ФОНЕТИЧЕСКИЙ звуко-буквенный разбор слов онлайн
 <<
>>

Много лет назад, когда я впервые обратился к проблеме при­чинных отношений, меня интересовало прежде всего языковое оформление отдельных причинных утверждений[132].

I.

Много лет назад, когда я впервые обратился к проблеме при­чинных отношений, меня интересовало прежде всего языковое оформление отдельных причинных утверждений[133].

Упомянутая статья профессора Дэвидсона посвящена в первую очередь онтоло­гическим предпосылкам таких утверждений. Поскольку, как мне представляется, два данных вопроса—это не что иное, как две стороны одной медали, то при обсуждении позиции Дэвидсона мне хотелось бы одновременно уточнить и собственную позицию. Дело в том, что точка зрения Дэвидсона, не совпадающая с моей, сформулирована достаточно четко, тогда как моя собственная нуждается в уточнении.

Я всецело присоединяюсь к предположению Дэвидсона, что со­бытия (events) следует относить к первичным элементам онтоло­гии причинных отношений. В то же время мне бы хотелось сде­лать и следующий шаг в этих метафизических построениях, доба­вив к первичным элементам еще один, а именно факт (fact). Язы­ковое выражение причинных отношений, подобно многим другим языковым сферам, заставляет предположить, что факты, наряду с объектами и событиями, также составляют первичную категорию нашей естественной онтологии. Многим из нас, привыкшим к стро­гим пустынным пейзажам, такое размножение первичных элемен­тов покажется отталкивающим. К сожалению, джунгли есть джунгли, нравится нам это или нет.

Я согласен с Дэвидсоном в том, что именно события имеют причины. Однако при этом следует иметь в виду, что слово „со­бытие" в данном случае следует трактовать как технический тер­мин. Многое из того, что имеет причины, в повседневной речи опи­сывается с помощью других слов, таких, как процесс, действие, условие, ситуация, положение дел и т. п, Иметь причину могут не только события, например взрыв бомбы, но и такие вещи, как процесс инфляции, тяжелая ситуация во Вьетнаме, ухудшение жизненных условий в больших городах, — можно сказать, что все зто обусловлено теми или иными причинами.

С лингвистической точки зрения все слова такого рода попадают в класс „событий", то есть в класс существительных, которые могут замещаться или описываться полностью номинализованными группами (perfect nominals)[134].

Мои расхождения с позицией Дэвидсона начинаются тогда, когда от того, что имеет причину, мы переходим к самой причи­не. Несмотря на доводы Дэвидсона, равно как и на высказанные ранее доводы профессора Шортера, я по-прежнему убежден, что причина — это не событие, а факт, причем факт, подобно собы­тию, понимается здесь в расширенном техническом смысле, что будет пояснено ниже. Если использовать терминологию, которой пользуется Дэвидсон в заключительной части своей статьи, то моя точка зрения сводится к следующему: так называемые „объяс­няющие истории" (causal story) или „объяснения причины" (cau­sal explanation) являются типичными случаями причин, а то, что Милль называет „производящими причинами" (producing cause), то есть такие случаи, когда первое событие присоединяется ко вто­рому в силу того, что оба события происходят в результате дей­ствия общего закона, к причинам не относятся; напротив, следует считать, что второе событие является следствием (effect) первого.

Последнее предложение может вызвать удивление у тех, кто еще не расстался с мыслью, что причина и следствие — это наи­менования двух членов одного и того же отношения, иначе гово­ря, что следствие есть следствие некоторой причины. Я считаю, что выражение „X есть причина У-а“ (X is the cause of У) и выраже­ние „У есть следствие Х-а“ (У is the effect of X) не относятся к одному и тому же отношению[135]. Более того — и здесь нам надо вспомнить, что мы пробираемся сквозь джунгли, — выражение „У есть результат Х-а‘‘ (У is the result of X) задает еще одно, третье, отношение. Будем обозначать буквой е именные группы, задающие события (это полностью номинализованные группы), а буквой f — именные группы, задающие факты (как будет пока-

зано ниже, это не полностью номинализованные группы — imper­fect nominals).

Тогда, если мои рассуждения не содержат ошибки, упорядоченные пары, соответствующие трем названным отноше­ниям, приобретут следующий вид[136]:

е\ есть следствие е2 f і есть результат f2 І есть причина е.

Следовательно, соображения Дэвидсона независимо от того, в чем их суть, могут быть верными лишь для первого из этих отноше­ний, но не для двух остальных. Я нисколько не возражаю против того, чтобы называть все три случая причинными отношениями. Однако тогда онтология причинных отношений не может быть вы­явлена с помощью рассмотрения лишь одного подкласса. Не го­воря уже обо всем остальном, интересно понять, почему язык использует здесь три разных слова (причем, все эти слова весьма обычны и употребительны), а не одно или два.

Рассмотрение результатов не относится к теме наших размыш­лений. В моей упомянутой выше статье я показал, что резуль­тат — это факт, присоединенный к другому факту — тому, резуль­татом которого первый факт является. Мне не приходилось слы­шать никаких серьезных возражений против такой точки зрения, поэтому я буду по-прежнему ее придерживаться-. Что касается следствий, то здесь позиция Дэвидсона совпадает с моей: следст­вие — это событие, отнесенное к другому событию. Остается слу­чай, самый естественный для причинных отношений, а именно: связь, соединяющая нечто, имеющее причину, с самой этой при­чиной. И именно в этом пункте концепция Дэвидсона вступает в противоречие с моей.

На первый взгляд моя позиция кажется весьма уязвимой. Предмет моего описания — это некий метафизический гибрид, me­salliance между полнокровным событием и худосочным фактом. Отношения „следование" и „результат" соединяют одноименные члены, событие и событие, факт и факт. Не так обстоит дело с причинами. Однако такого рода гибридные отношения ни в коей мере не являются необычными. Некоторые из подобных отношений приведены в следующей таблице, где наряду с уже упомянутыми используются два новых символа: о — о&ьект и р — лицо.

1. pRe: The criminal resisted the arrest.

‘Преступник противился аресту.’

2. eRo: The explosion demolished the house.

‘Взрыв разрушил дом.’

3. pRf: John knows that the cat is on the mat.

‘Джон знает, что кот на матрасе.’

4. » : The accused stated that he never saw the victim.

‘Обвиняемый утверждал, что он никогда не видел по­терпевшего.’

5. » : The judge rejected the motion.

‘Судья отклонил ходатайство.’

6. fRp: John’s death surprised me.

‘Смерть Джона меня удивила.’

7. » : His proposal shocked the audience.

‘Его предложение возмутило присутствующих.’

8. fRe: The idea that the earth is flat blocked the progress of

geography.

‘Мнение, что Земля плоская, тормозило развитие гео­графии.’

9. » : The theory of evolution stimulated much research.

‘Теория эволюции стимулировала множество исследова­ний.’

А теперь я добавлю такие случаи:

10. fRe: The fact that oxygen was present caused the explosion.

‘Факт наличия кислорода вызвал взрыв.’

11. » : The presence of oxygen caused the explosion.

‘Присутствие кислорода вызвало взрыв.’

12. » : The thought of failing his father caused Hamlet’s agony.

‘Мысль о гибели отца вызвала смертные муки Гамлета.’ Обратим внимание на то, сколь многообразны сущности, под­падающие под категорию факта: идея, мнение, мысль, теория, предложение, ходатайство и т. д. Такая вариативность воплоще­ний категории факта напоминает отмеченную выше вариативность воплощений категории события. Как я попытаюсь показать, сход­ны и мотивы отнесения сущностей к тому или иному классу, а именно: в класс фактов попадают существительные, которые мо­гут замещаться или описываться не полностью номинализованны- ми группами. Такая однотипность характерна и для базисного языкового поведения субстантивов, и потому философы вполне обоснованно применяют термин „объект" к горам и животным, ту­чам и радугам, электронам и континентам. Однако нельзя безого­ворочно относить к классу объектов и людей. В примерах (3) — (7) один из членов отношения должен скорее замещаться названием лица, чем каким-либо другим объектом.

Лицо — это весьма свое­образный подкласс объекта. Аналогично и факты, если говорить строго, должны быть отделены от многообразия „фактоподобных" сущностей, которые философы обычно называют пропозициями.

Примеры (3) — (5) показывают, что отношения, вводящие про­позиции и иллокутивные акты, также характеризуются гибридно-

стью своих членов — в данном случае это лицо и факт или про­позиция. Упражняясь в придумывании терминологии, можно было бы назвать случай, до некоторой степени обратный рассмат­риваемому и проиллюстрированный примерами (6) и (7), „пасси- визацией пропозиции". Так или иначе, но гибридные отношения вообще и гибридные отношения, одним из членов которых явля­ется факт, в частности — весьма обычное явление в мире метафи­зических джунглей. А потому не стоит недоверчиво относиться к моей теории только из-за этого.

IV.

Однако вопрос о том, действительно ли моя теория верна, по- прежнему остается в силе. У меня нет возможности повторять здесь предпринятое в другом месте подробное лингвистическое обоснование того, что причины — это, скорее, не события, а факты. Основной аргумент состоит в следующем: слова cause ‘причина’ и fact ‘факт’ (а также result ‘результат’, reason ‘обоснование, причи­на’, idea ‘мысль’ и т. п.) могут быть описаны или замещены имен­ными группами одного и того же типа и, следовательно, встречать­ся совместно с теми же глаголами и прилагательными, что и за­мещающие их именные группы. В то же время замещающие имен­ные группы и набор совместимых прилагательных и глаголов для слова event ‘событие’ (а также process ‘процесс’, action ‘действие’ и т. п.) относятся к абсолютно несходному с ним типу и образуют собственную семью. Говоря более точно, именные группы, регуляр­но соотносимые с фактом, являются не полностью номинализован- ными, а группы, регулярно соотносимые с событием, — полностью йоминализованы[137].

Различие между двумя типами групп состоит в следующем. В не полностью номинализованных группах глагол сохраняет не­которые из своих глагольных признаков: он может управлять пря­мым дополнением, иметь временные показатели, соединяться с мо­дальными глаголами и наречиями, конструкция в целом может подвергаться отрицанию.

В полностью номинализованных группах глагол утрачивает все свои глагольные признаки и ведет себя как существительное: он может соединяться с относительными прида­точными, прилагательными, артиклями и предлогами.

Имеются две основные поверхностные структуры, в которых

встречаются не полностью номинализованные группы. Первая — это известные придаточные с that, например: that he sang the song ‘то, что он пел песню’.

Пример второй структуры:

his having sung the song (букв.) ‘спение им песни’.

Отметим, что глагол сохраняет показатели времени и управляет прямым дополнением. Очевидно, что в обоих случаях глагол мо­жет управлять наречием (например: beautifully ‘прекрасно’) или отрицаться. Полностью номинализованные группы имеют такой вид:

his singing of the song ‘его пение песни’.

Форма singing здесь не может иметь показателей времени и соче­таться с наречием или отрицанием; именной характер этой формы подтверждает следующее преобразование: the beautiful singing of the song we heard ‘прекрасное исполнение песни, которое мы слышали’. Назначение номинализации состоит в порождении именных групп, которые могут входить в состав новых предложений. При этом на выбор остальных слов этих предложений накладываются определенные ограничения. Эти ограничения связаны с только что приведенным противопоставлением не полностью/полностью номи- нализованных групп. Не полностью номинализованные группы мо­гут выступать в роли дополнений при таких глаголах, как mention ‘упоминать’, deny ‘отрицать’, recall ‘припоминать’, forget ‘забы­вать’, и в роли подлежащих при глаголах типа surprise ‘удивлять’, shock ‘возмущать’, indicate ‘указывать’ и при присвязочных при­лагательных типа probable ‘вероятный’, possible ‘возможный’ или unlikely ‘маловероятный’. Представляется, что во всем этом семей­стве есть нечто пропозициональное. Набор слов, встречающихся совместно с полностью номинализованными группами, включает, с одной стороны, такие глаголы, как watch ‘наблюдать’, observe ‘обозревать’, listen to ‘слушать’, imitate ‘изображать’, а с другой стороны, такие, как occur ‘происходить’, take place ‘иметь место’, begin ‘начинаться’, last ‘длиться’, end ‘заканчиваться’. Что же ка­сается прилагательных, то здесь встречаются такие слова, как slow ‘медленный’, fast ‘быстрый’, sudden ‘внезапный’, gradual ‘сту­пенчатый’, prolonged ‘длительный’. Черты пропозициональности уступили место перцептуальным и темпоральным признакам.

Теперь уже нетрудно заметить, что слово ,,fact“ и сходные с ним подчиняются тем же ограничениям на сочетаемость, что и не полностью номинализованные группы, тогда как сочетаемостные ограничения слова „event" (и его семьи) совпадают с ограниче­ниями, характерными для полностью номинализованных групп. Это неудивительно, поскольку соответствующие слова сами по се­бе тяготеют к тем же группам. Группа that he sang the song и группа his having sung the song — это факты, а не события, тогда как группа his beautiful singing of the song — событие, но не факт.

В этом месте внимательный и критически настроенный чита­тель может возразить, что последний пример вполне можно отне­сти к фактам. Более того, продолжит он, многие члены набора предикатов, который соотнесен с не полностью номинализован- ными группами, могут сочетаться и с полностью номинализован- ными группами. Я вынужден согласиться с этими возражениями, однако они не затрагивают сути моих рассуждений. Нерегулярно­сти поведения некоторых членов этого набора не сопровождаются симметричными нерегулярностями во втором. Хотя можно сказать: His singing of the song is unlikely ‘Пение им песни маловероятно’, однако нельзя сказать: His having sung the song is loud ‘To, что он пел песню, является громким’. Уже этого различия достаточно для того, чтобы два исследуемых случая были разграничены. Сходным образом, тот, кто говорит: Joe’s sudden death is a fact ‘Внезапная смерть Джо — это факт’, вряд ли сочтет допустимой перифразой этого предложения следующее: That Joe died sudden­ly is a fact ‘To, что Джо умер внезапно — это факт’. В то же вре­мя, тот, кто говорит: I watched Joe’s sudden death ‘Я видел внезап­ную смерть Джо’, не согласится с тем, что это то же самое, что сказать: I watched that Joe suddenly died ‘Я видел, что Джо вне­запно умер’. Поэтому моя уступка воображаемому оппоненту сво­дится только к признанию того, что словосочетания singing of the song или Joe’s death могут быть неоднозначными, и на поверхност­ном уровне эта неоднозначность выявляется недостаточно четко. Однако исследование совместной встречаемости и перифраз по­зволяет решить эту проблему, и потому концептуальное противопо­ставление фактов и событий остается в силе. Смерть Джо может быть фактом, и смерть Джо может быть внезапной, однако из этого не следует, что существуют внезапные факты.

Собрав предварительный языковой материал, мы можем теперь вернуться к причинам. Из моих рассуждений следует, что причи­ны — это факты, а не события тогда и только тогда, когда, во-первых, слово „cause" может описываться или замещаться не полностью номинализованными группами, во-вторых, сочетаемость этого слова совпадает с сочетаемостью слова „fact" (и слов его семьи) и, в-третьих, оно не сочетается с предикатами, которые встречаются вместе со словом „event" (и словами его семьи). Для иллюстрации первого условия я приведу без каких-либо дальней­ших комментариев.следующие примеры:

His having crossed the Rubicon caused the war.

‘Переход им Рубикона вызвал войну.’

The fact that the insulation failed caused the fire.

‘Тот факт, что изоляция была повреждена, вызвал пожар.’

His not being able to stop the cavalry caused the defeat.

‘To, что он не сумел остановить кавалерию, вызвало пораже­ние.’

Отметим, кстати, что для всех этих примеров попытка перифра­зировать предложение вида „X caused У“ с помощью предложения вида „У is the effect of X“ заканчивается неудачей. Уродливость предложения

The war was the effect of his having crossed the Rubicon.

‘Война была следствием перехода им Рубикона.’ и двух остальных, переделанных по тому же способу, наглядно показывает, что причины и следствия не являются членами одно­го и того же отношения.

Второе условие может быть эксплицировано с помощью по­строения парадигмы случаев, которые встречаются вместе со сло­вом „cause". Что может вызывать причины, что может из-за них про­исходить, каковы их типичные атрибуты? Ученые и авторы детек­тивов могут выявлять или выводить (find, deduce), упоминать или устанавливать (mention, state) причины точно так же, как они могут выявлять или выводить, упоминать или устанавливать фак­ты. Сами причины, подобно фактам, могут указывать на другие вещи, вести к ним или объяснять их (indicate, lead to, explain). Наконец, также аналогично фактам, причины могут быть скрыты­ми или явными (hidden, obvious), вероятными или маловероятны­ми (probable, unlikely), правдоподобными или неправдоподобны­ми (plausible, unbelievable). Легко заметить, что такую же дис­трибуцию имеет и слово result ‘результат’.

Наиболее убедительные подтверждения моей гипотезы вытека­ют из третьего условия. Я обращаюсь к Дэвидсону и Шортеру со следующим вопросом: если причины, подобно следствиям, являют­ся событиями или слово cause хотя бы иногда обозначает собы­тие, то тогда почему же нельзя и помыслить о том, чтобы причи­ны происходили или имели место, о том, чтобы они в определен­ное время начались, сколько-то длились и внезапно закончились? Почему ни один мудрец не может наблюдать или выслушивать (watch, listen to) причины, ни один ученый не может смотреть на них в телескоп (observe them through a telescope) или регистри­ровать посредством сейсмографа (register with a seismograph) и никому не удавалось записать причины на магнитофон или зас­нять их на кинопленку (produce a tape recording or a moving pic­ture of a cause)? Почему не бывает ни медленных, ни быстрых причин (slow, fast), почему они не могут быть внезапными, неис­товыми или продолжительными (sudden, violent, prolonged)? На это можно возразить, что причину можно расположить (locate), что она может быть тайной или отдаленной (hidden, remote), а это указывает на то, что причины і^огут располагаться в про­странстве. Однако подобное возражение некорректно, поскольку оно не учитывает метафоричности соответствующих выражений. Прятать причину на чердаке можно с таким же успехом, как находить факт под диваном. Метафоры, подобные приведенным выше, помещают факты, причины и результаты в логическое, но не физическое пространство.

ill.

Эдип знал, что он женат на Иокасте. Не знал же он того, что он женат на собственной матери. Все же на самом деле брак Эди­па с Иокастой равнозначен браку Эдипа с собственной матерью. Следовательно, если верно, что его трагедию вызвал брак с соб­ственной матерью, то должно быть верным и то, что его трагедию вызвал брак с Иокастой (хотя первое из двух утверждений менее информативно). Поэтому я согласен с тем, как Дэвидсон тракту­ет примеры с первым человеком на Луне и пожаром в самом ста­ром доме на улице Вязов; действительно, контексты, вводящие причину, в отличие от контекстов, вводящих пропозицию, облада­ют референционной прозрачностью. Конечно, в типичном случае причины — это факты, а не просто пропозиции. В связи с.этим встает очень сложный вопрос о том, в чем состоит различие меж­ду фактом и пропозицией. Как показывает пример с Эдипом, про­сто сказать, что факт — это истинная пропозиция, недостаточно. Суть различия глубже: факты референционно прозрачны, тогда как пропозиции, даже истинные, референционно непрозрачны.

Эта точка зрения связана еще с одной. Пропозиции принадле­жат людям — тем, кто их продуцирует или принимает. Люди имеют мнения (have opinions), они могут поверить, сохранить ве­ру или утратить ее (conceive, nurture, entertain, give up belief), они делают утверждения (make statements), дают описания (give descriptions) и выносят приговоры (issue verdicts). Так, мы гово­рим об утверждении свидетеля (the witness’s statement), мнении судьи (judge’s opinion) и приговоре присяжных (the jury’s ver­dict). Факты судебного дела не принадлежат никому, они объек­тивированы; их можно обнаружить и раскрывать, с ними можно столкнуться (the facts are to be found, discovered, arrived at). В об­щем виде пропозиции — это либо объекты вводящих их пропози­циональных отношений, либо продукты иллокутивных актов. Так, судья может поверить показаниям свидетеля или согласиться с приговором присяжных. Факты же предшествуют всем подобным мнениям; то, во что мы верим, или то, что говорим, может соот­ветствовать фактам, и в этом случае наша вера или наши слова истинны. Как мы знаем, далеко не всегда отношения, вводящие пропозиции и иллокутивные акты, уменьшают достоверность этих

пропозиций и иллокутивных актов. Желания и приказы не могут быть истинными или ложными. Я думаю, что и пропозиции per se [‘сами по себе’] не могут быть ни истинными, ни ложными. Истин­ным или ложным может быть то, что мы полагаем (мнение, вера), высказываем — с большей или меньшей степенью ответственности (сообщение, приговор) или думаем по определенному поводу.

Но тогда что же такое пропозиция? Это не просто предложе­ние или предложение, использованное в том или ином случае. Если я знаю (или говорю), что Эдип женился на Иокасте, то пред­полагается, что я знаю и то, что Иокаста вышла замуж за Эдипа и что Эдип и Иокаста вступили в брак. Естественно, что эти ва­рианты образуют перифрастический набор для одной и той же пропозиции. Говоря более точно, оказывается, что пропозиция — это результат абстрагирования от конкретных членов этого пери­фрастического набора. Как представляется, к нашему случаю мо­жет оказаться применимым средневековое понятие „полная аб­стракция"7. Пропозиция — это абстрактная сущность, подчиняю­щая все члены перифрастического набора для не полностью но- минализованных групп.

Подобно тому как пропозиция характеризуется интенсиональ­ной эквивалентностью, факты характеризуются экстенсиональной эквивалентностью. При перифразах пропозиция сохраняется, сход­ным образом сохраняется и факт, описанный с помощью разных словесных выражений. Утверждение, что Эдип же­нился на Иокасте, не является перифразой утверждения, что Эдип женился на своей матери. Следовательно, они относятся к разным пропозициям, хотя констатируют один и тот же факт. Конечно, утверждение в устах одного человека (даже в „продукционном" смысле) никогда не является в точности тем же самым, что это же утверждение в устах другого. То, что ут­верждается, может быть фактом, но чье-либо утверждение не мо­жет быть фактом, а может только соответствовать факту. Отсюда следует, что факты индифферентны к вариативности референци- онно эквивалентных средств. Подобно тому как пропозиции яв­ляются результатом абстрагирования от разнообразия перифрасти­ческих форм, факты являются результатом дальнейшего абстра­гирования — от разнообразия референционно эквивалентных вы­ражений. Таким образом, факт — это абстрактная сущность, под­чиняющая все референционно эквивалентные истинные пропози­ции.

Люди, имеющие веру, делающие утверждения и т. п., как пред­полагается, должны знать свой язык. Таким образом, они не мо-

7 См., например: Thomas Aquinas. — In: „Boethium de Trinitate“. — „Quest", V, Art. 3.

гут не ощущать единства пропозиции: перифразы узнает всякий. В то же время единство факта зависит от референционно эквива­лентных средств. И для овладения этими средствами требуется нечто большее, чем простое знание языка. А потому, хотя бедный Эдип, зная, что он женат на Иокасте, не мог не знать одновремен­но и того, что он состоит в браке с Иокастой [равно как и осталь­ные перифразы этого предложения], для него могло явиться от­кровением то, что он состоит в браке с собственной матерью.

Трудность заключается в том, что факт нельзя сообщить аб­страктно, без обращения к некоторому перифрастическому набо­ру словесных выражений и даже без использования некоторого предложения на естественном языке, относящегося к соответствую­щему набору. Отсюда следует двойная неоднозначность словосоче­тания what one said ‘то, что некто сказал’. Например, вы сказа­ли, что французы любят де Голля. Сказали ли вы, что французы любят своего президента? И да, и нет. Ответить „да“ — это значит сконцентрировать внимание на факте, то есть предположить, что вам (как и французам) известна соответствующая референцион- ная эквивалентность. Ответить „нет“ — это значит сконцентриро­вать внимание только на самой пропозиции. А сказали ли вы, что де Голль любим французами? Опять-таки и да, и нет. Да, если имеется в виду пропозиция, нет (возможно), если имеются в виду те конкретные слова, которые вы произнесли. Глагол state‘утверж­дать’ лишен неоднозначности второго рода. Такое различие меж­ду глаголами say и state объясняется тем, что говориться могут слова и предложения, но не факты, а утверждаться могут факты, но не слова и предложения. Глагол believe и другие глаголы, вво­дящие пропозицию, в этом отношении подобны глаголу state. Они обладают неоднозначностью первого рода, но не второго.

Теперь предположим, что на самом деле французы де Голля не любят. Тогда ваше утверждение не может быть фактом. Тем не менее я не буду всецело не прав, сказав: You stated that the Frenchmen love their president ‘Вы утверждали, что французы лю­бят своего президента’. Значит, возможно произвести абстраги­рование от референционно эквивалентных средств даже и в том случае, когда предположительные пропозиции оказываются лож­ными. В английском языке нет слова для обозначения „фактопо- добной“ сущности, которая является результатом такого абстраги­рования. Не говорить же, что предмет вашего утверждения — это „ложный" факт! Ощущается потребность в подобном родовом тер­мине, обозначающем единство референционно эквивалентных про­позиций независимо от того, истинны они или ложны, однако я не могу подобрать приемлемый термин.

Когда мы рассуждаем о судебных случаях, фактах или причи­нах того или иного события, мы оставляем в стороне человеческий фактор. Эти вещи не относятся к продуктам человеческой деятель­ности, они существуют сами по себе, объективно; их можно обна­ружить или раскрыть. Тем самым, вообще говоря, они индиффе­рентны к способу языкового выражения, то есть к тому, какое именно из референционно эквивалентных средств выбрать. Однако как только речь заходит о людях, втянутых в те или иные причин­ные отношения, такой способ выражения сразу оказывается значи­мым, и мы ощущаем предпочтительность одних вариантов по срав­нению с другими. Высказывание о том, что трагедию Эдипа выз­вал его брак с матерью, объясняет больше, чем высказывание о том, что трагедию Эдипа вызвал его брак с Иокастой. Сходным образом лучше сказать, что страдания Гамлета вызваны мыслями о гибели его отца, чем предшествующего короля Дании[138]. Факт может показаться особенно отвратительным (или привлекатель­ным), если он соответствующим образом описан. Сравним словосо­четания оскорбление де Голля и оскорбление президента Франции. Одна идея хуже другой, хотя, если бы такое случилось, это были бы те же самые удары, то же самое событие, тот же самый факт.

Понимание причинных отношений требует такого расширения нашей онтологии, чтобы в нее наряду с локативно-временной об­ластью объектов и событий включалась и описанная нами сфера. Если заданы мир, язык и все факты, то эта сфера состоит из научно обоснованных соотнесений событий с их причинами.

IV.

Итак, причины — это факты. Однако мы не ответили на вопрос о том, какой факт или какие факты следует считать причиной или причинами определенного события.

Обратимся к примеру Дэвидсона. На улице Вязов был пожар. В поисках его причины следователь из страховой компании от­верг такие версии, как поджог, утечка газа, брошенная сигарета, и, наконец, установил, что пожар вызван коротким замыканием в подвале. Ни один следователь не будет объяснять возгорание до­ма присутствием кислорода в атмосфере. Сравним этот случай с таким, когда возгорание происходит в тех или иных контроли­руемых условиях, например в специально отведенном месте или при соответствующем лабораторном эксперименте. В этом случае присутствие кислорода в атмосфере вполне может быть названо в числе причин пожара. Более того, если представить себе, что по­жар на улице Вязов исследуют марсиане, то они могут счесть при­сутствие кислорода в атмосфере главной причиной пожара. Нако­нец, нельзя забывать и о той тривиальной истине, что до откры- тия кислорода никто не мог бы объяснять его присутствием что

бы то ни было.

Для того чтобы обобщить все случаи, я выдвигаю следующую гипотезу. Для каждого события существует набор фактов, каждый из них является необходимым условием его реализации, а вся их совокупность формирует достаточное условие его реализации. Сформулированный принцип я называю трансцендентальным принципом причинности; в связи с этим перед нами встает зада­ча полного описания условий реализации каждого события с при­влечением соответствующих научных законов.

Таким образом, выбор каузально релевантных фактов для оп­ределенного события будет опираться на совокупность научных знаний, которыми мы располагаем. Эта зависимость причинных отношений должна беспокоить нас не более, чем зависимость фак­тов от языка (включая язык науки). Поиски фактов, не отягощен­ных языком, или выяснение причин без обращения к науке так же перспективны, как поиски Ding an Sich [‘вещь в себе’].

Конечно же, никто не может перечислить все причины, которые сделают неизбежным наступление того или иного события. Абсо­лютная всеобщность всех релевантных условий, идея полного объ­яснения причин — это регулирующая идея в смысле Канта, кото­рая побуждает нас двигаться по намеченному, хотя и заведомо бесконечному пути. Тут поневоле приходится выбирать, и для нашей задачи первостепенную роль играют прагматические сооб­ражения. Несомненно, мы знали, что в атмосфере присутствует кислород, что температура на улице Вязов во время пожара была „нормальной", что в домах имеются воспламеняющиеся предме­ты и т. п. Не знали же мы того, что в подвале интересующего нас дома произошло короткое замыкание, Если же существует целый ряд причин, которые не замечены до возникновения события, то стоит перечислить их все — я все еще помню приведенные в школьных учебниках пять причин первой мировой войны. В любом случае приведенная причина должна быть необходимым условием: короткое замыкание нельзя трактовать ни как единственную при­чину, ни как одну из причин этого пожара, если бы он мог воз­никнуть и без короткого замыкания.

Законы науки, простые или сложные, имеют универсальную форму. Если они призваны послужить источником для единичных причинных утверждений, то они должны связывать определенный тип события с определенным типом факта. Поэтому, в какую бы форму они ни облекались, они должны задавать факты, равно как и события. Моя статья посвящена тому, что Дэвидсон назвал „скромной задачей", и я не буду даже пытаться рассматривать вопросы логической формы причинных законов. Я могу только попросить логиков узаконить существование фактов, введя факт в число тех единиц, которыми они оперируют.

BUT ‘НО, А’

Английский союз but ‘но’ демонстрирует большее разнообразие в употреблении по сравнению с союзом and ‘и’. В ряде словарей и лингвистических работ отмечается несколько различных, часто слабо связанных между собой значений слова but. Я ставлю перед собой задачу свести все многообразие использования этого союза к одному, приложимому ко всем случаям диалогическому пра­вилу[139].

Для этого полезно иметь перед глазами примеры различного использования союза but. Для их классификации имеет смысл по­ставить им в соответствие лишенные многозначности адвербиаль­ные слова, которые помогли бы четко определить особенности зна­чения союза but, ибо эти особенности составляют отличительную черту каждого отдельно взятого слова, которое может выступать в роли субститута[140].

Можно сказать, что существование таких лишенных много­значности слов служит основанием для выделения значений союза but, что будет сделано нами в дальнейшем. И хотя возможность подобного метода не является сама по себе достаточным аргумен­том для утверждения, что слово but является многозначным (ведь на самом деле для его описания достаточно одного правила), но она, по крайней мере, подтверждает существование различных значений противительных союзов. Наличие таких лишенных много-

значности слов не только в английском, но и в других языках де­лает настоящее исследование особенно актуальным. Если знание правил построения диалога помогло бы нам предсказать, какие случаи употребления союза but должны встретиться в английском языке и иметь аналоги в других языках (что могло послужить ос­нованием для создания типологии противительных союзов), то это явилось бы хорошим свидетельством универсальности разрабаты­ваемого подхода.

Имея все это в виду, давайте обратимся к фактам языка.

Пожалуй, наиболее часто слово but используется как but, фик­сирующее „обманутое ожидание“ (the contraty-to-expectation but). В этом значении его синонимом является слово yet ‘однако, все же, несмотря на то, что...’:

(1) My name is Sue[141], but I am a boy.

‘Меня зовут Сью, но я мальчик.’

(2) She is busy, but she helps us all the same.

‘Она занята, но все-таки помогает нам.’

Указанное значение слова but может быть также передано союза­ми although ‘хотя’ или despite ‘несмотря на то...’, которые соеди­няют две части предложения. В рассматриваемых примерах пер­вая часть предложения содержит индуктивный аргумент, направ­ленный против содержания второй части, что и объясняет термин but, фиксирующее „обманутое ожидание".

Однако, как уже отмечалось многими авторами, логическая за­висимость между предложениями, соединенными союзом but, не является обязательной; ср.:

(3) I like it, but I cannot afford it.

‘Мне нравится это, но я не могу этого себе позволить.’

(4) Mary is intelligent, but she is ugly.

‘Мэри умна, но некрасива.’

(5) Не tried, but he failed.

‘Он пытался сделать это, но ему не удалось.’

Для того чтобы принять (3)—(5) как правильные высказывания, нет необходимости считать, что людям может понравиться только то, что им по средствам, что существует прямая зависимость меж­ду умственными способностями человека и его красотой или что большинство попыток бывает удачным. Этот смысл союза but мо­жет быть передан также при помощи слова however ‘однако’ и выражения on the other hand ‘с другой стороны’. Союзы although и yet здесь употреблены быть не могут.

У носителей языка легко может возникнуть ощущение, что 8 примерах (3) — (5) как бы взвешиваются факты за и против иекоторого несформулированного в явном виде положения: автор

(3) мог бы обсуждать стоимость покупки, автор (4) — прикиды­вать, каковы шансы Мэри на успех у мужчин, автор (5) — раз­мышлять о том, удалось кому-то что-то сделать или нет. Во всех этих случаях присутствует некоторое невысказанное tertium com­parationis[142] (если воспользоваться термином Абрахама [1]), кото­рое и придает каждому примеру эффект контрастности. Дадим этому употреблению союза but название „tertium comparationis" but.

И, наконец, еще одно значение союза but, которое Робин Ла­кофф [5] классифицировала как but „семантического противопостав­ления" („semantic opposition" but):

(6) John hates ice cream, but I like it.

‘Джон не любит мороженое, а я люблю.’

(7) John turned left, but Bill turned right.

‘Джон свернул налево, а Билл — направо.’

(8) Не spoke Spanish, but she spoke Italian.

‘Он говорил по-испански, а она — по-итальянски.’

Здесь различие между and и but минимальное: при замещении but союзом and смысл меняется незначительно. Другие возможные в данном случае перифразы — whereas ‘тогда как’, while ‘тогда как’, ‘в то время как’, ‘несмотря на то...’.

Итак, что общего существует между всеми отмеченными упо­треблениями союза but? Суть моего ответа заключается в форму­лировке следующего правила диалогической игры для этого слова:

(D. but) После того как говорящий выскажется по данной теме (topic), любой другой человек может присоединиться к разговору, произнеся предложение, которое начинается со слова but и содержит сведения, связанные с той же темой, но в какой-то степени противоречащие сказан­ному ранее.

Здесь необходимы дополнительные разъяснения. Под связан­ностью высказывания с темой я имею в виду то, что можно было бы назвать нанесением и ответным парированием удара: так, если в роли темы выступает вопрос, то следующая за вопросом репли­ка адресата должна быть не чем иным, как полным или частич­ным ответом на него (причем необходимая информация может быть получена не только прямым способом, но и путем логиче­ского вывода).

Что подразумевается под связанностью тем в правиле (D. but) проще всего показать на конкретных примерах. Давайте проана­лизируем предполагаемую диалогическую структуру одного из них:

Он сделал это (D. ответ)

(9)

Он сделал это или не сделал? (D. вопрос)

Он не сделал этого (D. ответ)

Не tried (D. argue)

Юн пытался сделать этот (D. аргумент)

\

but - Не failed (D. explain)

гно’ — 'Ему не удалось’

(D. объяснение)

На схеме (9) объяснение употребления союза but представле­но графически. Здесь тема (вопрос) допускает два противореча­щих друг другу ответа, с которыми связаны две части высказыва­ния (5), причем первая часть содержит информацию в пользу положительного ответа, а вторая — в пользу отрицательного. Структурное условие правила (D. but) соблюдено, и все предло­жение является правильным.

Приведенное объяснение легко распространить и на другие случаи использования tertium comparationis but в примерах

(3) —(4). Для (4) можно предложить следующую тему:

(10) Is she a first-rate secretary?

‘Она хороший секретарь?’

а для (3):

(11) Will you buy it?

‘Ты будешь покупать это?’

На схеме (9) показано, что подразумевается под связанностью тем в правиле (D. but): две темы связаны, если они представляют собой функционально одинаковые шаги по отношению к некоторой теме более высокого порядка.

Похоже, что сформулированные нами правила (D. and)* и (D: but) подтверждают предположение Лейбница относительно использования союза but как противопоставленного союзу and[143], изложенное Годдаром [7] следующим образом:

«Основная идея может быть сформулирована так: когда за одним предложением следует другое, которое начинается словом and, это означает, что второе предложение дополняет первое, яв­ляется его продолжением.

Если, однако, в качестве соединительного используется слово but, то при этом подразумевается, что второе предложение не яв­ляется продолжением или дополнением к сказанному ранее.»

Правила (D. and) и (D. but) подтверждают эту мысль: союз and связывает высказывания, относящиеся к одной теме, а союз but — высказывания, относящиеся к связанным между собой, но в определенной степени противопоставленным темам.

<< | >>
Источник: В.В. ПЕТРОВ. НОВОЕ В ЗАРУБЕЖНОЙ ЛИНГВИСТИКЕ. ВЫПУСК XVIII логический анализ естественного языка. МОСКВА — изда­тельство «Прогресс», 1986. 1986

Еще по теме Много лет назад, когда я впервые обратился к проблеме при­чинных отношений, меня интересовало прежде всего языковое оформление отдельных причинных утверждений[132].: