ФОНЕТИЧЕСКИЙ звуко-буквенный разбор слов онлайн
 <<
>>

VIII. ПРОСТРАНСТВЕННЫЙ ФАКТОР

К.П. Последний комплекс проблем — вопрос о «шифтерах», особенно их роль в овладении ребенком языком — переносит нас собственно в область пространства. Этот вопрос в применении к языковым переменам был Вами впервые по-новому поставлен полвека тому назад в работе К характеристике евразийского языкового союза.

По-новому освещалась проблема звуковой эволюции языка. Оказалось, что наряду с генетическим в языковой эволюции сказывается пространственный фактор. Соседство взамен родства. Как Вы пришли к этой идее? Существовали ли для нее теоретические предпосылки в тогдашней науке?

Р.Я. Неизбежно расстояние между двумя собеседниками, и расстояние меняется в зависимости от того, к кому обращена речь. Наши языковые средства подлежат переменам в зависимости от того, ограничивается ли участие в разговоре домашним кругом или же мы обращаемся с речью к соседям, к людям другого околотка, другой части города, других округов страны. Разумеется, к различиям чисто пространственным присоединяются разделения социального и культурного характера. Словом, мы попадаем в крут вопросов географической и социальной диалектологии. Каждый из нас в большей или меньшей степени обладает интердиалектной способностью. Мы осознаем речевые различия между нами и нашими собеседниками для того, чтобы понимать последних, и таким образом, по меньшей мере пассивно, т.е. в роли слушателей, овладеваем смежными диалектами. Мало того, мы естественно стремимся в большей или меньшей степени приблизиться к говору собеседника и таким образом частично овладеваем особенностями его диалекта. В том нашем речевом коде, который соссюровская лингвистика называет langue и без которого речевой обмен, parole, оказывается заторможенным, заключен целый ряд субкодов, слагающихся из тех разнородных элементов, которыми мы в зависимости от череды меняющихся собеседников пользуемся и как адресаты, и как адресанты.

В этом лежит одна из предпосылок актуальной многосоставности нашего кода — langue, и говорящее лицо компетентно (именно компетентно) свободно переходить по мере надобности от одного субкода к другому.

Если миф о неподвижности системы исчезает из нашего подхода к языковым изменениям, и время в качестве внутреннего фактора входит в анализ языковых систем, то, в свою очередь, этот анализ побуждает включить пространство в круг внутренних языковых факторов. Также и в этом случае в языковой системе

238

наряду с инвариантами мы обнаруживаем множество контекстуальных вариаций. Под контекстуальным различием здесь следует понимать в первую очередь различие круга собеседников, но сверх того мы пользуемся диалектными вариациями в качестве стилистических средств. Соответственно, в зависимости от темы и нашего к ней отношения, мы либо уснащаем наши высказывания подобными диалектизмами, либо, напротив, старательно от них воздерживаемся. Только узкое доктринерство может искусственно отмежевывать стилистические каноны от языкового кода. На деле эти каноны составляют его неотъемлемую часть.

В свете этих соображений радикально меняется наше понимание диффузии. Отпадают традиционные попытки провести принципиальную, абсолютную границу между понятием очага изменений и зоной их экспансии. Только когда первичная обмолвка становится повторным фактом в речевом обиходе ее зачинщика и подхватывается его ближними, она из единичной оговорки превращается в социальный факт изменения, сперва факультативного, а затем, может быть, лишь годами спустя, изменение приобретает обязательный характер.

К.П. Возможно ли, чтобы зачатком изменения был единичный ляпсус, и — следовательно — состоятельно ли самое понятие «ляпсус»? Может быть, здесь действуют какие-то другие силы?

Р.Я. Под словом «ляпсус», или «обмолвка», я подразумеваю единичный уклон от существующей нормы, возникший у отдельных говорунов, но не ставлю вопроса о том, был ли этот уклон чистой случайностью или же в нем таились элементы хотя бы неосознанной преднамеренности.

Если это было одной лишь нечаянной оговоркой, то не остается оснований для ее повторения самим обмолвившимся или же его окружающими. Если повторение происходит и множится, то налицо, вне всякого сомнения, должен быть, пусть бессознательный, спрос на его применение, причем пределы, предназначенные на первых порах для такого повторного применения, могут быть различны и в отношении круга говорящих лиц, и применительно к рамкам того стиля речи, в котором это новшество находит себе почву. Его дальнейший переход из одного стиля в другие и все более широкое обобщение его применимости в языке опять-таки предполагает факт спроса, факт заинтересованности, нужды в данном новшестве под углом зрения языковой системы и ее носителей. Одним из путей, содействующих вживанию, устойчивости и дальнейшему распространению новшества является эллиптический стиль речи, где, например, утрата данной фонологической оппозиции является одним из возможных эллиптических опущений.

239

Далее, такой факультативный пропуск может стать общеязыковой утратой фонологического различия, опять-таки только в том случае, если в системе есть спрос на его упразднение, т.е. на так называемую дефонологизацию, или же имеется спрос на замену одного фонологического различия другим, прежде избыточным. Это один из аспектов многообразного явления трансфонологизации, согласно термину, который я применил, впервые подойдя к этой проблеме в 1923 г., на общефонологических страницах книги о чешском стихе.

Особенно показательны примеры звуковых изменений, происходящих на наших глазах в языках, доступных постоянному наблюдению различных лингвистов. Такова тенденция к утрате значимого различия между напряженными и ненапряженными гласными французского языка, как например, saute — sotte, pate — patte, причем в одних диалектах эта утрата не вышла из пределов небрежного, живого, эллиптического стиля речи, в других же говорах, по крайней мере в некоторых парах слов, она распространилась на все разновидности речи. Другим характерным случаем было отмеченное французскими наблюдателями уже в конце прошлого века стирание границ между носовыми гласными лабиализованными и нелабиализованными: brun — brin, bon — ban.

Полное осуществление этой тенденции свело бы инвентарь носовых классных к различию между задней и передней артикуляцией. Однако только делабиализация передних лабиализованных гласных нашла себе значительное распространение, легко объяснимое вторичностью сочетания лабиализованной и палатальной артикуляции, а также скудостью омонимических пар, проистекающих от такой делабиализации. Утрата различия между велярными носовыми, лабиализованными и нелабиализованными, не нашла себе схожего распространения и удержалась лишь в узких рамках небрежного стиля речи по двум причинам: первичность сочетания лабиализации с велярной артикуляцией гласных и обилие омонимов, возникавших при утрате данного различия, например, грозящая недоразумениями омонимия cheveux blonds и cheveux blancs.

Прослеживая историю как звуковых, так и грамматических изменений в различных языках, я все более проникался убеждением в необходимости постоянного сочетания двух противоположных сил, а именно, тяги к сохранению и, наоборот, к нарушению данного равновесия. В этом состоит процесс языкового самодвижения. Главными проводниками сдвигов равновесия являются эллиптический и экспрессивный аспекты речи. Существенную роль в переходе от старшего порядка к новому играют

240

изменения, направленные к восстановлению нарушенного равновесия в общей языковой системе. В этом отношении очень убедительны привычные сравнения языковой эволюции с шахматной игрой.

Разумеется, возможны многоличные или даже многоместные примеры возникновения и подхвата отдельных ляпсусов, но и в этом случае перед нами стоит вопрос о внутренних языковых предпосылках, способствовавших множественному возникновению и множественному подхвату данного новшества. Конкуренция между приятием и неприятием новшеств одинаково способна произойти как в очаге, так и в более широкой, вторичной зоне. Известный конформизм присущ каждому языковому коллективу и каждому его члену. Основной вопрос лежит в выборе временной или пространственной разновидности конформизма.

Усваивается факт, сближающий данный коллектив с соседями, в речи которых этот факт уже укоренился, т.е. факт сближающий и содействующий облегчению взаимной коммуникации. Пространственные конформисты, усвоившие этот факт, оказываются отщепенцами от собственной языковой традиции, т.е. временными нон-конформистами. Противоположное явление — отказ от усвоения соседского языкового достояния во имя удержания собственной традиции, является обратным примером конформизма временного в сочетании с нон-конформизмом пространственным.

Названный пространственный конформизм не ограничивается отношениями интердиалектными, но распространяется и на отношения межъязыковые. В нашем веке лингвистика впервые всерьез столкнулась с вопросом распространения фактов, характерных для языковых систем, за пределы этих языков, причем такое распространение, как оказалось, очень часто захватывает далекие по строю и по происхождению языки, иногда ограничиваясь при этом лишь частичными их ареалами. Это явление побудило принять термин, предложенный и обоснованный Трубецким в 1928 г. на Гаагском Международном Съезде Лингвистов, и приступить к разработке понятия «языковых союзов» как в сфере морфологии и синтаксиса, так и в вопросах звуковой структуры. Любопытно, что такие междуязыковые структурные особенности, привлекая к себе внимание исследователей туземных языков Америки и Африки, оставались большей частью незамеченными в языках европейско-азиатского континента. Такой выдающийся наблюдатель общих звуковых и грамматических явлений, охвативших широкие зоны американско-индийских языков независимо от их происхождения, как Франц

241

Боас (1858-1942), понял, что эти общие черты отнюдь не являются показателем генетической общности языков, но в то же время предполагал, что такая международная экспансия, видимо, оказывается особенностью только американской и африканской языковой жизни. Он был радостно удивлен, когда я передал ему свои работы о фонологических союзах, наблюдаемых в пределах Старого Света.

Когда в течение 30-х годов я выступил в печати с показаниями об обширном «евразийском языковом союзе», охватывающем русский язык и прочие языки Восточной Европы, а также большинство языков уральских и алтайских, располагающих фонологическим противопоставлением согласных с наличием и отсутствием палатализации, и попутно охарактеризовал союз языков, окружающих Балтийское море и наделенных фонологическим противопоставлением двух интонационно противоположных типов ударения, эти мои печатные работы и доклады вызвали на первых порах резко критические отзывы филологических авторитетов, которые не подвергали сомнению собранные мною факты, но отказывались приписать таким знакам общности какое бы то ни было научное значение, объявляя все эти многочисленные примеры простою случайностью. Выдающийся голландский лингвист N. van Wijk (1880-1941), в печатном обсуждении выдвинутых мною явлений сопроводил свое признание недоуменным вопросом: каким образом все это объяснить? В настоящее время идея языковых союзов, как грамматических, так и фонологических, глубоко укоренилась в науке, что, конечно, не исключает безмолвного продолжения оппозиционного отношения против возможности присоединить к традиционному, чисто генетическому понятию наследственного языкового родства новое, географически обоснованное понятие благоприобретенной общности. Немало нового было сделано с тех пор в разыскании и более точном определении различных фонологических и грамматических союзов, но, к сожалению, все еще продолжают тормозить развитие этих исследований такие непростительные помехи, как уже упомянутое мною отсутствие фонологического атласа.

Загадка далеко не редкого возникновения и существования таких союзов легко разрешима. Мы уже коснулись ходовых примеров сочетания, либо полного, либо частичного, различных диалектов в их индивидуальном употреблении. К этому явлению примыкает каждому известный, но все еще недостаточно изученный факт двуязычия и внутреннего ценностного соотношения между двумя языками, совмещающимися в языковом мышлении индивида. В попеременном употреблении обоих языков, в их относи-

242

тельном сплаве и размежевании наблюдается немалое разнообразие.

Так например, русские интеллигенты моего поколения легко переходят в разговоре со своими соплеменными сверстниками от русского языка к французскому и обратно. В русское высказывание они все еще способны включать французские фразы, а в русские фразы — французские слова и выражения. Галлицизм находит себе естественное место в русской разговорной речи со времен, описанных Толстым в Войне и мире и до недавнего прошлого. С точки зрения действующих лиц этого исторического романа французский язык является не чужим языком, а скорее одним из стилей русской речи. Между тем для тех же русских, владеющих немецким языком, вставка германизмов непосредственно в русскую речь обычно стилистически неприемлема: в нашем сознании граница между этими двумя языками четко проведена. В светском языке русской знати галлицизмы не ограничивались лексикой и фразеологией, а нередко захватывали непосредственно звуки речи, и, например, Пушкин отмечает в Евгении Онегине светское умение превращать русские сочетания гласных с носовыми согласными во французские носовые гласные.

Туземцы, владеющие соседским языком и потому способные ближе общаться с иноязычными соседями и переводить с их языка на свой и обратно, зачастую пользуются среди земляков повышенным престижем. Как бы щеголяя своей импонирующей близостью с соседским языком, они, как нередко отмечалось, вносят иноязычные звуковые или грамматические черты в свою родную речь. Эти на первых порах стилистические заимствования становятся как бы эмблемой широты языкового горизонта и легко вызывают все более широкое подражание среди одноязычных соплеменников. Первоначальный пример подражательной моды далее получает полное право гражданства и становится нераздельным компонентом родной языковой системы. Так зарождается языковой союз, и, что особенно поучительно, это принципы отбора экспансивных, союзных черт. Почему именно генетически несхожее, но структурно общее развитие просодических элементов легло в основу циркумбалтийского союза языков, или смыслоразличительная роль палатализации согласных послужила образованию так называемого евразийского союза? И этот отбор, и направление экспансии, и ее пределы — все это вопросы, требующие новых подступов и критериев в лингвистической, а также в интердисциплинарной интерпретации, требующие новых примеров языковых братаний. Несом-

243

мненно, на каждом шагу здесь открывается целый ряд пока еще не получивших ответа проблем, и там, где до сих пор многое представлялось мозаикой случайностей, намечаются и ждут своего объяснения геолингвистические закономерности.

Только атласы заставят лингвистов последовательно задуматься над такими изоглоссами, как, например, граница между западноевропейским массивом языков с наличием члена (article) и восточным кругом языков, лишенных такового, причем и на севере и на юге группируются пограничные языки, характеризуемые в обоих случаях постпозитивным членом в отличие от препозитивного члена всех остальных языков Западной Европы: постпозитивный член отличает, с одной стороны, скандинавские языки, с другой — такие балканские языки, как румынский и болгарский. Какова причина сходств в этих двух группах, размещенных одна на севере, а другая на юге от границы между языками с артиклем и без него? Мне хотелось бы еще раз повторить те многозначительные слова Жозефа де Местра (1753—1821), которыми заканчивается мой том работ о слове и языке (Word and Language): «Ne parlons done jamais de hasard...». Само собой напрашивается объяснение промежуточного положения, которое языки с постпозитивным членом занимают на границе языков с членом западного, препозитивного типа, и языков без артикля с другой стороны. А именно, препозитивный артикль функционирует как отдельное слово (ср., например, le garcon и le jeune garcon), тогда как постпозитивный артикль служит просто суффиксом, так что отсутствие отделимого слова-артикля до известной степени объединяет языки постпозитивного типа с языками, лишенными артикля.

Необходимо отметить, что диффузия звуковых и грамматических черт не обнаруживает никакой зависимости от языка, в каком-либо отношении доминирующего и потому, дескать, служащего источником, образцом этих черт. Здесь было бы ошибочно предполагать влияние языков большей культуры, большего социально-политического авторитета или большей экономической мощи на языки племен более слабых и зависимых в одном из этих отношений. Нередко волна идет со слабой в сильную сторону, и, наконец, следует отметить, что обычно такие широкие изоглоссы находят себе труднообъяснимое совпадение с иными антропо-географическими линиями широкого охвата. Вопрос подобных, зачастую неожиданных, связей требует многостороннего географического освещения, согласно программному тезису, выдвинутому даровитым провидцем структурной географии, Петром Савицким.

244

Если языковые союзы являются крайним проявлением лингвистического конформизма, то, с другой стороны, именно в межъязыковых отношениях наблюдается также обратное явление нон-конформизма, а именно, языки, подверженные опасности поглощения соседними языками, нередко развивают специфические черты, разительно отличающие их от структуры наседающих соседских языков. Например, из славянских языков лишь те, которым грозила опасность германизации или итальянизации, сохранили, даже частью развили в своей морфологической системе категорию двойственного числа, а именно лужицко-сербский и словенский. Все прошлые и самоновейшие попытки оторвать изучение языковой системы от вопросов времени и пространства обедняют и мертвят всю ту жизненную, основополагающую идею языковой системы, которая на деле неизбежно сочетает многогранную тематику как времени, так и пространства.

К.П. Среди русских ученых за рубежом наблюдается в то же время обостренный интерес к вопросам о различных функциях географического пространства. В сборнике русских евразийцев Тридцатые годы Иван Савельев (на деле Петр Богатырев) занимался ролью фольклорных изоглосс. Представленные им идеи распространения и скрещивания русской народной словесности методологически совпадают с проблематикой языковых союзов. П.Н. Савицкий опубликовал в том же сборнике главу из книги по упомянутой Вами структурной географии, где он пишет об особенностях и функциях большого «сплошного пространства», охваченного Россией, а затем Советским Союзом. Этнограф Э.Д. Хара-Даван разбирает функции степного пространства в кочевом быте и в развитии физических свойств кочевого населения.

Ваш Евразийский языковой союз, при своей пионерской роли в дальнейшем развитии лингвистических идей родства, сообщества и эволюции языков, был, видимо, немало обязан данному контексту и, в свою очередь, значительно повлиял на этот контекст.

245

<< | >>
Источник: Якобсон Р.. Язык и бессознательное / Пер. с англ., фр., К. Голубович, Д. Епифанова, Д. Кротовой, К. Чухрукидзе. В. Шеворошкина; составл., вст. слово К. Голубович, К. Чухрукидзе; ред. пер. — Ф. Успенский. М.:,1996— 248с.. 1996

Еще по теме VIII. ПРОСТРАНСТВЕННЫЙ ФАКТОР:

  1. 10.4.Территориальный императив
  2. ФАУСТОВСКОЕ И АПОЛЛОНОВСКОЕ ПОЗНАНИЕ ПРИРОДЫ
  3. Глава VIII.ВЛАДИМИР СОЛОВЬЕВ
  4. Этническая культура как фактор сохранения самоидентичности народа
  5. Тема 1. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ТЕОРИИ ГОСУДАРСТВА И ПРАВА КАК НАУКИ
  6. ГЛАВА ТРЕТЬЯ Общие принципы марксистской теории в свете диалектики общего и особенного, сущности и явления
  7. VIII. ПРОСТРАНСТВЕННЫЙ ФАКТОР
  8. Глава VIII Владимир Соловьев
  9. Роман А.С. Пушкина «Евгений Онегин»
  10. ТРУДЫ томской ДИАЛЕКТОЛОГИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ
  11. СЛОВАРЬ1
  12. Глава 4. Польская тематика в литературе 1880-х–1890-х годов
  13. ВВЕДЕНИЕ
  14. § 6.2. Особенности расселения алан Кисловодской котловины в V-VIII вв.