Гетерохронная содержательная и формально­языковая перекличка как фактор стилистики

Одна из важных задач текстовой стилистики как комплексной отрасли филологической культуры — это не знающее конца, за­вершенности в силу природы языка стремление к учету всех фак­торов, из которых складывается стилистический эффект.

Существенным среди таких факторов безусловно является тот, который можно обозначить в общем виде как перекличку со­ответствующих событий, тем, мотивов, языковых форм, синтак­сических конструкций, имен, идей, типов организации текста, формул, последовательности выстраивания текстовых единиц, локусов и т. д.

Содержательная, историко-событийная и формально-языковая перекличка отчетливо высвечивает и то, что обычно именуется вторым планом в тексте, подтекстом. Такой прием не является новым и в той или иной мере присутствует в разных текстах, не чуждых элементов стратегии. У истоков новой русской литера­туры протопопом Аввакумом он был назван «приводной ре­чью»^{[42] [43]. Позднее в последовательной научной практике упомяну­тый прием квалифицируется по-разному в соответствии со сме­ной научных парадні м: как подражание, влияние, заимствование, взаимодействие, цитата, реминисценция, интертекст, метатекст.}

В настоящих заметках для его обозначения предпочтение ока­зывается слову перекличка в его категориально-типологическом смысле, поскольку речь идет именно о событиях и соответствен­но текстах, безусловно перекликающихся между собой по сути и по их формальной организации. На это обстоятельство указы­вал в свое время С. К. Шамбинаго, говоря об авторе «Задонщи-

ны», намеренно создавшем «произведение, перекликающееся по замыслу и по форме с великой поэмой ХИ века»^{[44] [45] — со «Словом о полку Игореве».}

Предметом непосредственного рассмотрения в предлагаемых заметках является лишь один тип синтаксических конструкций в русском языке — инфинитивные предложения - в их тексто­вом распределении в «Задонщине», памятнике последней четвер­ти XV в., в сопоставлении с текстом «Слова о полку Игореве», памятника последней четверти XII в. При этом сами полные тек­сты двух памятников не сопоставляются. Эта работа исчерпы­вающе выполнена в исследованиях по древнерусской литературе, в особенности в юбилейном издании 1947 г?

Что касается инфинитивных предложений в «Слове о полку Игореве», их функционально-стилистической роли в нем, то эти вопросы уже рассматривались нами в отдельной сзатье^[46]. В част­ности, в ней было установлено, что инфинитивные предложения в тексте «Слова о полку Игореве» используются па всем его про­тяжении девять раз и распределены по восьми сюжетно значи­мым местам, охватывающим зачин, грозные предзнаменования, поражение Игоря, плач русских жен, золотое слово Святослава, печальную песнь о княжеских раздорах, бегство Игоря, концовку «Слова».

В ней указывалось также, что ио своей модально-семантичес­кой направленности эти предложения объединяются в две соиз­меримые группы: а) предложения, реализующие общее модаль­но-синтаксическое значение объективной неизбежности, неот­вратимости действия; б) предложения, реализующие общее мо­дально-синтаксическое значение невозможности действия.

Примечателен и достоин удивления тот факт, что общее коли­чество инфинитивных предложений в «Задонщине» такое же, что и в «Слове о полку Игореве». И распределены они опять-таки по

сюжетно значимым местам. Суммарно-текстологически их также девять. Это — бесспорное свидетельство тончайшей стилистико­языковой интуиции автора «Задонщины», благодаря которой без всяких, можно полагать, специальных подсчетов весьма точно схваченной оказывается одна из своеобразных синтаксических доминант памятника XII в., служащая цели объективирования его содержания, придачи ему характера неотвратимой законо­мерности.

Первый раз инфинитивное предложение — «Уже нам, братие, на пособь великому князю Дмитрию Ивановичу не поспѣть»^[47] — использовано в прямой речи новгородских мужей «у святой Со- фѣи», готовых влиться в число защитников Русской земли под началом Дмитрия Ивановича. Второй раз та же модель использу­ется при описании ситуации кануна боя: «Быти стуку и грому ве­лику на рѣчьки Непрядвѣ меж Доном и Непром, пасти трупу че­ловѣчью на иоле Куликовѣ, пролитися кровѣ на рѣчькы Не­прядвѣ».

В отличие от первого случая, подчиненного передаче субъек­тивной, личной модальности — готовности людей включиться в общее дело, второй случай представляет модальность объектив­ную, неизбежную, неотвратимую, не зависящую от воли людей.

В дальнейшем во всех остальных случаях та же модель отме­чена в составе прямой речи: чернеца, брянского боярина Пере­света («Добро бы, брате, в то время помолодится, а молодому чести добыти, удалым плечь попытати»), брата Пересвета Ос- лаби («Брате Переевѣт, уже вижу на тѣли твоем раны тяжкие, уже головѣ твоей летѣти на траву ковыл, а чаду моему Якову на ковыли зеленѣ лежати на поли Куликовѣ за веру христьянскую и за обиду великого князя Дмитрия Ивановича»), Дмитрия Ивано­вича («Туто стару помолодится, а молоду чти добыти»); («Брате князе Владимире, туго испити медвеная чаша поведеные»); раз­битых и убегающих татарских полков («Уже нам, братие, в зем­ли своей не бывати, а дѣтей своих не видати, а катунь своих не трепати, а целовати нам зелена мурава, а в Русь ратью не ходити, а выхода нам у руских князей не прашивати») и в речи фрязов в адрес Мамая («А не быти тебѣ в Батыя царя»).

Приведенные здесь подробные цитаты, состоящие из инфини­тивных предложений, - не самоцель. Они дают возможность очертить круг вопросов, связанных с темой, обозначенной в на­звании настоящих заметок, и возможные межтекстовой пере­кличкой, интертекстуально поддержанные их решения.

1. В обоих сопоставляемых текстах инфинитивные предложе­ния неизменно выступают в качестве стилистически маркиро­ванных конструкций. Их использование подчинено решению од­ной и той же задачи — созданию необходимого, согласованною со стратегией письменных памятников эмоционально-модально­го фона повествования, соответствующего степени его этноисто- рической значимости. Передача того же модуса с помощью, на­пример, лексических средств, с одной стороны, была бы невоз­можна, а с другой, — если и возможной, выглядела бы вяло, мно­гословно, декларативно и неубедительно. Она была бы лишена прежде всего энергичности, напряжения динамики, неотделимых от природы инфинитивных предложений, которыми сопровожда­лись и описываемые в обоих памятниках исторические еобьпия.

2. Следовательно, инфинитивные предложения в историче­ской стилистике русского языка выступают как ключевые, сквоз­ные выражения, соединяющие вербализованную языковую па­мять двух поворотных исторических событий в русской исто­рии— битв при Калке и Непрядве, тем самым в значительной степени приобретая значение символа, символа синтаксического. Чисто внешне, абсолютно формально это нечто аналогичное кон­струкции, символически воплощающей в себе гамлетовскую ди­лемму «Быть или не быть?», но с той лишь разницей, что рас­сматриваемые конструкции строю ориентированы на ретроспек­тиву, лишь на определенные памятники письменности прошлого, на те именно события, в описании которых были использованы намеренно, с установкой на определенную стратегию. То же са­мое можно сказать, к слову, о конструкции «Бди!» и образе Козьмы Пруткова. Иными словами: подобно тому, как выраже­ние «Быть или не быть?» вызывает в нашей памяти образ Гамле­та, так и конструкции, например, «Быти грому великому, итти дождю стрелами съ Дону Великаго!», «А Игорева храбраго плъку не кресити» однозначно ассоциируются со «Словом о полку Иго-

реве». С какими-либо другими событиями за всю русскую исто­рию инфинитивные предложения как тип едва ли ассоциируются столь тесно.

3. Функционально-стилистическая семантика инфинитивных предложений в «Задонщине» вторична по отношению к семанти­ке тех же конструкций в «Слове о полку Игореве», сами предло­жения освещены их светом. Это и естественно, ибо речь идет о синтаксисе оригинала и синтаксисе подражания, пусть талант­ливого, но — подражания в пределах одной и той же этнословес- ной культуры. Отсюда становятся ясными существенные разли­чия в функционально-семантическом диапазоне тех и других.

Если инфинитивные предложения в «Слове о полку Игореве» реализуют модально-синтаксические значения обобщенно, в объ- ективирующе-эиическом плане, то в «Задонщине» они оказыва­ются привязанными к конкретным ситуациям, включенными в прямую речь с выраженными адресатами-вокативами. В «Задон­щине» они не выходят за пределы модальности субъективной, личной, представляя точку зрения отдельного человека.

Сравним с этой точки зрения соответствующие фразы в обоих памятниках, характеризующие момент ожидания, момент пред­стоящего начала боя. В «Задонщине» она выглядит так: «Быти стуку и грому велику на рѣчьки Непрядвѣ меж Доном и Непром, пасти трупу человѣчью на полѣ Куликовѣ, пролитися кровѣ на рѣчькы Непрядвѣ». А в «Слове о полку Игореве» так: «Быти грому великому, итти дождю стрѣлами съ Дону Великаго! Ту ея копіемъ приламати, ту ся саблямъ иотручяти о шеломы Половец- кыя, на рѣцѣ на Каялѣ, у Дона Великаго».

Сопоставимые по общим объемам фрагменты несопоставимы по организации и выразительной мощи, в особенности — по на­чалам. В «Слове о полку Игореве» предстоящие события рису­ются величественно, как неизбежные, с использованием замеча­тельных образов (итти дождю стрѣлами съ Дону Великаго!), в масштабе историческом. Фрагмент «Задонщины» — это описа­ние, хотя и данное с ориентацией на будущее, но лишенное мас­штабности. Это проявляется и в лексике, и в монотонности вы­страивания слов в высказывании, и в использовании однородных членов, лишающих фразу динамики, и т.

1. Если суммировать вышесказанное, то можно заключить, что одна и та же синтаксическая модель предложения в зависи­мости от контекстуального окружения и текстовой стратегии может быть и эпичсеки-возвышенной, и сниженпо-разговорной. Пример тому - - русские инфинитивные предложения в «Слове о полку Игорсве» и в «Задоніцине». Выявить, определить, благода­ря чему одна и та же конструкция может функционировать то в одной, то в другоіі своей ипостаси, противопоставляиеь сама се­бе, - это одна из задач стилистики текста в его жанровой и со­держательной определенности. Замечу попутно, что дать ответы на подобного рода вопросы в рамках представлений, широко рас­пространенных в современном дпскурсоведенип, едва ли реаль­но. Эти ответы необходимо искать с использованием широких эвристических возможностей исторического языкознания и функциональной стилист ики, изучающей не только праі магиче­ские аспекты речевых произведений.

2, Рассмотренный материал памятников письменности конца XII и конца XV вв. показывает, что в формально-грамматичес­ком плане инфинитивные предложения в русском языке в ука­занном промежутке времени не претерпевают сколько-нибудь заметных изменений. Более того, за исключением одной разно­видности, связанной с выражением ирреальной модальности (конструкции с частицей бы), инфинитивные предложения уже сложились к началу исторического периода^[48]. Главное, что отме­чается в их истории, это расширение их функционального по­ля, охватывающего как книжные, так и разговорные формы речи, а также широкое использование вне сложного предложения в зависимой части. Стилистический статуе инфинитивных пред­ложений изначально предопределялся их модальным статусом. Являясь одним из специализированных синтаксических средств выражения модальности, они употреблялись лишь в таких тек­стах, для которых не была чужда модальная окрашенность. Од­нако те копіюгации, которые рассматривались в предлагаемых

заметках, выходят за пределы модально-семантических парамет­ров инфинитивных предложений и должны быть квалифициро­ваны, во-первых, как приобретенные в историко-культурном плане в результате развития их потенциальных возможностей и, во-вторых, как перекликающиеся в плане этнической типологии словесной культуры Русского Средневековья^[49].