<<
>>

А. С. Пушкин


Ф. Н. ГЛИНКЕ

Когда средь оргий жизни шумной
Меня постигнул остракизм,
Увидел я толпы безумной
Презренный, робкий эгоизм.
Без слез оставил я с досадой
Венки пиров и блеск Афин,
Но голос твой мне был отрадой.

Великодушный Гражданин!
Пускай Судьба определила
Гоненья грозные мне вновь,
Пускай мне дружба изменила,
Как изменяла мне любовь,
В моем изгнанье позабуду
Несправедливость их обид:
Они ничтожны - если буду
Тобой оправдан. Аристид.
1822

Поэтика этого стихотворения построена на метафоризме.
Однако метафоризм здесь особого рода. Одно и то же жиз-
ненное содержание может быть, согласно поэтике этого
типа, передано несколькими способами, причем каждый из
них образует замкнутую систему - стиль. Единство стиля
может достигаться системой эксплицитных (выраженных)
правил, что было характерно для классицизма, однако мо-
жет быть и имплицитным (невыраженным). В этом случае
оно дано автору и читателю непосредственно на основании
их предшествующего художественного опыта и проверяется
чувством диссонанса, возникающим при введении нестиле-
вого слова.
Поэтика XVIII в. узаконила иерархию трех стилисти-
ческих систем. Ко времени создания интересующего нас
стихотворения Пушкина от этой эпохи сохранилось лишь
повышенное чувство единства стиля. Сам же набор стилей
был значительно разнообразнее и не строился по единой
системе: он цикли-зировался вокруг определенных жанро-
вых, идейно-тематических или персональных ареалов (нап-
ример: "стиль элегии", "оссианический, северный стиль",
"стиль Жуковского"). В общем семантическом поле русской
лексики эти стили образовывали не универсальную, всеох-
ватывающую, с взаимно не перекрываемыми слоями систему
Ломоносова, а множество локальных упорядоченностей,
причем одно и то же слово могло входить в несколько
стилистических систем, получая каждый раз особые допол-
нительные значения. При этом возникал особый тип мета-
форизма: пересказ событий в пределах определенного сти-
ля был подобен переводу на другой язык, переключению в
иную систему кодирования. Так, в перифрастической поэ-
тике XVIII в. "светило дня" означало "солнце", "пылать"
(или "пылать душою") - "любить". Подобная зашифрован-
ность осознавалась не только как принадлежность класси-
цизма: в ней видели черту поэзии вообще, в частности
"оссианической поэзии" бардов, которая воспринималась
как созвучная романтической современности. А. Рихтер,
автор брошюры "О бардах, скальдах и стихотворцах сред-
них веков", писал: "Мифология образовала новый пиити-
ческий язык, богатый формами и сильный в выражениях.
Они называли небо "черепом исполина Имера", реки -
"кровию долин", радугу - "мостом богов", "путем неба",
золото - "слезами Фреи""2.

При этом, поскольку та или иная стилистическая упо-
рядоченность, чтобы восприниматься как "поэтическая" (в
противовес "прозе" обычной речи), чаще всего должна бы-
ла строиться на базе семантических сдвигов, метафориз-
ма, возникал двойной метафоризм: внутри данного стиля
(синтагматическое отношение различных единиц данной
системы) и в результате отнесения смысловых узлов дан-
ного стиля к соответствующим единицам обыденной реаль-
ности и отождествляемой с нею бытовой речи. Так, "оргии
жизни шумной" в первом стихе послания Ф. Н. Глинке
представляет собой мета-

________________________________________
1 Нестилевое слово художественно активно именно как
чужеродное, не входящее в систему. Следовательно, вве-
дение его приводит к активизации признака системности.
О художественной функции внестилевых элементов см.: Ты-
нянов Ю. Проблема стихотворного языка: Статьи. М.,
1965. С. 145 и след.; Волошиной В. Н. Марксизм и фило-
софия языка. С. 131 и след.; Гинзбург Л. О лирике. М.;
Л., 1964. С. 20-23.
2 Рихтер А. О бардах, скальдах и стихотворцах сред-
них веков. СПб., 1821. С. 20.
________________________________________
фору, поскольку пересечение значении "оргия" и "жизнь"
образует семантический эффект. Но эта метафора, функци-
онирующая в пределах текста стихотворения, получает
вторичный смысл, поскольку однозначно переносится на
внетекстовую ситуацию, означая в ней "пребывание в Пе-
тербурге".
Однако наличие ряда локальных семантических упорядо-
ченностей в пределах общей системы языка и возможность
использования их в качестве различных стилей еще не оз-
начали, что поэтический текст приобретал характер лишь
нового языкового выражения, содержанием которого было
то же событие, пересказанное средствами бытовой речи.
Рассказывая о своем изгнании средствами стиля, который
осознавался читателем как "античный", Пушкин создавал
особую сюжетную модель, в которой и облик действующих
лиц, и окружающие их обстоятельства, и переживаемые ими
чувства были однозначно предопределены. Уже самая воз-
можность подобного моделирования сюжета (в данном слу-
чае факта своей биографии и характера своего друга)
представляла определенную интерпретацию. В отношении
между описываемым событием и избранным стилем существо-
вала определенная свобода (свое изгнание Пушкин мог
описать шутливо-иронически, приравнять добровольному
бегству Чайльд-Гарольда и т. п.). Но сам выбор стиля
нес значительную художественную информацию (в отличие
от поэтики XVI11 в., где он был однозначно закреплен за
темой и жанром).
Необходимо подчеркнуть, что стилистико-семантические
упорядоченности, о которых мы здесь говорим, не совсем
совпадают с обычным понятием стиля. Складываясь в те
обширные стилистические пласты, которые чаще всего и
привлекают внимание исследователя, они значительно бо-
лее локальны. В конечном итоге это может быть система
отношений, установленная каким-либо одним текстом, если
он настолько значителен, чтобы занять в сознании чита-
теля или культурной модели эпохи самостоятельное место
в виде отдельной моделирующей системы. Подобные локаль-
ные упорядоченности теоретически могут быть разделены
на семантические и стилистические, но в реальном куль-
турном функционировании текстов эти два аспекта нас-
только тесно склеиваются, что разделение их бывает зат-
руднительным, а при изучении функционирования текста -
и бесполезным.
Послание Ф. Н. Глинке выдержано в пределах "антично-
го" стиля. Указание на это, так же как и на тот факт,
что подобный стиль лежал в пределах "поэтического" и
"возвышенного", не выходит за пределы самых очевидных
наблюдений. Однако семантико-стилистическая конструкция
"античности" для читателя пушкинской эпохи могла конк-
ретизироваться несколькими способами. Очень содержа-
тельное наблюдение над интересующим нас аспектом текста
принадлежит Ю. Н. Тынянову: "Слово "эгоизм", конечно,
"варваризм" в словаре Пушкина, с яркой прозаической ок-
раской:

...Таков мои организм
(Извольте мне простить ненужный прозаизм) (III,
320).

Но ему предшествует слово "остракизм" - яркое в лек-
сическом отношении, но уже не как "прозаизм", а как
"грецизм"'. В нем не только лексически
окрашена вещественная сторона слова, но и формальная:
"изм", именно вследствие лексической яркости веществен-
ной стороны, осознается так же, как суффиксальный "гре-
цизм". Слово "остракизм" - первый рифмующийся член в
рифме остракизм - эгоизм, причем рифменная связь здесь
дана через формальную сторону слова; "греческий" суф-
фикс слова "остракизм" вызывает такую же лексическую
окраску в суффиксе слова "эгоизм", что окрашивает и все
слово заново: "эгоизм" из "прозаизма" превращается в
"грецизм""1.
"Грецизм" в значении, употребленном Ю. Н. Тыняновым,
не равнозначен "античности". Это - "археологическое"
направление в интересе к античной культуре, которое бы-
ло связано с именами Бартелеми, Винкельмана, Фосса,
Гнедича2 и основывалось на противопоставлении условной
античности классицизма, мира античных реалий и подлин-
ного древнего быта - грубо-примитивного, свободного и
героического. Именно сознание противопоставлен-ности
"античности" классицизма и "грецизма" как двух стилис-
тических решении руководило Пушкиным, когда он, работая
в 1830 г. над посланием Дельвигу, заменил стих:

Мы оба рано на Парнасе... (III, 858)

на:

Явилися мы оба рано
На ипподром, а не на торг...
(Ill, 249)3

Античные ассоциации, вызываемые словами "Парнас" и
"ипподром" (в контексте с ними и "торг" получает приме-
ты "грецизма"), конечно, принципиально различной приро-
ды и активизировали разные типы семантико-стилис-тичес-
ких упорядоченностей.
Однако не все в приведенной выше цитате Тынянова
представляется бесспорным: "эгоизм" вне данного кон-
текста вряд ли осознавался как "прозаизм" (отметим по-
путно, что и "организм" в часто цитируемых стихах Пуш-
кина представляет собой "прозаизм" совсем не как от-
дельная словарная единица; непозволительный прозаизм
представляло собой объяснение своего отношения к приро-
де физиологическими свойствами организма). "Эгоизм" -
слово философского лексикона XVIII в., и в пушкинскую
эпоху оно могло входить в целый ряд семантических под-
систем, поскольку отношение к проблеме личного интереса
было одним из коренных показателей в распределении мо-
делирующих систем эпохи. В творчестве Пушкина мы встре-
чаем слово "эгоизм" в контекстах, которые адресуют нас
к самым различным системам семантических упорядоченнос-
тей. Так, известное место из "Евгения Онегина", где
"безнадежный эгоизм" рифмуется с "унылым романтизмом",
оживляет романтическую систему понятий, которая, одна-
ко, уже не является универ-

________________________________________
1 Тынянов Ю. Проблема стихотворного языка: Статьи.
М., 1965. С. 143.
2 См.: Кукулевич А. "Илиада" в переводе Гнедича //
Учен. зап. ЛГУ. Л., 1939.
Вып. 2. №33. Сер. филол.; Русская идиллия Гнедича
"Рыбаки" // Учен. зап. ЛГУ.
Л., 1939. Вып. 3. № 46. Сер. филол.
3 Упоминание "торга" - полемический выпад против ли-
тературных врагов 1830 г.
________________________________________
сальной моделью, а, включенная как определенный этап в
цепь исторически возможных систем, оценивается извне,
как преходящая и ограниченная.
В публицистике Пушкина мы найдем и отождествление
эгоизма с личным началом - в духе публицистики XVIII
в.: "Франция, средоточие Европы, представительница жиз-
ни общественной, жизни все вместе эгоистической и на-
родной" (XII, 65). Однако это же слово может включаться
и в иную, гедонистическую (восходящую тоже к XVIII в.,
но в значительно более частной традиции) модель, ставя-
щую эгоизм вне нравственных оценок: "Напомни этому ми-
лому, беспамятному эгоисту, что существует некто А.
Пушкин, такой же эгоист..." (из письма А. А. Бестужеву;
"милый, беспамятный эгоист" - Никита Всеволожский) (XI-
II, 101).
В какой же семантической системе дан "эгоизм" в пос-
лании Глинке? Резко отрицательная его оценка ("презрен-
ный, робкий"), противопоставление ему "великодушия
гражданина" уже дают некоторые основания для суждении.
Однако произведем предварительно одну семантическую ре-
конструкцию. Стихотворение построено на системе парных
антитез, характеризующих, с одной стороны, отрицатель-
ный эгоистический мир, изгнавший поэта, и, с другой
стороны, высокие идеалы гражданственности. Оба мира
пространственно совмещены с Древней Грецией. Отрица-
тельный мир географически определен - это Афины. Анти-
теза ему (в дальнейшем мы увидим, что это не случайно)
оставлена без конкретизации. Но мы вполне можем реконс-
труировать пропуск. Это, конечно, Спарта. "Спартанец"
как синоним "великодушного гражданина", сурового героя
присутствовал в лексиконе Пушкина 1822 г. По воспомина-
ниям И. П. Липранди, прочитав "Певца в темнице" В. Ф.
Раевского, Пушкин сказал:
"Никто не изображал еще так сильно тирана..." - и
прибавил, вздохнув: "После таких стихов не скоро мы
увидим этого Спартанца"'.
Реконструкция второго члена оппозиции позволяет
восстановить и то семантическое поле, которое требовал
себе текст.
Афины Спарта (край роскоши, пиров, искусства и рабства) (страна суровой гражданственности и героизма)
эгоизм
героизм богатство бедность изнеженность стоицизм пиры гонение рабство свобода ничтожество величие Подобное истолкование античного героизма представляло
частную, хотя и очень распространенную, систему значе-
ний. Она восходила к Мабли и в

________________________________________
Цит. по: Цявловский М. А. Стихотворения Пушкина,
обращенные к В. Ф. Раевскому // Пушкин: Временник пуш-
кинской комиссии. М.; Л., 1941. Т. 6. С. 47.
________________________________________
известной мере к Руссо, определила якобинскую трактовку
и соответствующую концепцию Шиллера. Эта семантическая
конструкция противостояла другой, восходящей к Гельве-
цию и французским материалистам XVIII в. и также широко
представленной у Пушкина. По гельвецианской модели,
счастье, свобода и гражданственность были синонимами, а
гражданин наделялся не чертами сурового аскетизма, а
стремлением к полноте жизни и своеобразием личности, в
отличие от односторонности и однообразия жизни рабов и
тиранов. "Остракизм" и "эгоизм" принадлежат двум раз-
личным семантическим упорядоченностям, которые, однако,
совмещаются в пределах единого, более общего типа.
Однако названные семантические упорядоченности не
единственные "культурные языки", необходимые для дешиф-
ровки текста: вся система романтических противопостав-
лений активизируется в тексте в связи с наличествующей
в нем оппозицией "я - толпа". Хотя и "гражданственная"
семантическая модель включала объединение тиранов и ра-
бов1, отождествляя рабство с некоторым условным геогра-
фическим пространством ("Афины", "Рим"), а протест про-
тив деспотизма - с уходом, бегством, добровольным изг-
нанием (ср. "К Лицинию"), однако в анализируемом тексте
есть черты, явно рассчитанные на активизацию в сознании
читателя именно романтической модели. "Тиран" и "рабы"
не взаимоуравниваются, а прямо слиты в едином понятии
"толпы". Стилизуя факты своей биографии, Пушкин называ-
ет постигшую его ссылку "остракизмом", то есть изгнани-
ем по воле народа. Упоминание измен в любви и дружбе
прямо вело к штампам романтических элегий.
Совмещение "гражданственного" и романтического кодов
проявилось и в отсутствии антитезы Афинам. Представляя
бунт как уход, гражданственная поэзия начала XIX в. не-
изменно рисовала некоторую пространственную схему, в
которой и мир рабства, и противопоставленный ему край
свободы были конкретизированы. Чаще всего это были го-
род (Рим, Афины) и деревня. В романтической системе
место ухода не конкретизировалось: неподвижному прост-
ранству рабства противопоставлялся "поэтический побег",
путь, движение. Непременно указывалось, откуда оно нап-
равлено, и не указывалось - куда.
Таким образом, текст проецируется сразу на несколько
семантических структур. Однако, хотя в отношении к каж-
дой он получает специфический смысл, все эти системы
совместимы и на более высоком уровне организации могут
быть сведены в единую лексико-стилистическую структуру.
В итоге пересечение нескольких, принадлежащих куль-
туре той эпохи в целом, семантических систем образует
идеологическую индивидуальность текста. Перечисленные
выше семантические системы (как и многие другие)

I Ср.: Одни тираны и рабы
Его внезапной смерти рады.
(К. Рылеев. "Ни смерть Бейроиа")
Везде ярем, секира иль венец,
Везде злодей иль малодушный,
Тиран льстец
Иль предрассудков раб послушный. (II, 266)

укладывались в единую стилистико-эмоциональную органи-
зацию, которую можно было бы определить как "героичес-
кую" в ее частной разновидности "античного героизма".
На этом уровне, применительно к русскому гражданскому
романтизму, прекрасно описанному Г. А. Гуковским, наи-
большая активность слов проявлялась не в сцеплении их
лексических значений, а в том эмоциональном ореоле, ко-
торый им приписывался контекстом данной культуры. В
этом аспекте слова не были равнозначными. Одни из них
определяли эмоциональный облик текста, "заражая" весь
стиховой ряд, другие получали от соседства с первыми,
"заражаясь" их окраской, эмоциональное звучание, им н
присущее в других контекстах, третьи же принципиально
не могли поддаться адаптации и присутствовали в тексте
лишь как элементы другого стиля.
Единство разбираемого текста определяется отсутстви-
ем в нем слов треть его рода.
Слова первой группы должны обладать безусловным
свойством: они не могут встречаться в языке (или по
крайней мере в литературных текста;
данной эпохи) в контекстах иной эмоциональной окрас-
ки. Их эмоциональны} заряд дан не тем текстом, который
они "заражают", а находится вне его: он определен общим
культурным контекстом эпохи. Это требование лучше всего
выполняют собственные имена и варваризмы. Свою роль
эмоциональных ферментов они могут сыграть с тем большим
успехом, что лексическое значение их читателю может
быть и не до конца ясно. В этом одна из поэтических
функций собственных имен. В интересующем нас тексте это
"остракизм", "Афины", "Аристид". Не случайно все они
поставлены в ударных композиционных местах текста -
рифмах и концовках.
Вторую группу представляют собой слова гражданской,
героической семантики, которая в связи с вершинной
функцией первой группы осмысляется как специфически
"греческая". Сюда же следует отнести и условно-бытовую
лексику ("венки", "пиры", "оргии"), возможную и в дру-
гих, совсем не "греческих" контекстах, но в данном слу-
чае получающую именно такое осмысление, благодаря со-
седству со словами первой группы.
Отобранные в пределах этих стилистических возможнос-
тей слова вступают в тексте, благодаря его поэтической
структуре, в особые отношения, приобретая от соседств и
сцеплений специфическую окказиональную семантику. Эта
система связей образует особый уровень.
Единство эмоционально-стилистического пласта еще
резче обнажает семантические сломы, придающие всему по-
нятийному уровню характер метафоризма - соединения
контрастирующих значений.
Текст стихотворения распадается на две композицион-
ные части с параллельным содержанием: каждая из частей
начинается описанием преследовании и изгнания, а завер-
шается, как рефреном, обращением к одобрению "Велико-
душного Гражданина":

...Но голос твой мне был отрадой,
Великодушный Гражданин.
________________________________________
1 См.: Гуковский Г. А. Пушкин и русские романтики.
М., 1965. С. 173-222.
________________________________________
...Они ничтожны - если буду
Тобой оправдан, Аристид.

Однако параллелизм содержания - лишь основа для вы-
деления конструктивных отличий. Трехчленная схема каж-
дой из частей: 1) Гонение, 2) Мое отношение к нему, 3)
Твоя оценка - решается в каждом случае особыми лекси-
ко-семантическими, грамматическими и фонологическими
средствами, в результате чего повтор получает не абсо-
лютное, а структурно-относительное значение и создается
то сюжетное движение, о котором речь будет в дальней-
шем.
На лексико-семантическом уровне мир, из которого
изгнан поэт, в первой части стихотворения наделен неко-
торой (при всей поэтической условности этой географии)
пространственной характеристикой. Это - Афины. В связи
с этим изгнание - "остракизм" получает признаки прост-
ранственного перемещения, странствования. Сказанное не
отменяет того, что географическая конкретизация продол-
жает восприниматься как мнимая и чисто поэтическая.
Значение ее колеблется между конкретно-вещественным об-
разом картины из античного быта и представлением о том,
что картина эта совсем не вещественна, а является лишь
поэтическим эквивалентом понятия преследований в совре-
менном - прозаическом - мире и, наконец, проекцией на
биографические обстоятельства изгнания автора из Петер-
бурга.
Это семантическое "мерцание" получает особый смысл,
поскольку грубое значение всех трех истолкований одина-
ково - их можно представить как три выражения приблизи-
тельно одного содержания. Разница же между ними заклю-
чается в степени абстрактности. Эта игра значений, поз-
воляющая в одном и том же высказывании увидеть одновре-
менно три степени обобщенности - от предельно личной до
всемирно-исторической, - составляет смысловое богатство
рассматриваемых строк.
Эта конкретно-вещественная абстрактность и призрач-
но-поэтическая конкретность составляют основу семанти-
ческой конструкции первой половины текста. Абстрактные
существительные: "веселье", "любовь", "увлечения" - за-
менены вещественными и несущими на себе двойную печать
"грецизма" и "вещности": "оргиями" и "венками". Отноше-
нию автора к "гонениям" придан облик действия с зафик-
сированностью внешнего выражения, зримого поступка:

Без слез оставил я с досадой
Венки пиров и блеск Афин...

Во второй половине стихотворения тема гонений осво-
бождается от семантической игры - она выступает в обна-
женно абстрактном виде:

Пускай Судьба определила
Гоненья грозные мне вновь...

Перифразы: "оргии жизни", "венки пиров" - заменяются
олицетворениями:
"Судьба", "Дружба", "Любовь".
Эта смена принципов семантической конструкции подчерк-
нута тем, что в "рефрене" они меняются местами: первая
часть кончается отвлеченно-аллегорическим "Великодушный
Гражданин", а вторая - многоплановым "Аристид" с проек-
цией и на античного политического деятеля, и на тот ус-
ловно-схематический образ, который связывался с этим
именем в литературе XVIII в., и на Ф. Глинку.
Сюжетно-тематический параллелизм и различие семанти-
ческих конструкций первой и второй частей становятся
очевидными при последовательном сопоставлении:

I Когда средь оргий жизни шумной изгнание
Меня постигнул остракизм...
II Пускай Судьба определила
Гоненья грозные мне вновь...
I Увидел я толпы безумной измены
Презренный, робкий эгоизм...
II Пускай мне дружба изменила,
Как изменила мне любовь...
I Без слез оставил я с досадой
Венки пиров и блеск Афин... презренье
II В моем изгнанье позабуду к гонителям
Несправедливость их обид...
I Но голос твой мне был отрадой,
Великодушный Гражданин... благословение
II Они ничтожны - если буду "гражданина"
Тобой оправдан, Аристид.

Сюжетный параллелизм выделяет и контрастность граммати-
ческих конструкций; оппозицию временного (с причинным
оттенком) "когда" и усту-

________________________________________
1 Поэзия совмещения реальных фактов из современной
жизни с определенными поэтически-условными (например,
античными) их моделями заключалась, в частности, в том,
что те или иные хорошо всем известные стороны жизни
объявлялись как бы несуществующими и жизнь как бы "ук-
рупнялась". Так, для рассматриваемого текста не сущест-
вуют хорошо известные в пушкинском кругу комические
стороны личности любимого Пушкиным Ф. Глинки, опреде-
лившие неизменное сочетание почтительности и иронии в
отзывах Пушкина о нем. Например, посылая анализируемые
нами стихи брату, Пушкин писал: "...покажи их Глинке,
обними его за меня и скажи ему, что он все-таки (курсив
мой. - Ю. Л.) почтеннейший человек здешнего мира" (XI-
II, 55). Показательно, что вне поэзии, в письмах,
"античный" тон применительно к Глинке звучит ирони-
чески: "Я рад, что Глинке полюбились мои стихи - это
была моя цель. В отношении его я не Фемистокл; мы с ним
приятели, и еще не ссорились за мальчика" (XIII, 56).
Ср. также эпиграмму "Наш друг Фита, Кутейкин в эполе-
тах..." и иронические отзывы о псалмах Глинки в пись-
мах.
________________________________________
пительно-ограничительного "пускай", прошедшего и буду-
щего времени, реальности и условности ("если буду")
действия.
Таково общее структурное поле, в котором развивается
сюжет стихотворения. Текст организуется двумя конструк-
тивными центрами: "они" и "ты" -
они ты толпа безумная великодушный гражданин
дружба
Аристид любовь их обиды
Развитие поэтического сюжета состоит в движении "я" от
первого центра ко второму. Поэтическое "я" сначала на-
ходится "средь оргий", мир "толпы безумной" - его мир.
Вместе с тем - это мир праздничный, мир пиров и блеска.
Но изгнанье и "измены" обнажают перед "я" ничтожность
этой жизни и "эгоизм" "толпы", а голос Гражданина раск-
рывает перед "я" возможность иного, героического бытия.
"Я" последовательно предстает перед нами в облике
участника пиров, разочарованного изгнанника, ученика,
стремящегося приблизиться к учителю. Следует иметь в
виду, что для людей типа Глинки, связанных и с масонс-
кой традицией, и с опытом декабристской конспирации,
поэзия добровольного ученичества, подчинения и подража-
ния с целью приблизиться к идеальной нравственной нор-
ме, воплощенной в Учителе, была знакома и близка. В
этом смысле то, что "я" не сливается с "ты" как равное
по степени нравственного совершенства, а приближается к
нему, свидетельствует о глубоком проникновении Пушкина
в самую сущность того, как понималась идея общественно-
го воспитания в кругах Союза Благоденствия.
Сюжетное движение тонко соотнесено с глагольной сис-
темой. Центральную часть первой половины текста состав-
ляет группа стихов, дающих последовательное движение
семантики глаголов. В начале отношение "я" и "толпы" -
отношение тождества. "Я" погружено в окружающую его
жизнь. Одновременно происходит и семантическое взаимов-
лияние слов друг на друга: из всех возможных контекстов
слова "жизнь" сразу же исключаются те, которые не соче-
таемы с предшествующим "оргий" и последующим "шумной".
Таким образом, реальная семантика "жизни" резко сужена
но отношению к потенциальной. Отношение этих двух се-
мантических возможностей и определяет значение слова в
стихе. Для действия "постигнул" (остракизм) "я" - не
субъект, а объект. Но, поскольку по своему значению оно
направлено лишь на "я", а не на "толпу", среди которой
"я" до сих пор находился, возникает возможность разде-
ления. Поэт увидел "эгоизм толпы" - "я" превращается в
субъект, а "толпа" - в объект действия. Действие это -
пока лишь осознание различия, а оценочные эпитеты
"презренный", "робкий" показывают и природу этого раз-
личия. "Презренности" противостоит понятие чести, а
"робости" - смелости. Так конструируется нравственное
противопоставление
"я" и "толпы". А приставка "у-видел" подчеркивает
момент возникновения сознания этого различия.
В глагольной паре "увидел - оставил" выделяется но-
вая группа значений:
признаки активного действия, разрыва, пространствен-
ного перемещения становятся во втором глаголе ощутимее
именно в силу его сопоставления с семантикой первого.
Изменяется и характер объекта действия. Представленный
сначала как упоительно-привлекательный, а затем - как
отвратительный, он теперь сохраняет двойную семантику.
С одной стороны, описание покинутого мира подчеркивает
его привлекательность: "оргии" заменены "венками пи-
ров", а "шум" - "блеском". Но входящие в характеристику
действия обстоятельства: "без слез" и "с досадой" -
раскрывают эту привлекательность как внешнюю.
В противовес этой цепочке активных глаголов оборот
"мне был отрадой" выступает как функционально-парал-
лельный форме "меня постигнул". Однако семантически он
ей противоположен, давая не исходную точку движения, а
предел, к которому оно стремится.
Мы уже отмечали, что вторая половина стихотворения
повторяет сюжетное движение первой. Однако на фоне это-
го повтора раскрывается различие, придающее сюжету ха-
рактер развития: все участники конфликта предельно
обобщены: "гонители" - до уровня Судьбы, измена предс-
тавлена не презренной толпой, а высшими ценностями -
любовью и дружбой. Таким образом, гонение из эпизода
жизни возведено в ее сущность. И то, что все это нич-
тожно перед лицом одного лишь одобрения со стороны
Аристида, неслыханно возвышает этот образ и над авто-
ром, и над всем текстом.
Противопоставление вещественно-конкретного и отвле-
ченно-абстрактного облика первой и второй частей текста
очень интересно проведено на уровне фонологической ор-
ганизации.
Фонологическая связанность текста очень высока - о
большом числе звуковых повторов говорят следующие дан-
ные: количество фонем в стихе колеблется от 25 до 19,
между тем как количество разнообразия (мягкость и ве-
лярность консонантов не учитывалась) соответственно да-
ет от 16 до 11, то есть более трети фонологического
состава каждого стиха составляют повторы. Однако сам по
себе этот факт еще мало что говорит. Так, высокая пов-
торяемость фонемы "о" (во всех произносительных вариан-
тах), вероятно, должна быть отнесена к явлениям языко-
вого фона стихотворения (исключение составляет лишь
стих:

Пускай мне дружба изменила -

единственный в тексте вообще без "о"). Значительно
более обнажена значимость консонантной структуры. Одна
и та же, сравнительно небольшая группа согласных - з,
с, р. т, м, н - повторяется в большом числе семантичес-
ки весьма различных слов. Если сочетание мп сразу же
получает яркую лексическую окрашенность в связи со сло-
вом "меня" (далее "мне" - 4 раза, "моем"), то остальные
получают каждый раз особую, порой противоположную,
смысловую характеристику. Эта игра значениями бесконеч-
но углубляет содержание текста. Так, слово "остракизм"
составлено из фонем первого стиха, но противоположно
его лексическому содержанию, означая удар, направленный
против той жизни "я", которая в первом стихе описана.
Очень характерна оппозиция за - зм в антонимической па-
ре "жизнь - остракизм". Но дальше то же самое сочетание
нагнетается в связи с образом толпы:

...толпы безумной
Презренный, робкий эгоизм.

Звуковой антоним этого сочетания построен в следую-
щем стихе очень тонко. Сочетания зн и зм выделяли в э
звонкость, следующий стих, дающий по содержанию резкий
контраст предшествующим, построен на антитетической
глухости:

Без слез оставил я с досадой -

дает два з (одно в оглушенном произношении) и четыре
(!) с (одно в звонком произношении). Количество с здесь
совершенно уникально. Для того чтобы это стало очевид-
но, приведем таблицу встречаемости этой фонемы в тексте.
№ стиха 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 количество "с" 1 2 0 0 4 1 1 0 2 0 1 0 0 2 1 1
В последующих 7-9-м стихах з не встречается, но в
10-13-м оно снова играет большую роль. Лексическая
группа со значением преследований и предательства в
значительной мере организуется этой фонемой - "гроз-
ные", "изменила", "изменяла", "изгнанье". Примечательно
постоянное сочетание ее с м и н, тем более что в соче-
таниях: "мне изменила", "изменяла мне" мн отчетливо на-
полняется семантикой местоимения первого лица, отчего
все лексическое значение измены сосредоточивается в з.
Но з в сочетании с б в "позабуду" представляет и лекси-
чески, и композиционно антоним всему этому ряду. И
группа зб в своей противопоставленности зм и зн стано-
вится носителем этой антитезы (фактически активизирует-
ся оппозиция взрыв - фрикативность, вообще очень значи-
мая в фонологической структуре этого текста). В стихах
14-16-м з снова не встречается.
Противопоставление первой и второй половин текста
создает сюжетное движение. Интересные наблюдения можно
сделать в этой связи над стихами:

Пускай мне дружба изменила,
Как изменяла мне любовь...

Перестановка порядка слов и противопоставление видов
глагола ("изменила - изменяла") создает основу для це-
лого ряда семантических интерпретаций: измена дружбы
относится к новым "гонениям" Судьбы. Это вместе с видо-
вым отличием позволяет отнести разочарование в любви к
эпохе "Афин", что создает временное развитие сюжета.
Одновременно то, что измена любви дана как многократное
действие, противопоставленное однократности предатель-
ства дружбы, придает первому олицетворению значительно
более конкретный облик, чем второму. В одинаковом, ка-
залось бы, по абстрактности тексте раскрываются града-
ции, отношение между которыми создает дополнительное
смысловое движение.
Таким образом, конструктивной идеей текста становит-
ся движение поэта к высокой, пока еще не достигнутой
цели, воплощенной в облике Гражданина.
Характерно, что, когда Пушкин собирался в 1828 г.
подготовить текст стихотворения к печати, сама концеп-
ция продолжающегося совершенствования как порыва к пре-
одолению всех привязанностей, стоящих на пути к стои-
ческой гражданственности, видимо, показалась ему слиш-
ком юношески-восторженной. Он подверг текст переработ-
ке, заменив динамическую концепцию статической.

Давно оставил я с досадой
Венки пиров и блеск Афин,
Где голос твой мне был отрадой,
Великодушный гражданин.
Пускай мне Слава изменила
Как изменяла мне любовь -
Пускай Судьба определила
Мне темные гоненья вновь -
Как хладный киник я забуду
Несправедливость их обид
Они ничтожны - если буду
Тобой оправдан Аристид (II, 788).

Изменения в тексте могут показаться не очень значи-
тельными, но они крайне характерны, поскольку обнажают
структурную доминанту раннего текста. Голос "великодуш-
ного гражданина" перенесен в Афины, поэтому уход из
этого города перестает осмысляться как начало приближе-
ния к идеалу. Вместо движения - давно совершившийся пе-
реход из одного состояния (юношеских заблуждений) в
другое (разочарования). Замена героического стоицизма
"хладным киником" - показательна. Сгущается "грецизм",
но разрушается романтическая динамика текста. Такой же
смысл имеет и замена "дружбы" "Славой"'. Не последнюю
роль играет и изъятие первых четырех стихов. Кроме их
смысловой роли, о чем речь уже шла, следует отметить,
что "когда" в начале четырехстопного ямба у Пушкина
всегда создавало особую динамическую инерцию ритма -
ср.: "Когда владыка ассирийский...", "Олегов щит"
("Когда по граду Константина..."), "Жуковскому" ("Когда
к мечтательному миру..."), "Когда порой воспоми-
нанье...", "Когда твои младые лета..." и др.

________________________________________
1 В раннем тексте "измена дружбы" - романтический
штамп. Однако в 1828 г., в сочетании с именем Ф. Глин-
ки, слово "дружба" звучало как сигнал уже прошедшей
декабристской эпохи и не должно было сочетаться со сни-
жающим понятием измены. Это также, видимо, повлияло на
замену "дружбы" "Славой".
________________________________________
Сложное переплетение различных семантических элементов
на фоне стилистического единства создает огромную смыс-
ловую насыщенность, характерную для пушкинского текста.
<< | >>
Источник: Лотман Ю.М.. О поэтах и поэзии: Анализ поэтического текста/ Ю.М.Лотман; М.Л.Гаспаров.-СПб.: Искусство-СПб,1996.-846c.. 1996
Помощь с написанием учебных работ

Еще по теме А. С. Пушкин:

  1. А. С. Пушкин
  2. Поэзия пушкинского круга
  3. А. Пушкин. "Осень" (отрывок)
  4. 1983 А. С. Пушкин. [Анализ стихотворений]
  5. ФИЛОСОФСКАЯ ПОЭЗИЯ А. С. ПУШКИНА И ЛЮБОМУДРЫ  
  6. Глава II. Пушкин и его современники (Баратынский, С.Веневитинов)
  7. Пушкин как жертва[59]
  8. ПУШКИН И РУССКИЙ ЯЗЫК*
  9. НАСЛЕДСТВО XVIII ВЕКА В СТИХОТВОРНОМ ЯЗЫКЕ ПУШКИНА[XXII]
  10. Пушкин. Очерк творчества
  11. К структуре диалогического текста в поэмах Пушкина
  12. Идейная структура поэмы Пушкина «Анджело»