Родительный неопределенного количества как один из системных факторов категории безличности в русском языке

Собственно природа безличных предложений по сути являет собой пример оформленной языковыми средствами абсолютиза­ции, объективирования признака, который не существует отдель­но от его носителя.

Это не значит, однако, что безличное предложение тем самым составляет неотъемлемую принадлежность каждого языка, выра­жающего мысль обобщенно или в процессе обобщения. Отнюдь нет. Разные языки располагают разными способами реализации абстрактной мысли. Это не в последнюю очередь зависит и от типа языка.

Между тем в специальной литературе обычно не ставится во­прос о том, в какой мере типология предложения в языке обу­словливается или не обусловливается типологической принад­лежностью этого языка к флективному, агглютинативному строю или его отнесенностью к синтетической либо аналитической раз­новидностям выражения грамматических отношений между сло­вами.

В ряде синтаксических концепций считается как бы само со­бой разумеющимся, что личные и безличные предложения изна­чально соотносительны между собой и взаимно предполагают друг друга.

Это, пожалуй, один из наиболее распространенных и безус­ловно принимаемых постулатов в европейской науке о языке, который тем не менее не обеспечен какой бы то ни было доказа­тельной базой. При таком аксиоматически допускаемом решении проблемы задача внутриязыкового изучения безличных предло­жений сводится, главным образом, к описанию их морфологиче­ских характеристик (способов оформления соответствующих конструктивно важных составляющих).

Что же касается их исследования в межъязыковом аспекте, то оно, как правило, сводится к констатации того, в каком из сопос­тавляемых языков их больше или в каком из них эти конструк­ции идут на убыль либо возрастают количественно.

Выводы, сделанные в этом ракурсе, затем используются для оценки философских, психологических, ментальных представле­ний соответствующих народов^[3], хотя эти выводы сами требуют доказательств.

Категория безличности — это не изолированная категория в языке. Там, где существует реально, она непременно опирается на системную поддержку. При этом ее системообразующие опо­ры могут быть рассредоточены на разных подуровнях языка — лексическом, морфологическом и собственно синтаксическом.

Категория безличности более органична для флективных язы­ков синтетического типа, в особенности для тех, в истории кото­рых направленное воздействие имени на глагол было более зна­чительным. К числу последних и относится русский язык.

Что же касается, например, агглютинативных языков с их раз­витой системой локативов и, как правило, моносемантичными основными падежами, то для них, судя по данным кавказских языков, категория безличности либо абсолютно периферийна, либо еще отчетливо не проявилась. При этом необходимо иметь в виду, что конструкции с локативами в этих языках в сочетании с соответствующими глаголами позволяют реализовать доста-

точно широкую палитру значений, которые, например, в русском языке приходятся на безличные предложения.

Как бы то ни было, категория безличности в ее отношении к типу языка — это отдельная, интересная, но пока что совер­шенно не изученная проблема языкознания как науки в целом.

О категории безличности в русском синтаксисе писалось дос­таточно много, в особенности применительно к его состоянию и функционированию в национальный период. Ей посвящено значительное количество специальной литературы, в том числе и обширных монографий^[4].

Большая часть этой литературы приходится на 50—70-е гг.

Но дело не только и не столько в количественной стороне об­суждения проблемы.

Дело в том, что даже в историко-синтаксических исследова­ниях в их подавляющей части с трудом прослеживается собст­венно исторический, динамический, взгляд на саму категорию безличности в ее системно-грамматической интерпретации.

Все еще нет ясных, разносторонне выверенных, системно увя­занных ответов, в частности, на вопрос о факторах генерирова­ния безличности вообще, и в русском синтаксисе в частности^[5]. Не существует даже традиции обсуждения в специальной лите­ратуре того, откуда и как возникают безличные предложения. Какие факторы, условия синтаксического, субсинтаксического, семантического уровней содействуют их зарождению и утвер-

ждению? От чего зависит тот факт, что безличность в разной степени присутствует в строе разных языков? Существует ли связь, в частности, между падежной системой, функционально­семантической структурой падежей и категорией безличности? Если существует, то какова она?

Вместе с тем очевидно, что научное исследование историко­аналитического назначения предполагает выявление того, в чем состоит и как реализуется изменение изучаемого феномена во времени.

Применительно же к категории безличности это значит, что в процессе и в результате анализа соответствующего фактиче­ского материала должны быть предложены некоторые решения, касающиеся 1)ее исходных позиций в языке определенного пе­риода, 2) параметров и фаз ее активного развития, если развитие вообще имело место, 3) обозначения системных факторов, содей­ствовавших ее развитию и узуальному закреплению.

Однако сложившаяся традиция изучения исторического син­таксиса русского языка, как, впрочем, и других индоевропейских языков, состоит в том, что постулируется уже изначальное суще­ствование категории безличности.

Вместе с тем подобные гипотетические констатации не иллю­стрируются необходимыми в таких случаях фактическими дан­ными, соотнесенными с каждым из обычно выделяемых этапов или периодов в истории языка.

Более того, говоря о синтаксических явлениях, например, древнерусского периода (XI—XIII вв.), неправомерно пользуют­ся иллюстративными данными среднерусского, чаще даже позд­не-среднерусского (XVI—XVII вв.) этапов, когда язык предстает коренным образом изменившимся^[6].

В действительности, как это показывает системный взгляд на анализ языковых данных, безличное предложение исторически вторично и представляет собой явление относительно поздней формации.

Оно является свидетельством важного исторического сдвига, уже произошедшего в языке, причем сдвига не изолированного, но системно связанного, опирающегося на межуровневые взаи­модействия в процессе языковой динамики.

Этот системно обусловленный сдвиг в русском языке прихо­дится на вполне определенный период, начинающийся с нижнего рубежа XIV столетия, времени его «переходного состояния», по характеристике И. И. Срезневского¹’.

Если отвлечься от отдельных изолированных фактов, единично зарегистрированных в памятниках древнерусской письменности и поэтому не имеющих принципиального значения для квалификации процесса языковой динамики, то становится очевидным, что без­личное предложение в качестве живой продуктивной синтаксиче­ской модели — это одно из важнейших событий среднерусского периода, периода коренного обновления грамматического строя русского языка.

Системно поддержанное безличное предложение в качестве самостоятельной синтаксической единицы со своей сферой се­мантико-стилистического функционирования, со своими специ­фическими коннотативиыми возможностями неотделимо от глу­бинных изменений в морфологии имени и глагола.

А эти изменения, в свою очередь, приходятся опять-таки на период, нижняя граница которого надает на XIV в.

С этого времени безличное предложение в его ядерпых со­ставляющих выходит за пределы одиночных, изолированных об­разований наречного тина, которые конституировали его преж­ние, изолированные же разновидности, и начинает опираться па продуктивные, морфологически специализированные глагольные и именные формы и категории.

Эти формы обнимают уже не отдельные факты, а большие массивы слов — безличные глаголы разных типов и происхожде­ния; личные глаголы в безличном употреблении; краткие прила­гательные, деформировавшиеся и застывшие в среднем (безлич­ном) роде; слова категории состояния; слова-предикативы разно­го происхождения и т. д. ^[7]

В процессе становления безличных предложений в русском языке наряду с другими условиями значительна была также и роль семантического фактора.

Имеются в виду прежде всего случаи, когда те или иные па­дежные и/или лексические значения реализовывались как бы рассеянно, не сфокусирован но, не строго направленно, а рас­плывчато, контурно, тускло, диффузно.

Подобная семантика слова в словосочетании могла реализо­ваться в определенных условиях, а именно: 1)она предполагала слабое управление в области синтаксических связей и отноше­ний, 2) характеризовалась тенденцией к центробежному разви­тию, по крайней мере, не проявлялась направленно-линейно,

3) по этой причине открывала путь к разноудаленной вариатив­ности в выборе падежа зависимого слова.

Все это вместе взятое формировало эластичность, гибкость в синтаксической сочетаемости слов, в стратегии (плане, перспек­тиве) их синтагматического развертывания и центрирования.

Чтобы пояснить эти положения, обратимся к некоторым при­мерам из истории национального периода русского языка.

Пример первый. Сепковский выл не только учен, он выл ост­роумен, игрив, блестящ; но не того выло нужно массе читате­лей, а того, что выло нужно; критического и общественного чутья, вкуса, понимания насущных потребностей эпохи, и, глав­ное, жара, любви к меньшой невежественной братин — у него и следа не замечалось (Тургенев.

В тексте И. С. Тургенева форма род. падежа местоимения-суб- стантива не того реализует объектное значение. Указанное значе­ние не конкретно, а выражено в общем плане, расплывчато. Это предопределено самой синтаксической конструкцией, допускающей двоякое упозребление рассматриваемого местоимения, — и в роди­тельном, и в именительном падежах. Употребляясь в именительном падеже, то же местоимение выступает в качестве пассивного субъ­екта, в его полном объеме характеризуемого предикатом, ср.: Ио не то нужно было массе читателей.

При том, что обе конструкции (исходная и трансформ) выра­жают как бы одно и то же логическое содержание, они являются разными по объему, манере, модусу его реализации.

Исходная в нашем случае конструкция представляет логиче­ское содержание партитивно, частично, неполно, в какой-то .мере. Формально-грамматически такой реализации содержания вполне правомерно соответствует безличный тип предложения, уже по своей природе являющийся неконкретным.

В трансформе то же самое логическое содержание подано в его целости, совокупности, полно. Такому модусу подачи со­держания соответствует формально-грамматическая модель дву­составного согласованного предложения.

Таким образом, характеризующее, признаковое, предикатное слово, сохраняя свою принципиальную синтаксическую роль, в силу исторически сложившейся внутрисистемной ситуации расширяет грамматическое поле своего взаимодействия с падеж­ной семантикой и тем самым допускает функционально значи­мую факультативность, вариативность в сочетании с субстапти- вом.

Пример второй. В рассматриваемом аспекте примечательна заключительная конструкция и в следующем микротсксте: К ве­ликому моему удивлению, далеко не все актеры, участвовавшие в «Ревизоре», явились на приглашение Гоголя; им показалось обид­ным, что их словно хотят учить! Ии одной актрисы также не приехало (Тургенев. Литературные и житейские воспоминания. Гоголь).

Она представляет собой безличное предложение, но также может быть представлена и в виде двусоставного предложения: Ни одна актриса также не приехала. С тилистико-семан тические различия между исходной конструкцией и траиеформом пример­но такие же, что и в предыдущем случае.

И еще. Третий пример: ... изо всего того, что проснулось в нем впоследствии, особенно после 55-го года ничего даже не шевелилось, а только бродило глубоко, но смутно в неко­торых молодых умах (Тургенев. Литературные и житейские вос­поминания).

В этом последнем случае формально-грамматический статус конструкции ...ничего даже не шевелилось, а только бродило — глубоко, но смутно — в некоторых молодых умах полностью за­висит лишь от падежной формы местоимения — форма ли это родительного или именительного падежа. В принципе допустима

как та, так и другая формы, ср.: ... изо всего того, что просну­лось в нем впоследствии, особенно после 55-го года — ничто даже не шевелилось, а только бродило — глубоко, но смутно — в некоторых молодых умах.

Из последнего примера очевидно, что

1) семантико-синтаксически падежные формы ничего и ничто вариативны в современном русском языке;

2) для каждой из них по своим основаниям глагольная форма прошедшего времени, среднего рода оказывается органичной;

3) эта глагольная форма является омонимичной;

4) существен негативный (отрицательный) статус форм роди­тельного падежа, благ одаря чему в них субъектное начало ней­трализуется;

5) это тог случай, когда негативность (отрицательность) фор­мы берет верх над падежным значением (отношением) и подав­ляет его;

6) тем самым открывается еще один путь формирования кате­гории безличности (безличных предложения) в русском языке: неполнота содержания, его частичность, партитивность проявля­ет предрасположенность к реализации в сочетании со средним, безличным, родом безличной формой: Ничто не шевелилось => Ничего не шевелилось. Ср. также конструкции типа Что толку'! Что нужды'!

В синхронии они предстают не как последовательные, а как сосуществующие модели предложений, разграниченные функ­ционально-стилистически.

В плане принципиального осмысления рассматриваемых яв­лений следует замел ить, что нотация как таковая, как факт языка предикативна по своей природе. И это подтверждается не только внутриязыковыми данными, но и показаниями типологии языков. Отрицая что-то, мы тем самым констатируем отсутствие связи между представлениями психологической коммуникации в по­нимании А. А. Шахматова, то есть реализуем предикативное от­ношение.

Одна из особенностей русского языка состоит и в том, что в нем родительный падеж — один из тех падежей, функциониро­вание которых предполагает тесное взаимодействие, в частности, и с категорией негации. Ср., например, образование предикатива

несть r русском языке, сопряженного с род. пад.: Ничего того несть (Иосиф Волоцкий. Слово об осуждении еретиков)^{[8] [9]. Ср. также предикативы некуда, некогда, негде, нечего* и под.}

Русские языковые данные позволяют предположить, что уже к началу исторического периода отрицание достаточно свободно сочеталось как с формой именительного, так и с формой роди­тельного падежей, последовательно реализуя при этом полноту либо неполноту охвата предметного содержания, соответственно представляемого каждым из этих падежей.

Поэтому вполне обычным было как построение Ничего того несть (Иосиф Волоцкий. Слово об осуждении еретиков), гак и построение Ничьто то не есть. Ср. также: никакогоже согр’Ьпіеиіа н’кеть православнымъ (Зиновий Отенский. Истины показание к вопросившим о новом учении)^{[10] [11] [12]; ігкеть нигд’кже запоігкди (Там же); ігкеть желанія воскресенію и безсмертники жизни пи попе­ченія (Там же); И н'кеть писдинаго сопротивленія (Там же); Везъ Сго воли ничто же не боудст намъ (Там же); и нс бысть намъ пи- чтожс (Там же); иисдииа поужа бысть (Там же); нс бысть ина тварь иисдииа (Там же); и безъ него пнчтожс бысть (Там же); Н’кеть оу нихъ иичтожс свое (М. Трек); ничьто же сеть (Ермо­лай — - Еразм. Слово о разеуждении любви и правде и о побежде- нии вражде и лже...),п; Ничто же оубо странно и дивно сеть (М. Грек); и пи едино геб*к попе ченіе сеть (М. Грек)".}

Подобные примеры изохронны для среднерусского и древне­русского периодов. Поэтому ограничимся приведенными.

Возвращаясь к вопросу, поставленному в названии настоящих заметок, следует отметить следующие моменты общего порядка:

1. Категория безличности, будучи глагольной (личные и без­личные формы глагола) в сложившемся виде, генетически связа­на со сферами не только глагола, но и имени тоже (субстантивов и адъективов), а также отрицания, включая отрицательные ме­стоимения и наречия. Те формы, на которые опирается безлич­ность в этих сферах, могут быть названы факторами генерирова­ния категории безличности.

2. Среди падежных форм субстантивов наибольший интерес в плане порождения категории безличности представляют прежде всего родительный и творительный падежи как падежи исходно субъектные (косвенно-субъектные), ибо безличность предполага­ет предшествование первичного, личного, отношения, на месте которого либо в противоположении которому опа вырастает. Па­дежи, не имеющие отношения к субъекту, безразличны и к кате­гории безличности.

3. Падеж, участвующий в генерировании категории безлично­сти, обладает сложной семантической структурой. Для моносе- мантичных падежей подобная функция чужда, что наиболее от­четливо проявляется в оппозиции, например, падежных значений во флективных и агглютинативных языках.

4. Именно в силу сложности семантической структуры не в последнюю очередь, включая, разумеется, и субъектное значе­ние, родительный и творительный падежи в русском языке ока­зываются связанными с категорией безличности.

5. В генерировании категории безличности участвует как ро­дительный части, неопределенного количества¹", который счита­ется проявлением родительного генитивного, так и родительный аблятивный, которого, по словам А. А. Потебни, сочувственно ссылавшегося на А. X. Востокова, «глаголы с отрицанием тре­буют как означающие мысленное движение от предмета, лише­

ние его, разобщение с ним»^[13]. Тем самым семантика «мысленное движение от предмета, лишение его, разобщение с ним» приво­дит к смене именительного родительным части, аблятивным^[14], падежом удаления, что и представляет собой шаг к безличности (концентрированная семантика становится диффузной). Отрица­тельная форма, связанная с именительным падежом, соответст­венно тоже преобразуется в отрицательный предикатив, удален­ный от именительного и управляющий родительным, ср., наир., ряд зарегистрированных последовательных шагов преобразова­ний: То есть Что то есть Ничто то есть =^> Ничто то не есть (несть, н'ксть) => Ничего того не есть (несть, ігЬсть) =^> Ничего нет.

6. Из всего сказанного следует, что категория безличности — это то, в чем сталкиваются и по-своему смешиваются черты име­ни и глагола, как бы приводимые к общему знаменателю в без­личности, соединяющей в себе нейтрализацию лица, субъектного содержания со средним родом.

7. Отсюда следует, что средний род гак же участвует в гене­рировании категории безличности, как и семантически преобра­зовавшийся родительный генитивпый и родительный аблатив­ный.

8. Опора одновременно на глагольно-именную базу делает ка­тегорию безличности в русском языке одной из сильнейших и активных его категорий.

9. Эксплицированным выражением участия родительного па­дежа в генерировании безличности служит, в частности, и уни­версальность употребления в современном русском языке место-

именного клише ничего (себе), семантика которого является ори­ентированной опять-таки на безличность.

Вместе с тем это местоименное клише совмещает в себе при­знаки причастности не только к родительному падежу, формой которого является генетически, но и к падежу именительному, замещаемому родительным аблативным или родительным части (количества) на пути к безличности, ср.:

Как дела (состояние, самочувствие, успехи, настроение)?

— Ничего.

Иу, как живешь, можешь?

— Ничего (Решетников. Ставленник).

По географии училась ничего себе, а но истории - - плохо (Че­хов. Учитель словесности).

Старик ничего, -- рассказывала Марья, а бабка строгая, дерет­ся все (Чехов. Мужики).

Знать, вам ничего мои слезы и просьбы, Макар Алексеевич! (Достоевский. Бедные люди)^[15]. Ничего себе герой!

О том же в принципе свидетельствуют распространенные в русском языке нового времени (е XVII в.) случаи, когда начала нарративных высказываний оформляются безлично-местоимен­ными словами, ср.: Оно конечно, Александр Македонский ге­рой, но зачем же стулья ломать?^[16]

В заключение заметим, что и в целом русский синтаксис представляет удивительно тонкие возможности языковой игры и стилистических эффектов на едва уловимом стыке лично- сти/безличности конструкций, на завуалировании, абсолютиза­ции признака. Л. А. Булаховский в этом плане ссылается па сле­дующий пример Овсянико-Куликовского из И. С. Тургенева, ква­лифицируя его «как прекрасный пример такой граничащей с безличностью конструкции: “И представьте себе... только что я задул свечу, — завозилось у меня под кроватью. Думаю: крыса. Нет, не крыса: скребет, возится, чешется... Наконец ушами за­хлопало" (Тург., “Собака”)». К тому же разряду Л. А. Булахов-

ский относит и следующие конструкции из поэтической речи А. Фета: «Прозвучало над ясной рекою, Прозвенело в померкшем лугу, Прокатилось над рощей немою. Засветилось на том бере­гу» («Вечер»)^[17].

Перед нами случаи, когда стилистика строится на синтаксиче­ских потенциях, соответствующих живым языковым тенденциям, как реализованным, так и реализующимся^[18].