Фонема как носитель первичного семантического кода (На материале кавказских языков)

При всем том, что поиски ответов на вопросы о происхожде­нии языка, становлении и развитии важнейших его категорий на­считывают не одно столетие, интерес к ним не ослабевает. И это вполне понятно.

Последний по времени общий содержательный обзор пробле­матики, касающейся происхождения языка, равно как и некото­рых возможных перспективных направлений исследований но ним, был выполнен, в частности, Б. В. Якушиным¹. Поэтому нет необходимости повторно воссоздавать историко-библиографи­ческую картину современного состояния работ в этой области, гем более что в предлагаемом очерке ставится задача, которая строго ограничивается темой, обозначенной в его названии. Тем не менее неправомерно было бы не упомянуть здесь из работ общего характера основательное историко-теоретическое иссле­дование Л. Л. Погодина, в котором дан хронологически выдер­жанный систематический обзор всей относящейся сюда литера­туры и проблематики от античности до начала XX в/, и исследо­вание Л. П. Журавлева, непосредственный предмет которого - собственно фонетическое значение как самостоятельная задача лингвистического изучения .

' Якутии Б. В. Происхождение человека и языка в процессе трудо­вой дея тельности // Онтология языка как общественного явления / Отв. ред. акад. Г. В. Степанов, докт. филол. наук В. 3. Панфилов. М.: Наука, 1983. С. 37—104.

² Погодин А. Л. Язык как творчество (Психологические и социаль­ные основы творчества речи). Происхождение языка // Вопросы теории и психологии творчества. Т. IV. Харьков, 1913. С. 364—554.

³ Журавлев А. П. Фонетическое значение. Л.: Изд-во ЛГУ, 1974. С. 6—33.

1 16

Что же касается указанной в названии очерка темы, то в связи с ней представляется важным обратить внимание, в частности, на следующие из ранее предлагавшихся в языкознании решений историко-генетического плана:

1. Как известно, со времен древнеиндийских грамматик про­блема первичных корней, их состава и структуры признается од­ной из центральных при осмыслении и объяснении эволюцион­ных процессов в материально-содержательном становлении язы­ков^[143]. Тем не менее сколько-нибудь последовательно с опорой на данные соответствующих языков разной генетической и типоло­гической принадлежности эта гипотеза не проверялась. Между тем такая проверка е привлечением любых новых данных напра­шивается уже давно и была бы весьма полезна.

2. По справедливому утверждению Н. Я. Марра, «в яфетиче­ских языках глаголы и имена имеют общие окончания, так, мно­жественное число в глаголах выражается геми же элементами, что в именах»^[144]. Изоморфизм глагольно-именных формантов не­опровержимо прослеживается и в истории дагестанских языков^[145].

3. Одно из распространенных объяснений проблемы происхо­ждения языка, становления языковых значений связывается с символизмом, прежде всего со звуковым^[146].

Каждое из приведенных и подобных им решений, к сожале­нию, не подкреплялось сколько-нибудь последовательно подоб­ранными материалами одного либо группы родственных языков. Дело ограничивалось отдельными разрозненными иллюстрация­ми к некоторым общим положениям принципиально-методологи­ческого свойства, провозглашаемым в рамках той или иной лин­гвистической школы или концепции. Так, имея в виду возмож­ную опору для создания «лексической конструкции» языка вме­сто прежней (беккеровской) «логической» и выдвигая в качестве такой опоры «внутреннюю форму языка в ее связи со звуком»^{[147] [148], Г. Штейнталь сочувственно напоминает о сравнительно продол­жительных опытах, направленных на систематизацию групп кор­ней, объединенных одной и той же согласной фонемой, в древне­еврейском и древнегреческом языках.}

В принципе аналогичные догадки высказывались уже древ­ними греками^{[150] [151] и позже к ним неоднократно возвращались не только в XVII—XVIII вв.11, но и в языкознании XIX—XX вв. Од­нако более или менее развернутые конкретно-фактологические исследования не успевали за чередой исторически менявшихся научных парадигм.}

Тем не менее сама научная идея, постулирующая допусти­мость и возможность систематизации соответствующих групп корней в языках, гипотетически объединенных символическим смыслом того или иного согласного, и поныне не утратила своей

актуальности и значимости. Она остается притягательной и при­влекательной прежде всего в силу ее безусловной эвристичности, возможности быть проиллюстрированной показаниями самых разных языков, ориентированности на реализм и противостояния мистике, в которую, как это ни парадоксально, иногда вовлекает­ся и языкознание.

Общеизвестно, что по мере неизбежной утраты первоначаль­ной внутренней формы, лексико-синтаксического и морфо-син­таксического изоморфизма язык, исходно представлявший собой и форму, и воплощение духовной культуры народа, постепенно и неуклонно дрейфует в сторону сложного технического средства общения, содержательно формализуясь и отдаляясь от собствен­ного прошлого. Разрозненные сведения такого плана, содержа­щиеся в специальной литературе, позволяют предположить, что степень относительной стабильности или подвижности внутрен­ней формы различна даже внутри одного и того же этнического языка. Полярные точки в континууме динамики содержательной структуры в национальном масштабе, вне сомнения, занимают диалекты, с одной стороны, и литературные формы языка - с другой.

Однако какую бы трудность эта проблема ни представляла, попытки подойти к ее решению пе могут быть отброшены имен­но потому, что на нее приходится фундаментальная роль при об­суждении других проблем компаративистики и этнолингвистики, одна из главных задач которых — воссоздание истории языков и перипетий познавательной деятельности народов, своеобразия их видения и восприятия мира, складывания языковых значений. На эти трудности указывал уже А. А. Потебня, считавший возмож-

ным «принять за факт соответствие известных чувств известным звукам и ограничить задачу простым перечислением тех и дру­гих»¹².

Поскольку процесс становления языкового содержания, включая и содержание формальных категорий языка, проходит, можно полагать, типологически сходно не только в истории од­ного и того же языка, но и вообще в языке (таков один из важ­нейших постулатов исторического языкознания), то проиллюст­рировать соответствующие реконструируемые факты вполне до­пустимо на тех формах языков, которые не утратили свою близкую к исходной этнокультурную и историко-познаватель­ную содержательность. Такая уверенность основывается, с одной стороны, на установленном положении, согласно которому раз­ные составляющие языковой структуры изменяются неравно­мерно, и, с другой па том, что разные языки находятся на раз­ных стадиях в сохранении этничности, изначально неотделимой от них.

Что же касается показаний восточполезгинских языков Кавка­за, в особенности агульского, более полно сохраняющего черты архаики, то здесь в интересах рассматриваемой проблемы тре­буют осмысления следующие, в частности, факты. Речь идет о том, что в этих языках достаточно легко выделяются значитель­ные ио их количеству группы, как можно полагать, первичных односложных и двусложных корней, которые объединены одной согласной фонемой. Эта согласная фонема занимает в слове лю­бую из трех возможных позиций: начальную, серединную и ко­нечную. Опа сопровождается разными огласовками, достаточно отчетливо варьирующимися ио диалектам и говорам. Поскольку опа воспроизводится во всех генетически родственных корнях независимо от их современной семантики и включенности в тот или иной лексико-грамматический класс, ее можно было бы на­зывать изофоиом. Однако роль, выполняемая ею, не столько фо­нетико-фонологическая, сколько коицептно-семаптическая, близкая к той, которая приходится на глаголыю-именные фор­манты в дагестанских языках и рудименты лексико­грамматического изоморфизма в других языках. Поэтому вполне

¹² Потебня А. А, Эстетика и поэтика. М.: Искусство, 1976. С. 117.

правомерно было бы называть его показателем (формантом) изосемии, под которой подразумевается корпоративный семанти­ческий множитель, объединяющий, связывающий все слова дан­ной группы.

Для наглядности возьмем лишь одну группу изосемно объе­диненных слов агульского языка (у-группу):

xulay (бурких. халагъ, тпиг. хулагъ)*³ «крыша»; «что сверху»; уи (бурких., кош. гъу, тпиг. гъуб) «потолок», «что сверху»; yul (бурких., тпиг. гъул) «окошко в потолке, стене», «ниша»;

«что выше пола, земли»;

yuzas (бурких. гъузас, тпиг. гъузас, гъузанае, кош. агьзас) «встать», «стоять, ожидая кого-либо»; «занять или занимать вер­тикальное положение»; лезг. къараіъун;

ayawes (бурких. агъавас, тпиг. агьавес, гіахис) «идти, подни­маться наверх, в гору»;

alyawes (бурких. алгъавас, тпиг.

keyawes (бурких. кегъавас, тпиг. кегъавсс) «вскарабкаться на­верх»;

turyun (бурких. 'ггарі'ъун, тпиг. ттургъун) «надмогильный па­мятник»; «что возвышается над землей»;

yew (бурких. гъев, тпиг. гъеб) «сл ог»; yab (бурких. гъав, тпиг. гъаб) «охапка»;

yur (бурких., тпиг., кош. гъур) «стебель растения (обычно су­хой)»;

уі 1 (бурких., кош. хил, тпиг. гъил) «рука»; лезг. гьил; uyal (бурких., тпиг., кош. угъал) «дождь»; uyas (бурких., тпиг., кош. угъас) «идти (о дожде, снеге)»; yadiwas (бурких., тпиг. г ьа ди вас, кош. гіадивас) «поднять с

земли»;

keyajes (бурких., тпиг. кегъайес) «подавать что-либо наверх»;

¹³ В скобках дублируются написания слов по нормам современной графики соответствующих языков. Сокращения бурких., тпиг., кош. означают буркихапский, тпигский, кошанскшн представляющие соот­ветственно собственно агульский и кошанский диалекты агульского языка.

keyawes (бурких. кегъавас, тпиг. кегьавес) «вскарабкаться на­верх»;

qetyawes (бурких. ккеттгьавас, тпиг. ккетгъавес) «идти, дви­гаться в гору»;

atyadiwas (бурких., тпиг. атгьадивас, кош. акъадивас) «вынуть, вытащить по направлению снизу вверх»;

yajishas (бурких. гъайишас, тпиг. гъайишас, гъайишанас, кош. гьіавзас) «встать, вставать»; лезг. къарагъун;

yad (бурких., тпиг., кош. гъад) «молоток», того же корня, что и глагол «гъадивас»;

urkay (бурких., тпиг. уркагъ) «дышло» (набрасывают на шеи волов сверху и закрепляются снизу вверх);

day (бурких., тпиг. датъ) «гора» (заимствование, укладываю­щееся в единую систему с коренной лексикой);

may (магъ) «лемех» (то, чем поднимают землю);

bay (багъ) «фитиль» (вставляется вертикально);

atyix’as (бурких., тпиг. атіъихьас, кош. акъихис) «вытолкнуть,

выбросить»;

уагі (бурких. гъари) «насест для кур», «перекладина»; yuryas (гъургьас) «говорить вслух (калька с агульского: гово­

рить наружно, явственно для других; противопоставляется вы­ражению говорить про себя, внутри себя)»;

yuryas (бурких. гъургьас, тпиг. гъургьас, гъургъанас) «ругать­ся, громко разговаривать»;

yam (бурких., тпиг., кош. гъам) «грусть, тоска, которая, по данным языка, ложится на человека сверху, снаружи, окутывает его»; лезг. гъам;

yalib (бурких., тпиг. гъалиб хьас) «одержать верх, сильно рас­пространиться; о том, что везде на виду»; лезг. гъалиб;

Изосема группы, например, символизируемая фонемой (у], — это «вертикальное пространство» («связанное с вертикальным пространством», «напоминающее вертикальное пространство», «верх», «то, что поднимается, возвышается над землей, в пере­носно-этическом плане — над принятой нормой»), Изосема груп­пы, символизируемая, например, [с], — это «узкое пространство» («узкое горизонтальное пространство», «узкое вертикальное про­странство», «связанное с узким пространством», «напоминающее

узкое пространство», «то, что заключено между чем-то и чем-то в линейном измерении»), Изосема же группы, символизируемая фонемой-изоформантом [t], может быть сформулирована так — «выступающее пространство» («вытянутое пространство», «внешнее пространство», «отдельное пространство»). Во всех трех группах встречаются слова и с переносными значениями, но в их семантической структуре отчетливо сохраняется и значение звукового символизма.

Таким образом, получается, что фонема-изоформант [у] сим­волизирует пространственную величину — отнесенность к верх­ней точке вертикальной оси', фонема-изоформант [с] — отрезок, полосу, узкую протяженность и фонема-изоформант [t] — вы­ступающее, вытянутое, отдельное, изолированное пространст­во. Выделенные смыслы поддерживаются общей лексикой не только разных диалектов агульского языка, но и других языков лезгинской группы (например лезгинского и табасаранского) при сохранении ими первичной консонантной системы.

Выявление и выделение подобных групп может быть продол­жено. При этом обратим внимание на то обстоятельство, что приведенные группы представляют собой варианты простран­ственной картины мира, и в этом отношении они безусловно должны быть поставлены во внутриязыковую типологическую связь с пространственными (локативными} падежами. В том и в другом случаях речь идет принципиально об одном и том же о выражении, реализации пространственной семантики. Разница в том прежде всего, как, на каком уровне языка и насколько оче­видно она выражена. Пространственная семантика локативов как действующей языковой системы, если она является таковой, ле­жит на поверхности, ибо к этому сводится их категориальное предназначение. Пространственная же семантика лексических единиц, этимологически привязанная к символизму соответст­вующего консонанта-изоформанта, уходит в такую древность, что без особых сравнительно-исторических разысканий не под­дается экспликации. Как бы то ни было, локативы, если они кате­гориально представлены в языке в качестве особого способа дробной сегментации пространства, не могут не подтверждать возможности и иной его сегментации, но на другом уровне язы­ка, в рассматриваемом случае — на лексическом. Это значит так-

же, что важнейшие, доминирующие семантические категории языка не замыкаются внутри какого-либо одного его яруса, но охватывают ряд категорий плана выражения, включая и синтак­сис, тем самым выстраиваясь иерархически. Поэтому вполне представляется возможным говорить и в диахронии, и в синхро­нии о базовых категориях языка и категориях вторичных, дубли­рующих, периферийных, которые требуют к себе как дифферен­цированных, так и системно-типологических подходов.

Данные других восточнолезгинских языков подтверждают, что показатели изоссм с разной степенью систематичности со­храняются и в их строе. Вместе с тем очевидно, что эти языки находятся в заметном удалении друг от друга по степени и каче­ству сохранения первоначально более полно объединявшего их звукового символизма. В этом отношении наиболее отдалился от других собственно лезгинский язык, в котором, по данным его литературной формы, слова пралезгинского лексического фонда очень часто утеряны и замещаются либо своими же, но разноко­ренными, либо заимствованиями.

Пространственная лексика с остатками (следами) звукового символизма характеризуется своей особой синтаксической соче­таемостью, предполагающей синтаксико-смысловое согласова­ние между соответствующими структурными составляющими высказывания: наречием и глаголом, именем и глаголом, после­логами и превербами и т. д. В ряде случаев она, как и глаголы с пространственными аффиксами, намечает принципиальные на­правления развертывания всего высказывания.

Приведенные материалы при всей их фрагментарности свиде­тельствуют о том, что звуковой символизм, упирающийся в сво­их истоках в конечном счете в мимику, жест, интонацию, безус­ловно составляет одну из важнейших опор в длительном процес­се формирования лексических значений языка.

Тот факт, что формирование самого символического значения в языке проходит разными путями и потому интерпретируется по-разному, не отменяет его эвристической важности и роли в историко-генетических разысканиях.

Как бы ни складывался звуковой символизм в каждом отдель­ном языке — в соотнесенности ли с теми или иными паралин­гвистическими реалиями либо понятиями (этот второй случай —

особый и едва ли представляет общеисторический интерес) — и какова бы ни была степень его сохранности, бесспорно то, что звуковой символизм — один из существенных и достаточно ши­роко отмечаемых феноменов в материально-содержательной ор­ганизации языка.

Таковы и фрагментарно рассмотренные данные восточнолез­гинских языков. Отсутствие ответа на вопрос о том, как, каким образом мотивировано символическое значение изоформантов и к насколько древнему историческому времени оно возводится, не играет принципиальной роли. Известно и общепризнанно, что звуковой символизм характеризует ранние, архаические, стадии языкового существования и в конце концов полностью утрачива­ется. Чем детальнее, подробнее, масштабнее будут систематизи­рованы все возможные материалы рассматриваемого плана по самым разным языкам, тем содержательнее будут паши предпо­ложения о древнейших стадиях семантического оформления языковых категорий.