К проблеме происхождения инфинитивных предложений в русском языке

Такое решение проблемы не удовлетворило А. А. Потебню, по мнению которого, нельзя приписывать тому отдаленному време­

ни, «когда доинфинитивное слово было существительным в да­тельном падеже», «замену подчинения друг другу различных па­дежей (льяти олово) соподчинением падежей одинаковых (мас­тер олову льяти). Такое предположение, идущее против заме­ченного течения языка от соподчинения, паратактичности, к подчинению, излишне»¹⁰. Кстати, заметим пока предваритель­но некоторую непоследовательность, логическую неувязку и в возражении самого А. А. Потебни, предполагавшего существо­вание соподчинения до, раньте подчинения.

Дело в том, что в то отдаленное время, о котором говорил По­тебня, когда еще не было подчинения, не могло быть и соподчи­нения, поскольку соподчинение немыслимо без подчиняющей формы. Поэтому едва ли правомерно отождествлять соподчине­ние с паратаксисом, как это следует из рассуждений Потебни. Соподчиненные формы потому и являются соподчиненными, что они однотипно подчиняются третьей, общей для них, форме. Следовательно, если есть, существуют соподчиненные формы, то непременно должны быть и формы, относительно которых они таковыми являются, т. е. формы подчиняющие. Между тем как подчинение, гак и соподчинение в качестве синтаксических от­ношений хронологически вторичны по отношению к паратакси­су, что подтверждается данными разных языков и о чем убеди­тельно писал и сам Потебня.

А. А. Потебня считает необходимым разграничивать два типа дательного с инфинитивом, обнаруживаемые в древних славян­ских и балтийских языках п соответствующие аналогичным яв­лениям в языке вед; «а) Дательный указывает на субъект неопре­деленного: русе, “иекова лъжиц^і яети дружшгЬ”... б) Дат. ука­зывает на объект неопределенного: ст.-русс. “пал’Ьзе мастеры... иныхъ олову льяти, иных крыти, иных извнетыо б’клити”»^{[28] [29]}

Разница между типами а) и б) первоначально была едва за­метной, выявлялась лишь контекстуально (ложки для еды для дружины), и оба дательные (и лица, и действия) «представлялись одинаково субстанциальными, вещественными, и равномерно соподчиненными своему дополняемому.

станциальности имени действия язык идет к его мнимой суб­станциальности (для еды (мнимая субстанция) дружины) и его глагольности (есть дружине, чтоб ела дружина»)'².

Первоначальное сходство а) и б) в конце концов переходит в различие: «... только из а), заключающих в себе указание на субъ­ект, развиваются относительно самостоятельные второстепенные придаточные предложения, аналогичные с лат. греч. accus. с. inf.»^{[30] [31]}.

Таков принципиальный путь образования инфинитивных предложений согласно А. А. Потебне. С некоторыми идеями По- тебни перекликаются соображения Й. Поллы, связывавшего раз­витие инфинитивных предложений с разрывом дательного паде­жа с инфинитивом с господствовавшим глаголом, который отно­сится к древнейшему периоду в истории индоевропейских языков^[32]. Проблемы генезиса инфинитивных предложений позже предметно освещались также в исследованиях К. А. Тимофеева, следовавшего за А. А. Потебней, и К. Габки^[33].

При этом К. Габка, в отличие от К. А. Тимофеева и в развитие идей А. Людвига, важное значение в этом процессе отводил древнейшему значению дательного падежа, а именно дательному падежу цели (направления), употреблявшемуся при инфинитиве и первоначально выражавшему движение от говорящего. Следо­вательно, согласно К. Габке, на этой основе инфинитивные пред­ложения исторически и складываются. Это значит, что датель­ный субъекта в инфинитивных предложениях восходит к датель­ному цели (направления)^[34].

Принятие такой версии происхождения инфинитивных предло­жений, в частности, дательного субъекта при инфинитиве, означает, однако, игнорирование фактора хронологического, с одной сторо­ны, поскольку постулируется, что дательный цели при своем заро-

ждении предполагал инфинитив в качестве уже сложившейся фор­мы, следовательно, он вторичен по отношению к инфинитиву, а это еще более усложняет объяснение проблемы происхождения как да­тельного косвенного субъекта, так и инфинитива.

Среди всех имеющихся в историческом языкознании объясне­ний происхождения дательного субъекта при инфинитиве наибо­лее правдоподобным, мотивированным и согласующимся с прин­ципиальными тенденциями синтаксического развития представ­ляется то, которое было высказано Л. Л. Потебней в рамках его теории общей паратакснчиости строя древней речи, но с учетом того, что в этой речи не могло быть еще тіе только подчинения, по и соподчинения — в целом подчинительных связен вообще.

Все разновидности подчинительных связей и отношений это продукты уже поздних стадий, следующих за процессами формирования имени и глагола как слов, некогда во многом пе­ресекавшихся между собой по семан тике и складывавшимся фор­мальным показателям, но затем основательно разошедшихся, противопоставленных друг другу классов слов, различия между которыми исторически шли по нарастающей.

Другими словами, чем ближе к новому времени, тем имя и глагол полярнеє. И наоборот: чем дальше вглубь веков, тем больше у них конвергирующих признаков.

Следовательно, было время, когда имя и глагол переживали одни и те же процессы, не располагая еще самобышыми средст­вами грамматического самовыражения, хотя эти процессы, как оказалось, вели к разнонаправленным результатам, что подтвер­ждается показаниями современных языков.

Это был период глагольно-именного изоморфизма, о котором нам уже приходилось писать в другой связи^[35].

Рудименты, остатки этого периода в разной степени отчетли­во сохраняются и в современных языках. Таковы, например, слу­чаи соответствия между глагольными приставками и падежными предлогами в современном русском языке, которые примени­тельно к современному периоду объясняются, однако, с совер­шенно иной точки зрения, а именно с точки сильного управле­ния^[36], ср.: Отъехать от кого-, чего-нибудь; вход в здание; на­ступить на что-нибудь; зайти за колонну; сойти со ступеньки.

Аналогичные случаи в гораздо более последовательном про­явлении прослеживаются между окончаниями локативных паде­жей и глагольными приставками, например, в дагестанских язы­ках^[37], и это, безусловно, служит подтверждением принципиаль­ной однотипности феномена, о котором идет речь.

Роль упомянутых рудиментарных явлений в современных языках, с одной стороны, и в периоды становления соответст­вующих грамматических систем, когда они были фактами живой языковой жизни, — с другой, кардинально различалась.

Для наших же целей, однако, существенна сама по себе кон­статация: в древнейшую пору форманты глагола и имени могли дублировать друг друга, они были изоморфны.

Изоморфизм исходно был связан с изофункциональностью.

Это значит, что изоморфные слова или их части были одно- фуикциональиы либо близкофункциональны: две материально­языковые величины совместно выполняли одну и ту же либо близкую функцию.

Однако е течением времени, но мере становления и закрепле­ния собственно глагольной и именной подсистем, они функцио­нально переориентировались, подчиняясь требованиям этих под­систем, тем самым трансформируясь в соответствующие фор­манты либо слова определенного лексико-грамматического класса — глаголы и имена.

Факты русского языка убеждают, в частности, в том, что изо­морфизмом в нем некогда были связаны глагольные форманты с формантами родительного, винительного, творительного и предложного (местного) падежей (см. примеры выше).

Дательный падеж не был исключением. Единство значений дательного падежа, характеризующее современный русский язык^[38], неизвестно дательному в древнерусском^[39]. Тем более оно не могло быть органичным для доисторических этапов, когда грамматические значения еще не сфокусировались в качестве семантически разложимых категориальных объединений, а про­являлись как диффузные, нерасчлененные семантические цело­сти, во многом близкие к статусу потенций. К этому наратакси­ческому, по терминологии А. А. Потебни, периоду и восходит интересующий нас дательный падеж косвенного субъекта, пред­ставлявший один из двух исходно именных изоморфных компо­нентов, которые бинарно были соотнесены между собой для со­вместной реализации общей семантики. Средствами современно­го языка описать, какова была эта семантика, чрезвычайно затруднигельно. Она была почти бесследно замещена поздними и позднейшими семантическими наслоениями, которые в конеч­ном счете предстают как глубоко вовлеченные в мастеренные. Предположительно эта утраченная семантика скорее всего была близка все же к сфере посессивное™ — одного из древнейших значений дательного падежа, как и языка в целом. Косвенным подтверждением тому можно считать, в частности, поздние слу­чаи с двусторонней зависимостью дательного падежа от глагола и существительного, «где в дательном падеже совмещаются ог- генки принадлежности, косвенного объекта и дательного заинте­ресованного лица»^[40], что может быть рассматриваемо в качестве рудимента семантической нерасчлененности одного из древней­ших значений дательного падежа.

Поскольку древнейшие глагольно-именные изоформанты, как это установлено, сосредоточивались в сфере пространственных отношений, то праформы дательного косвенного субъекта и ин­финитива, по-видимому, также обслуживали либо область про­странственных отношений (в том числе, например, отношения близости, частичности и т. д.), либо же служили для обозначения интенсивности соответствующего отношения, характеризуя мо­дус его проявления. Лишь такое предположение открывает путь к объяснению исключительной модальной насыщенности тех конструкций, которые возникли на их основе.

В рассматриваемом случае роль изоформанта выполнялась, та­ким образом, не повторяющимся формантом (сегментом), а двумя паратаксичсскими формами дательного падежа, обслуживавшими одну и ту же или близкую семантику амплификативного типа.

Позже, когда вторая форма дательного падежа трансформиру­ется в глагольную категорию — инфинитив, зарождается конст­рукция совершенно нового типа, которая изначально была лишена какой бы то ни было финитной формы, и в этом смысле в корне противостояла исходно первичным предложениям классического тина — двусоставным (двухз.ядерным) предложениям, немысли­мым в индоевропейских языках без verbum finitum. По той же причине они противостояли и безличным предложениям, которые складывались позднее на основе тех же двусоставных.

Именно этим обстоятельством обусловливается тот факт, что инфинитив и дательный субъекта в инфинитивных предложениях связаны между собой не столько отношением подчинения в об­щепринятом смысле слова, сколько взаимоотношением двух компонентов, взаимно предполагающих друг друга, взаимно со­относимых друг с другом.

Это — печать их происхождения из одного источника. Поэто­му ни о какой аттракции дательного субъекта этимологической форме инфинитива не может быть речи.

В свете сказанного в равной мере неубедительны и попытки доказать, что инфинитивные предложения зарождаются на базе объективного инфинитива в результате его удаления, дистанци­рования от спрягаемой формы глагола (глагола быти), как счи­тал А. А. Потебня и другие исследователи XIX в.

Таким образом, формы, известные в старославянском и рус­ском языках как дательный субъекта и независимый инфинитив в инфинитивных предложениях, — это результат древнейшего изоморфизма, предшествовавшего процессу образования имени существительного и глагола в качестве самостоятельных классов слов. Они до поры до времени вместе, сообща выполняли одну и ту же функцию, располагаясь в определенном порядке и повто­ряя друг друга в их грамматической сущности, ибо тогда собст­венно грамматические средства еще не выработались.

Позже судьбы их разошлись.

Первый, преиозитивнвый, член двухкомпонентного сочетания закрепляется как форма субстантива в дательном падеже.

Второй член застывает в той же форме и трансформируется в неизменяемую глагольную форму, служащую для обозначения процесса, — в инфинитив.

Тем самым компоненты сочетания, совместно выражавшие некую общую функцию, дифференцируются как слова разных лексико-грамматических классов, но сохраняя при этом свою прежную соотнесенность на новой основе — на основе модаль­ной и предикативной.

Так, еще в доисторический период в некоторых славянских языках зарождается новый тип предложения, противопоставлен­ный его классическому типу (двусоставному предложению) не только своеобразием выражения субъектно-предикативных от­ношений, но и исключительно яркой модальностью, обеспечи­вающей гибкость и маневренность активно формировавшегося антропоцентричного синтаксиса.

Ярким подтверждением именно такого пути развития инфи­нитивных предложений являются их неповторимая внутренняя структура, обусловленное этим синтаксическое положение среди других типов конструкций, а также своеобразие представления синтаксической семантики, неотделимой от свойственного им специфического модуса"³. ^[41]