует своеобразная структурная черта «именные классы». Можно удовлетвориться описа­нием расположения в этих классах материальных эле­ментов, а можно заниматься исследованием их происхожде­ния. И той, и другой задаче посвящено множество работ. Нас же интересует здесь лишь один вопрос, который еще не затрагивался, а именно вопрос о функционировании подоб­ной структуры. Можно показать, и мы попытаемся сделать это в другом месте, что все разнообразные системы «имен­ных классов» функционально аналогичны различным спо­собам выражения «грамматического числа» в языках дру­гих типов и что языковые способы, материализованные в весьма несходных формах, с точки зрения их функциониро­вания нужно поместить в один класс. Кроме того, нельзя ограничиваться только материальными формами, то есть нельзя ограничивать всю лингвистику описанием языко­вых форм. Если группировки материальных элементов, которые рассматривает и анализирует дескриптивная линг­вистика, представить как бы в виде нескольких фигур одной и той же игры и объяснить с помощью небольшого числа фиксированных принципов, то тем самым можно получить основу для разумной классификации отдельных элементов, форм и, наконец, языков в целом. Ничто не мешает предполагать, если позволить себе продолжить эту аллегорию, что лингвисты смогут обнаружить в язы­ковых структурах законы преобразований, подобные тем, которые в рационалистских схемах символической логики позволяют переходить от данной структуры к производ­ным структурам и определять постоянные отношения меж­ду ними. Конечно, это лишь отдаленное намерение и ско­рее предмет для размышления, чем практический рецепт. Ясно одно: раз полная классификация означает полное знание, то к наиболее рациональной классификации мы продвигаемся именно благодаря все более глубокому по­ниманию и все более точному определению ЯЗЫКОВЫХ знаков. Важно не столько расстояние, которое предстоит пройти, сколько выбор правильного направления.

<< | >>
Источник: В. А. ЗВЕГИНЦЕВ. НОВОЕ В ЛИНГВИСТИКЕ. Выпуск III. ИЗДАТЕЛЬСТВО ИНОСТРАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ Москва - 1963. 1963

Еще по теме Э. Бенвенист КЛАССИФИКАЦИЯ ЯЗЫКОВ[47]:

  1. ИЗ ИСТОРИИ ЕВРОПЕЙСКОЙ РИТОРИКИ СО ВРЕМЕН ЕЕ ЗАРОЖДЕНИЯ. ФИЛОСОФСКАЯ И СЕМАНТИЧЕСКАЯ ЦЕННОСТЬ ОПЫТА РИТОРИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ 
  2. ПРОБЛЕМА СООТНОШЕНИЯ МЫШЛЕНИЯ И ЯЗЫКА В ТРУДАХ Г. В. ЛЕЙБНИЦА, И. КАНТА, Ф. В. ШЕЛЛИНГА И Г. ФРЕГЕ 
  3.   ПРИМЕЧАНИЯ  
  4. 2.3. Характеристики активных языков
  5. По разделам «Сложное предложение», «Бессоюзные соединения предложений»
  6. ОБ АФАТИЧЕСКИХ РАССТРОЙСТВАХ С ЛИНГВИСТИЧЕСКОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ
  7. § 3. Понятие «закон» в концепции митрополита Илариона.
  8. БИБЛИОГРАФИЯ
  9. Концептуализация предлогов в философском и поэтическом тексте
  10. СПИСОК ИСТОЧНИКОВ ПОЭТИЧЕСКИХ ТЕКСТОВ:
  11. ТИПОЛОГИЧЕСКОЕ ИЗУЧЕНИЕ ЯЗЫКОВ СОВРЕМЕННЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ В ТИПОЛОГИЧЕСКОМ ИЗУЧЕНИИ языков
  12. В. Скаличка О СОВРЕМЕННОМ СОСТОЯНИИ ТИПОЛОГИИ *
  13. Э. Бенвенист КЛАССИФИКАЦИЯ ЯЗЫКОВ[47]
  14. Оглавление
  15. НОВЫЕ ЧЕРТЫ СОВРЕМЕННОГО ЯЗЫКОЗНАНИЯ
  16. Русский язык для зарубежных лингвистов давно уже стал объектом научного изучения
  17. Литература
  18. ’’Pro capta lectoris habent sua fata libelli”