ФОНЕТИЧЕСКИЙ звуко-буквенный разбор слов онлайн
 <<
>>

VII. ВРЕМЕННОЙ ФАКТОР В ЯЗЫКЕ И ЛИТЕРАТУРЕ

К.П. В одном из Ваших последних синтетических обзоров задач науки о языке среди современных наук, в Scientific American, 1972 г., Вы в кратком очерке истории языкознания затронули вопрос младограмматической доктрины.

Методология младограмматиков собственно сводилась к истории языка. Преодоление долго господствовавшего учения младограмматиков было одной из заслуг Соссюра. Но в своем Cours de linguistique generale он опять-таки свел задачу изучения языковой системы к одной стороне, а именно к статической синхронии. Оба подхода — младограмматический историзм и статическая программа Соссюра — односторонни. Каковы же пути к преодолению повторной однобокости?

Р.Я. Время как таковое было и, думаю, остается насущной темой нашей эпохи. В московской газете «Искусство», просуществовавшей всего несколько месяцев 1919 г., в статье, посвященной футуризму, я писал: «Преодоление статичности и изгнание абсолюта — такова существенная задача нового времени, это вопросы остро злободневны». Нашей непосредственной школой в помыслах о времени была ширившаяся дискуссия вокруг новорожденной теории относительности, с ее отказом от абсолютизации времени и с ее настойчивой увязкой проблем времени и пространства. Другим обликом той же школы был футуризм, с ударными лозунгами его манифестов и живописными экспериментами. «Статическое восприятие — это фикция». — отвечал я в той же статейке на традиционные усилия живописи «разломить движение на серию обособленных статических элементов».

Таковы были предпосылки моей первой встречи с учением Соссюра об антиномии состояния, т.е. синхронии, и истории языка, т.е. диахронии. Прежде всего бросалось в глаза, что синхронию.

i Опубликовано в: Р.Якобсон, К. Поморска «Беседы.» Издательство им. И. Л. Магнеса / Еврейский университет в Иерусалиме. 1982

223

т.е. округ языковых явлений, сосуществующих в данном речевом коллективе, Соссюр и терминологически, и теоретически отождествлял со статикой, противополагая таковую вере в тождество диахронии и динамики.

В критике этой концепции я не случайно обратился к примеру киновосприятия. На вопрос синхронического характера — что вы видите в это мгновение на экране? — зритель неизбежно даст синхронический, но отнюдь не статический ответ, так как он видит, что в данный момент лошади бегут, клоун кувыркается и, настигнутый пулей, падает бандит. Словом, отождествление двух реальных противопоставлений, «синхрония—диахрония» и «статика — динамика», фиктивно. Синхрония полна динамических элементов, и синхронический подход требует их учета. Если синхрония динамична, то, в свою очередь, языковая диахрония, т.е. рассмотрение и сопоставление различных этапов языка в течение продолжительного хода времени не может и не должна ограничиваться одной лишь динамикой языковых изменений; необходим учет статических фактов. Вопрос о том, что изменилось и что осталось неизменным во французском языке на протяжении многих веков его развития, или даже что сохранилось неизменным в тех или иных индоевропейских языках в течение их тысячелетних перипетий со времен праязыкового единства, требует обстоятельного расследования. Соссюр, и в этом его большая заслуга, поставил на первый план изучение системы языка в его целом и в соотношении всех его составных частей. С другой стороны, его учение подлежит решительному пересмотру, поскольку оно силится упразднить связь между системой языка и его модификациями, рассматривает систему языка как исключительное свойство синхронии и сводит процесс модификаций к одной лишь диахронии. Между тем, как свидетельствует развитие различных социальных наук, понятия систем и их изменений не только совместимы, но и связаны друг с другом неразрывно. Попытки свести изменения к округу диахронии глубоко противоречат лингвистическому опыту.

Нельзя себе представить языковые модификации, совершившиеся в языковом коллективе с одного дня на другой. Старт и финиш каждого изменения всегда сосуществуют в течение некоторого времени в данном коллективе и воспринимаются как таковые. Исходный пункт и завершение модификации распределяются по-разному: старая форма может быть характерной принадлежностью старшего поколения, в то время как новая служит отличительной чертой поколения молодого, или же деформы могут вначале расцениваться как особенности двух разных языковых стилей, разных субкодов единого общего кода, и в этом случае одни и те же члены коллектива оказываются восприимчи-

224

вы не только к обоим вариантам, но и к активному выбору между ними.

Иными словами, повторяю, сосуществование и изменение не только не исключают друг друга, но оказываются, напротив, неразрывно связаны. А поскольку и старт, и финиш одновременно принадлежат общему коду языковой системы, неизбежно встает вопрос не только о смысле статических компонентов системы, но и о смысле изменений in statu nascendi, в свете подверженной этим изменениям системы. Соссюровская идея изменений, слепых и случайных (aveugles et fortuits) с точки зрения системы теряет почву. Каждое изменение первоначально происходит в синхроническом плане и таким образом оказывается компонентом системы, тогда как на долю диахронии приходятся только результаты изменений.

Соссюровская идеология исключала совместимость двух хронологических аспектов: одновременности и последовательности. Результатом было изгнание динамики из анализа системы и звукового уклада речи (significant) к чистой линеарности, и этот редукционизм упразднял возможность осознать фонему как пучок одновременных различительных черт. Эти два взаимно противоречивых тезиса, один поступающийся временной последовательностью, а другой — сосуществующими компонентами, оба жертвуют одной из двух мер времени, и нам все еще приходится останавливаться на этих неизбежных шагах к оскудению подлежащей анализируемой действительности, потому что до сих пор не изжита опасность таких незаконно ограничительных мер применительно к анализу языка.

Следует подчеркнуть, что обе ограничительные меры в поведении последователей Соссюра противоречат поведению самих участников языкового коллектива. Последний склонен непосредственно вводить временную ось в число осознаваемых языковых факторов; отживающие элементы языковой системы осознаются как архаизмы, а новшества так и воспринимаются как последний крик моды. Это наблюдается и в звуковом, и в грамматическом, и в словарном плане языковой жизни. Здесь временную оценку следует интерпретировать как металингвистический факт. Убедительными примерами сознательно или бессознательно активного отношения, проявляемого языковым коллективом к различительным чертам и их сочетанию, служат продуктивные процессы так называемой гармонии гласных (vowel harmony), распространяющей единство той или иной черты в составе гласных на все гласные в пределах слова.

Таков, например, подход к оппозиции гласных светлых (acute) и темных (grave) в большинстве угро-финских и тюркских языков и т.д.

225

Я все более убеждаюсь, что целесообразно синхроническая концепция процесса языковых изменений позволяет избежать многих ошибок и недоразумений в установлении и истолковании языковых, в частности звуковых, изменений системы. Мне в этом довелось особенно ярко удостовериться, когда в 60-е годы я работал над кажущимся лабиринтом просодических отношений и их эволюции в эпоху распада праславянского языка на отдельные исторические языки. Именно факты первоначального сосуществования различных этапов развития давали смысл и позволяли разобраться в мнимой путанице явлений и набросать картину фонологической эволюции количественных и акцентных отношений в отдельных славянских языках на заре их существования. Стержневые вопросы, остро поставленные в трудах по исторической славянской акцентологии такими экспертами, как Christian Stang (1890-1977) и Jerzy Kurylowicz (1895-1978), должны были получить надлежащую реинтерпретацию именно в свете сочетания обоих неразрывных критериев — временной последовательности и одновременности.

К.П. Парадоксально непонимание этого нового отношения к истории со стороны некоторых критиков. В полемике против Вашего метода один, из аргументов — это упрек в статичности или «чисто имманентной» трактовке языковых и художественных явлений, в противовес их «историческому» пониманию, отождествленному с идеей «развития». Между прочим, в 1930-е годы это было главным упреком со стороны официальных деятелей литературы по отношению к опоязовцам. Этим критикам представлялось, будто развитие неизбежно связано с разделением цепи фактов на бывшие, отождествленные с движением, и настоящие, где почему-то движения не предполагается. Тем самым и время понимается как нечто, что можно аналогично «разрезать» на «время динамическое», т.е. то время, которое прошло, и «время статическое», т.е. настоящий момент. Думается, здесь сказывается отсутствие воображения, как именно переживается время.

Почему-то этим критикам остается недоступен принцип единого времени, т.е. постоянно протекающего и таким образом неизменно динамического. Соответственно явления прошедшего и настоящего момента предстают в их целостном и взаимно обусловленном виде. Так некогда Толстой указал на несостоятельность понятия «истории», как тех фактов в потоке жизни, которые специально отбирались и выделялись как динамические: это были войны и социально-политическая деятельность «великих людей». Такому отбору противопоставлялась остальная, «обычная» жизнь, как будто бы развитию не подлежащая. Между прочим, относительность, которую Вы вводите таким

226

образом в понимание языковых явлений, вводит нас снова в круг системных понятий, по тому же принципу бинарности: мы не можем мыслить настоящее без прошедшего, или будущее без настоящего, и т.д.

Схоже увлекались проблематикой динамики времени люди искусства в близких Вам кругах русского авангарда — Малевич, Маяковский, Хлебников и другие. Но многие из них, особенно Маяковский, извлекли из диалектики времени вывод абсолютный, характерный именно для авангарда: они хотели «победить» время, преодолеть его незыблемый ход. Поэтому, подобно Кириллову в Бесах Достоевского, Маяковский, например, верил, что в утопии будущего время «погаснет в сознании», т.е. перестанет ощущаться человеком.

Из всего сказанного относительно эволюции языка ясно видно, до какой степени эта проблематика послужила базой методологических принципов в литературоведении опоязовского толка тех лет. Тынянов в 1929 г. пишет важную работу О литературной эволюции, где он исходит из тех же предпосылок в постановке вопроса о переменах в литературе и ее двойного синхронического и диахронического аспекта. Этой статье предшествовала Ваша совместная с ним декларация, «Проблемы изучения литературы и языка», напечатанная в «Новом Лефе» 1928 г. Как дошло до написания этой декларации?

Р.Я. Интересно, что тема исторического подхода приобрела широкий интерес в науке конца 20-х годов.

Мне думалось, что вопросы такого подхода к различным сферам человеческого бытия и творчества следовало формулировать и поставить на обсуждение в тезисах сжатых деклараций. Трактовке фонологических систем и их исторических изменений было посвящено мое, составленное осенью 1927 г. предложение I Международному Съезду Лингвистов, собравшемуся в Гааге в 1928 г. Заручившись одобрительной подписью ближайших мне лично и научно лингвистов, Н.С. Трубецкого и С.И. Карцевского (1884-1955), я послал это предложение комитету Съезда. Следует прибавить, что и Трубецкому, и мне было в диковинку положительное отношение Съезда и знаменитого представителя старого поколения лингвистов В. Мейер-Любке (1861-1936). председательствовавшего на том пленарном собрании Съезда, где сочувственно обсуждались новые принципы нашего предложения. Особенно же нас порадовало кулуарное объединение международного авангарда нашей науки, вызванное нашими предложениями. Именно этот успех вдохновил декларацию «Проблемы изучения литературы и языка», составленную мною в конце того же года, в тесном со-

227

трудничестве с Юрием Тыняновым (1894-1943), гостившим в то время у меня в Праге. Этот сжатый текст, напечатанный по возвращении Тынянова домой в Ленинград в журнале «Новый Леф», вызвал ряд письменных ответов принципиального характера со стороны различных сотрудников знаменитого Общества но Изучению Поэтического Языка (Опояз). Подробно информирует нас теперь об этой дискуссии комментарий в томе историко-литературных статей Тынянова, вышедшем в 1977 г., но ни один из этих отзывов так и не был в то время напечатан в связи с начавшимися на пороге тридцатых годов официальными мероприятиями против независимых теоретических позиций названного содружества, вскоре приведшими к его полному упразднению.

Вопрос об имманентном характере литературных изменений и об их тесной связи с системой литературных ценностей, поставил на очередь, согласно нашей декларации, задачу увязки между литературной синхронией и диахронией: отрыв понятия системы от понятия преобразования лишился значения, потому что нет и не может быть неподвижной схемы, с другой же стороны подвижность необходимо предполагает систему; эволюция наделена систематическим характером. Наша декларация оставалась в России в течение полувека под спудом вынужденного молчания и только сейчас была воспроизведена в вышеназванном тыняновском сборнике, уже после того, как ее вспомнили на Западе, перевели там на разные языки и подвергли свежему международному обсуждению. Сопоставительный подход к языку и литературе в нашей декларации был важен не только своим упором на общность задач, но и своевременным напоминанием о соотношении литературы (и соответственно языка) с различными смежными рядами культурного контекста; и это соотношение требовало более широкой структурной разработки в рамках нового и плодотворного понятия «системы систем», без апелляции к сбивчивому понятию механической причинной зависимости при объяснении взаимной связи соотнесенных культурных рядов.

Не лишено интереса, что вскоре после учреждения Пражского лингвистического кружка в октябре 1926 г., т.е. вскоре после перехода от частных раздумий к живым дружеским дебатам, я обратился к Трубецкому с пространным взволнованным письмом, просившим поведать, как он относится к моему назревшему выводу о системном и целенаправленном характере языковых изменений и о глубоко не случайной, целенаправленной слитности языковой эволюции с развитием остальных общественно-

228

культурных систем. Я все еще, полвека спустя, живо помню мою тревогу в ожидании ответа со стороны того лингвиста и союзника, которого я уважал, как никого другого. 22 декабря Трубецкой отвечал одним из своих знаменательнейших посланий: «С Вашими общими соображениями совершенно согласен. В истории языка многое кажется случайным, но успокаиваться на этом история не имеет права. Общие линии истории языка при сколько-нибудь внимательном и логическом размышлении всегда оказываются неслучайными, — а следовательно, неслучайны должны быть и отдельные мелочи; все дело только в том, чтобы уловить смысл. Осмысленность эволюции языка прямо вытекает из того, что «язык есть система». Трубецкой писал, что «если де Соссюр не решился сделать логического вывода из своего же тезиса о том, что язык есть система, то это в значительной мере потому, что этот вывод противоречил бы не только общепринятому представлению об истории языка, но и общепринятым представлениям об истории вообще. Ведь единственный смысл, который допускается в истории, это пресловутый «прогресс», т.е. понятие мнимое, внутренне-противоречивое, и, следовательно, сводящее смысл к бессмыслице». Трубецкой соглашался, что «другие стороны культуры и народной жизни тоже эволюционируют со своей особой внутренней логикой и по своим особым законам, тоже ничего не имеющим общего с прогрессом. И именно поэтому этнография (и антропология) этих законов изучать не хочет. ...Теперь формалисты в истории литературы встали, наконец, на путь изучения внутрилитературных законов: это дает возможность увидеть смысл и внутреннюю логику в развитии литературы. Эволюционные науки все настолько запущены в методологическом отношении, что сейчас задачей момента является именно направление метода каждой из них в отдельности. Время синтеза еще не наступило. Но, вместе с тем, не подлежит сомнению, что какой-то параллелизм в эволюции разных сторон культуры существует, — а следовательно, существует и какая-то закономерность, этот параллелизм обусловливающая».

КП. Комментарий к названному Вами тыняновскому сборнику действительно показывает, какой широкий отклик и оживление вызвала Ваша декларация в рядах распадавшегося в то время Опояза. Комментаторы приводят отрывки сохранившихся писем одного из самых активных опоязовцев, В.Б. Шкловского, написанных в ответ на призывы Вашей декларации к живительному пересмотру позиций Опояза. Среди «давших взволнованный ответ» на декларацию названы выдающийся литературовед и математик Б.В. Томашевский, Сергей Бернштейн, стиховед и

229

фонетик, упоминаются отклики стиховеда и приверженца статистических операций Б.И. Ярхо, известного литературоведа-теоретика Б.М. Эйхенбаума и замечательного лингвиста востоковеда Е.Д. Поливанова.

Требует расширения Ваше замечание, что в конце 20-х годов вопросы истории сильно захватили умы. Это касается, конечно, не только людей науки, но и людей искусства, так сильно в то время связанных с наукой. Первым на ум приходит поэт и прозаик Борис Пастернак. Именно во второй половине 20-х годов он обратился к вопросам истории, которыми не переставал заниматься до конца своей жизни. К замечательному рассказу Пастернака Воздушные пути, написанному в середине двадцатых годов, и можно применить слова Трубецкого по поводу параллелизма между разными сторонами культуры в их эволюции. Пастернак не только ставит вопрос об имманентных силах истории, определяемых соотношением «частного» и «общего»: он отрицает мертвую схему причинных связей, в которую люди пытаются насильственно втиснуть все явления жизни, между тем как жизнь неумолимо вырывается из этой схемы, точно из непригодного и тесного сосуда. Вместо каузальной цепи обусловленностей поэт выдвигает правило стечения обстоятельств, причем историческое и психологическое начало — оба совпадают по своим функциям: они одинаково обезоруживают человека против навязанной, произвольной схемы причинности. «Историческое» же начало для Пастернака — это вовсе не прогрессивная, восходящая линия причинно-следственных связей, а вне человека, по «воздушным путям» поступающее стечение обстоятельств.

По-видимому, не случайно, что Ваша совместная с П.Г. Богатыревым декларация «К проблеме размежевания фольклористики и литературоведения» была написана почти в то же самое время, что и Ваша с Тыняновым литературоведческая декларация, в 1928-1929 гг. Устное народное творчество, как звено между языковедческими и литературоведческими явлениями, должно было занять надлежащее место в Вашей организационно-методологической деятельности.

Р.Я. После предложений Гаагскому международному лингвистическому съезду и «Проблем изучения литературы и языка» последним из трех декларативных выступлений, состоявшихся по моей инициативе в конце двадцатых годов, были именно Богатырева и мои совместные тезисы «К проблеме размежевания фольклористики и литературоведения», сформулированные в 1929 г. параллельно с уже упомянутой выше статьею Фольклор

230

как особая форма творчества и опубликованные в дискуссионном порядке польским этнологическим журналом «Lud Slowianski» в 1931 г. Нами был поставлен вопрос о различном содержании понятий: «бытие фольклорного произведения», и, соответственно, содержание понятий — литературная и фольклорная преемственность. Непрерывность фольклорной традиции противопоставлялась прерывистости в истории литературной системы ценностей. Привычная идея «вечных спутников» сменялась идеей вечных встреч и разлук. Забытые писатели воскрешались на протяжении эволюции художественных вкусов и становились соучастниками в системе литературных ценностей данного момента наравне с современными художниками слова. Короче говоря, становилась актуальной идея прерывистого времени и обратного временного хода, т.е. возможность возвращения к классикам или даже возможность включения в очередной репертуар художественных ценностей, первоначально не признанных, их посмертная реабилитация и воскрешение. Вся эта литературная проблематика бросала свет на характер временной линии развития языка, в частности на различия между языком устным и письменным, дозволявшим усвоение и реставрацию старых канонов.

К.П. Оценивая свои собственные идеи касательно фольклора и литературы с перспективы всех этих лет, Вы выдвигаете как важный момент вопрос о ценностях. Можно даже сказать, что у Вас произошел некоторых сдвиг транспозиция понятия эволюции в понятие ценности, причем совершенно закономерная. В те же годы схожие проблемы привлекали внимание Трубецкого. В своем сборнике статей о русском самопознании он пытается определить социальный механизм выработки и обмена ценностей. Общество — в дореволюционной России — состояло из двух главных слоев: верхнего и нижнего. Верхний слой определяет и закрепляет иерархию ценностей, «низы» принимают ее. Существует известный «переплыв» этих понятий ценности между верхним и нижним слоем: ценность, принятые сегодня в верхнем слое, завтра сходят в низы общества, чтобы вернуться оттуда опять к верхам в соответственно преобразованном виде. Ваши декларации, несомненно, соприкасаются с проблемой переплыва ценностей. Социальный механизм выработки оценок, предложенный Трубецким, конечно, не подходит к сегодняшнему дню: ни на Востоке, ни на Западе не сложилось той структуры общества, которая вела бы к подобному созданию ценностей и механизму их движения. Дело обстоит несколько иначе и слож-

231

нее. Однако самый принцип механизма может оказаться полезным для применения к новой обстановке.

Когда в связи с литературой речь заходит о временной преемственности и ее обратимости, т.е. о временных возвратах художественных ценностей, снова встает вопрос, поставленный в связи с учением Соссюра, — вопрос о сосуществовании языковых явлений. По-видимому, временной фактор находит себе в языке замечательное многообразие проявлений. Нельзя ли сказать, что именно в таком многообразии сказывается основная творческая сила языка? Помнится, в лекциях Вы не раз подчеркивали, что основная сила языка, и, соответственно, привилегия говорящего, состоит в том, что язык способен переносить нас во времени и пространстве.

Р.Я. Трудно найти область, где бы идея временной последовательности в такой мере переплеталась с идеей сосуществования, как это происходит в жизни языка и словесного искусства. Достаточно нескольких наглядных примеров. Один из них связан с восприятием устной речи. Речь несется быстрым потоком и требует от слушателя овладения если и не всеми ее элементами, то, во всяком случае, их значительной частью, необходимой для понимания сказанного. Слушатель осознает слова, сложенные из уже отзвучавших составных единиц, и фразы, состоящие из слов, уже пророненных. С вниманием к речевому потоку сочетаются необходимые для понимания речи моменты одновременного синтеза, как их назвал ровно сто лет тому назад русский невролог и психолог И.М. Сеченов (1829-1905) в своих Элементах мысли. Таков процесс, объединяющий уже ускользнувшие от непосредственного восприятия и принадлежащие непосредственному воспоминанию элементы, объединяемые в более емкие единицы, звуки в слова, слова во фразы, фразы в целостное высказывание. Роль памяти, и краткосрочной, и длительной, составляет одну из центральных, как мне кажется, проблем общей лингвистики и психологии языка, и в этой области многое предстоит пересмотреть и продумать точнее, с учетом разнообразных последствий. Поэт Louis Aragon в одном из своих последних романов своевременно напомнил подсказанную единичными лингвистами в конце прошлого века мысль о перебоях памяти и забвения в развитии языка и об исторической роли забвения, возмещаемого языковым творчеством.

Наука о языке в течение веков не раз поднимала вопрос о речевом эллипсисе, проявляющемся на разных языковых уровнях — звуковом, синтаксическом, повествовательном. Надо сказать, что и эти вопросы разработаны по большей части лишь эпизодиче-

232

ски и фрагментарно: но до сих пор еще менее продумано эллиптическое восприятие, техника восполнения пропусков слушателем, опять-таки на всех языковых уровнях, и все еще не вполне учитывается субъективизм слушателя, творчески восполняющего эллиптические пробелы. Здесь лежит ядро той проблемы, которая за последние годы немало дебатируется в науке о языке, т.е. ядро вопросов принятия речевой двузначности или многозначности и ее преодоление (desambiguation). В связи с затронутыми вопросами дает о себе знать одно из главных различий между языком устным и письменным. Из них первый носит чисто временной характер, а последний связывает время с пространством. Если мы слушаем убегающие звуки, то, читая, мы обычно видим перед собой неподвижные буквы, и время письменного потока слов для нас обратимо: мы можем читать и перечитывать, мало того, мы можем забегать вперед. Субъективная антиципация слушателя превращается в объективируемое предвосхищение читателя: он может досрочно заглянуть в конец письма или романа.

Мы остановились на существенном для понимания означающего компонента вопросе о соотношении между фонемами и их составными элементами, т.е. различительными чертами. В плане означаемого компонента языковых знаков наличию своего рода звуковых аккордов, т.е. пучкам одновременных различительных черт, аналогичны пучки одновременных грамматических значений, cumul des signifies, как их назвал преемник Соссюра на женевской кафедре лингвистики, Charles Bally. Элементарный пример — окончание -о латинского amo означает одновременно и лицо глагола, и его число, и время. Передача пучка сосуществующих компонентов одним синтетическим сегментом в потоке речи, иными словами, вышеоговоренный cumul des signifies, характерна для наших, так называемых синтетических языков, тогда как вместо этого приема языки агглютинативного строя, например тюркские, наделяют каждый суффикс одним единственным грамматическим значением и, соответственно, превращают эти фактически сосуществующие значения во временную последовательность наделенных отдельными значениями суффиксов. Если в латинском языке множество значений находит себе выражение в едином суффиксе, то, напротив, в турецком сосуществование значений превращается во временную цепь. Сочетаемость и взаимодействие двух конкурирующих и в основе своей противоположных факторов, т.е. одновременного сосуществования, с одной стороны, и временной последовательности, с другой, является, пожалуй, наиболее характерным проявлением идеи времени в структуре и жизни языка.

233

Возникают многообразные конфликты между двумя аспектами времени. Это с одной стороны le temps de I'enonciation, и с другой стороны le temps enonce. Столкновение этих двух обликов времени особенно ярко проявляется в словесном искусстве. Поскольку речь, в частности, речь художественная, развертывается во времени, неоднократно в истории напрашивалось сомнение, возможно ли преодолеть в искусстве слов этот факт непрерывного временного тока, противопоставляющий поэзию статическому характеру живописи. Вставал вопрос, возможно ли в живописи движение, и закономерна ли статическая описательность поэзии. Можно ли передать средствами речевого потока описание сидящего на коне вооруженного рыцаря, или законы языка требуют, чтобы такая сцена была подана как рассказ о процессе облачения рыцаря и об оседлании коня. В этом смысле аргументировал поэт немецкого классицизма Gotthold Ephraim Lessing (1729-1781), предлагавший в поэтическом живописании заменить пространственное сосуществование временной последовательностью. Но младший собрат Лессинга, Johann Gottfred Herder (1744-1808) отвечал тем, что защищал одновременные явления в поэзии, придающие ей способность преодолеть линейную последовательность передаваемых событий.

Невозможность сочетать в языке неустанный ход рассказа с фактом различных одновременных и притом разноместных действий обнаруживается, как показал наблюдательный польский классический филолог Тадеуш Зелинский (1869-1944), в эпической традиции Илиады, где деятельность одних соучастников рассказа сопровождается одновременным исчезновением и пассивным бездействием прочих персонажей. Иные поэтические подходы, напротив, открывают возможность динамической передачи разноместной одновременности. Повествуемое время обратимо. Рассказ прибегает к ретроспективным воспоминаниям или просто начинается с развязки и переходит к завязке. Наконец, рассказчик может непосредственно приписать выдуманной действительности обратный ход действий, как это было замечательно осуществлено крупнейшим русским поэтом нашего века Велимиром Хлебниковым, причем герои повествования, переходя шаг за шагом от конца жизни к ее младенческому истоку, в то же время беседуют о прошлом и будущем в обычном, неперевернутом порядке. Наконец, средневековая пасхальная драма, сочетающая в себе мистерию праведников и фарс заурядных, пародийных персонажей, навязывает последним два временных плана: они, с одной стороны, участвуют в ходе евангельских событий, предшествующих Воскресению Христову, с другой же стороны, предвкушают годичное пасхальное пиршество,

234

так что евангельские события выступают одновременно как факт далеко прошлого и как повторный оборот очередного календарного года. Словом, повествовательное время, особенно в поэтической речи, может быть однолинейным и многолинейным, прямым и обращенным, сплошным и прерывистым, и даже может сочетать, как в последнем примере, линейность с кругообразностью. Трудно, думаю, найти пример, разве что в музыке, более остро переживаемого времени.

Я убежден, что максимально действенным переживанием словесного времени является стих, причем это в равной степени касается стиха устного, фольклорного, а также книжного, литературного, потому что стих, как строго метрический, так и вольный (vers libre) несет в себе одновременно обе языковых разновидности времени — время сообщения и сообщенное время (the announcement's time and the time announced). Стих принадлежит к речевой, моторно-акустической, непосредственно переживаемой деятельности, и в то же время стихотворный строй переживается нами в тесной связи — будь то согласие или конфликт — с семантикой стихотворного текста и, таким образом, является неотрывной частью развиваемой фабулы. Трудно себе даже представить более простое и одновременно более сложное, более наглядное и более отвлеченное переживание временного тока.

К.П. Характерно, как ощущали временной фактор в стихе самые значительные поэты начала века. Два таких разных поэта, как Блок и Маяковский, оба считали временной элемент определяющим началом творческого акта в создании стиха. Ритм для них был первичен, слово — вторично. Маяковский в своей известной брошюре Как делать стихи писал о начале работы над любым новым стихотворением: «Я хожу, размахивая руками и мыча еще почти без слов, то укорачивая шаг, чтобы не мешать мычанию, то помыкиваю быстрее в такт шагам. — Так обстругивается и оформляется ритм — основа всякой поэтической вещи, проходящая через нее гулом. Постепенно из этого гула начинаешь вытаскивать отдельные слова. ...Откуда приходит этот основной гул-ритм — неизвестно. Для меня это всякое повторение во мне звука, шума, покачивания или даже вообще повторение каждого явления, которое я выделяю звуком».

Блок в статье Поэзия заговоров и заклинаний, в свою очередь, говорил о том, как творческая сила ритма «поднимает слово на хребте музыкальной волны и ритмическое слово заостряется как стрела, летящая прямо в цель».

Р.Я. Как подсказывает самая этимология латинского термина versus, стих заключает идею регулярного возврата, в противопо-

235

ложность прозе, которую этимологический состав латинского термина prosa (provorsa) рисует как движение, направленное прямо вперед. В переживании стиха постоянно содержится и непосредственное ощущение настоящего времени, и оглядка на импульс предшествующих стихов, и живая антиципация стихов последующих. Эти три сопряженных переживания слагаются и жизненную игру инварианта и вариаций, т.е. внушают и автору, и читателю, и декламатору, и слушателю константу стихотворного размера, расцвеченную и обогащенную отступлениями и уклонами.

В глубокой связи с развитием языка оформляется переживание времени у ребенка. Лишь сравнительно недавно наблюдателями детского освоения речи было замечено, что ребенок нередко помнит предыдущий этап своего овладения языком. Ребенок любит говорить о языке, для него метаязыковые операции — существенное орудие лингвистического развития. Он вспоминает: «Когда я был маленьким, я говорит так-то, а теперь иначе, вот так». Мало того, в игровом порядке или же для того, чтобы снискать больше нежности и благожелательности со стороны взрослых, он порой принимается говорить по-прежнему, по-младенческому. Громадную роль в детском приобретении языка играет явление, которое глубокий датский аналитик языка Otto Jespersen (1860-1943) окрестил shifters. Попытка перевода этого термина на другие языки, например, французская — «embrayeurs» или русская — «переключатели» не привилась, и наименование shifters вошло в международный обиход.

Мне понятие shifters издавна представляется одним из краеугольных камней лингвистики, недооцененным в прошлом и требующим все более пристальной разработки. Общее значение грамматической формы, именуемой «шифтер», отличается тем, что в состав ее общего значения входит ссылка на данный речевой акт, т.е. на речевой акт, в состав которого включена эта форма. Так, например, прошедшее время — «шифтер», потому что буквальное значение прошедшего времени — это указание на событие, предшествующее данному речевому акту. Первое лицо глагола, или же местоимение первого лица — это «шифтер» потому, что в основное значение первого лица входит ссылка на автора данного речевого акта, так же как местоимение второго лица содержит ссылку на адресата, к которому данный речевой акт обращен. Меняются адресанты и адресаты беседы, соответственно физическое значение формы «я» и формы «ты» переключается (it shifts). Желательность включения грамматического времени в языковой обиход ребенка возникает в тот относи-

236

тельно ранний этап его овладения первым языком, когда дебютант речевой деятельности перестает удовлетворяться непосредственной словесной реакцией на происходящее в данный момент прямо в собственном круге его зрения. В его речи впервые возникает фраза с субъектом и предикатом, позволяющая приписывать субъекту различные предикаты и относить каждый предикат к различным субъектам. Это нововведение освобождает ребенка, погашает его зависимость от hic et nunc, т.е. от непосредственно данной временной и пространственной обстановки. Отныне он может говорить о том, что происходит на временном и пространственном расстоянии от него, и с переменностью исходных пунктов — временных и пространственных — он усваивает также идею чередующихся соучастников речевого общения. В речь ребенка проникает идея времени, а также идея большей близости или отдаленности в пространственном плане: я и ты, мое и твое, здесь и там, сюда и туда.

К.П. Из всего Вами сказанного явствует, что каждый языковой акт и каждое языковое явление — от фонемы до произведений словесного искусства — неизбежно входит в двоякие временные рамки: такова, с одной стороны, линейная последовательность, а с другой стороны, строгая одновременность. В этом и сила, и относительная ограниченность языка как средства выражения, согласно вышеупомянутому классическому спору между Лессингом и Гердером.

Думается, что борьба за преодоление этих рамок, или же, наоборот, их использование для все новых эффектов, в значительной степени определяет развитие и поиски разных новых видов искусства. Одна из самых современных его форм — кино — нагляднее всего пытается соединить одновременность с линейностью, и это тем более характерно, что современное кино сочетает слово и образ. Смелую попытку этого рода предпринял Alain Resnais в фильме «Последний год в Мариенбаде» («L'Annee Derniere a Marienbad»), где кадры прошедшего времени «наскакивают» на кадры настоящего действия — в чисто техническом, кинематографически дословном смысле. Таким образом, создается единство обоих компонентов языка — означающего и означаемого, т.к. интрига построена вокруг постоянного сплетения прошедшего с настоящим в восприятии героев. В том же направлении движутся усилия некоторых современных скульпторов, пытающихся преодолеть статику самого материала и построить скульптурными средствами некий повествовательно-символический ряд, передающий протекание времени.

237

<< | >>
Источник: Якобсон Р.. Язык и бессознательное / Пер. с англ., фр., К. Голубович, Д. Епифанова, Д. Кротовой, К. Чухрукидзе. В. Шеворошкина; составл., вст. слово К. Голубович, К. Чухрукидзе; ред. пер. — Ф. Успенский. М.:,1996— 248с.. 1996

Еще по теме VII. ВРЕМЕННОЙ ФАКТОР В ЯЗЫКЕ И ЛИТЕРАТУРЕ:

  1. Введение. Пути становления русской литературы XVIII века и формирование ее национального своеобразия
  2. Глава первая Русский язык и русскоязычное образование в царской России и в СССР: страницы истории
  3. Русский язык в восточноевропейских и балканских странах
  4. А.              Ю. Большакова (Москва) Ономастическое пространство русской литературы
  5. ИЗУЧЕНИЕ ЯЗЫКА ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В СОВЕТСКУЮ ЭПОХУ
  6. ОБЩИЕ ПРОБЛЕМЫ И ЗАДАЧИ ИЗУЧЕНИЯ ЯЗЫКА РУССКОЙ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
  7. О ПРЕДМЕТЕ ИСТОРИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА
  8. О ЗНАЧЕНИИ ТЕРМИНА «ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК» В РУССКОМ ЯЗЫКОЗНАНИИ
  9. ОТЕЧЕСТВЕННЫЕ ФИЛОЛОГИ О СТАРОСЛАВЯНСКОМ И ДРЕВНЕРУССКОМ ЛИТЕРАТУРНОМ ЯЗЫКЕ
  10. ПРОБЛЕМА ОБРАЗА АВТОРА В ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЕ
  11. VII. ВРЕМЕННОЙ ФАКТОР В ЯЗЫКЕ И ЛИТЕРАТУРЕ
  12. § 12. Новые явления в книжности и образовании и в первой половине XVII в. Прагматизация права
  13. § 3. Иноязычные элементы в лексике древнерусской и петровского времени.
  14. Глава 4. Польская тематика в литературе 1880-х–1890-х годов
  15. ЛИТЕРАТУРА
  16. ГЛАВА 4 ВАРИАНТНОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ КОЛИЧЕСТВЕННЫХ И СОБИРАТЕЛЬНЫХ ЧИСЛИТЕЛЬНЫХ: ВЛИЯНИЕ СЕМАНТИЧЕСКОГО ФАКТОРА
  17. Язык русского фольклора как предмет лингвистического изучения