<<
>>

А. С. Пушкин

Ф. Н. ГЛИНКЕ

Когда средь оргий жизни шумной

Меня постигнул остракизм,

Увидел я толпы безумной

Презренный, робкий эгоизм.

Без слез оставил я с досадой

Венки пиров и блеск Афин,

Но голос твой мне был отрадой.

Великодушный Гражданин!

Пускай Судьба определила

Гоненья грозные мне вновь,

Пускай мне дружба изменила,

Как изменяла мне любовь,

В моем изгнанье позабуду

Несправедливость их обид:

Они ничтожны - если буду

Тобой оправдан. Аристид.

1822

Поэтика этого стихотворения построена на метафоризме.

Однако метафоризм здесь особого рода. Одно и то же жиз-

ненное содержание может быть, согласно поэтике этого

типа, передано несколькими способами, причем каждый из

них образует замкнутую систему - стиль. Единство стиля

может достигаться системой эксплицитных (выраженных)

правил, что было характерно для классицизма, однако мо-

жет быть и имплицитным (невыраженным). В этом случае

оно дано автору и читателю непосредственно на основании

их предшествующего художественного опыта и проверяется

чувством диссонанса, возникающим при введении нестиле-

вого слова.

Поэтика XVIII в. узаконила иерархию трех стилисти-

ческих систем. Ко времени создания интересующего нас

стихотворения Пушкина от этой эпохи сохранилось лишь

повышенное чувство единства стиля. Сам же набор стилей

был значительно разнообразнее и не строился по единой

системе: он цикли-зировался вокруг определенных жанро-

вых, идейно-тематических или персональных ареалов (нап-

ример: "стиль элегии", "оссианический, северный стиль",

"стиль Жуковского"). В общем семантическом поле русской

лексики эти стили образовывали не универсальную, всеох-

ватывающую, с взаимно не перекрываемыми слоями систему

Ломоносова, а множество локальных упорядоченностей,

причем одно и то же слово могло входить в несколько

стилистических систем, получая каждый раз особые допол-

нительные значения.

При этом возникал особый тип мета-

форизма: пересказ событий в пределах определенного сти-

ля был подобен переводу на другой язык, переключению в

иную систему кодирования. Так, в перифрастической поэ-

тике XVIII в. "светило дня" означало "солнце", "пылать"

(или "пылать душою") - "любить". Подобная зашифрован-

ность осознавалась не только как принадлежность класси-

цизма: в ней видели черту поэзии вообще, в частности

"оссианической поэзии" бардов, которая воспринималась

как созвучная романтической современности. А. Рихтер,

автор брошюры "О бардах, скальдах и стихотворцах сред-

них веков", писал: "Мифология образовала новый пиити-

ческий язык, богатый формами и сильный в выражениях.

Они называли небо "черепом исполина Имера", реки -

"кровию долин", радугу - "мостом богов", "путем неба",

золото - "слезами Фреи""2.

При этом, поскольку та или иная стилистическая упо-

рядоченность, чтобы восприниматься как "поэтическая" (в

противовес "прозе" обычной речи), чаще всего должна бы-

ла строиться на базе семантических сдвигов, метафориз-

ма, возникал двойной метафоризм: внутри данного стиля

(синтагматическое отношение различных единиц данной

системы) и в результате отнесения смысловых узлов дан-

ного стиля к соответствующим единицам обыденной реаль-

ности и отождествляемой с нею бытовой речи. Так, "оргии

жизни шумной" в первом стихе послания Ф. Н. Глинке

представляет собой мета-

________________________________________

1 Нестилевое слово художественно активно именно как

чужеродное, не входящее в систему. Следовательно, вве-

дение его приводит к активизации признака системности.

О художественной функции внестилевых элементов см.: Ты-

нянов Ю. Проблема стихотворного языка: Статьи. М.,

1965. С. 145 и след.; Волошиной В. Н. Марксизм и фило-

софия языка. С. 131 и след.; Гинзбург Л. О лирике. М.;

Л., 1964.

С. 20-23.

2 Рихтер А. О бардах, скальдах и стихотворцах сред-

них веков. СПб., 1821. С. 20.

________________________________________

фору, поскольку пересечение значении "оргия" и "жизнь"

образует семантический эффект. Но эта метафора, функци-

онирующая в пределах текста стихотворения, получает

вторичный смысл, поскольку однозначно переносится на

внетекстовую ситуацию, означая в ней "пребывание в Пе-

тербурге".

Однако наличие ряда локальных семантических упорядо-

ченностей в пределах общей системы языка и возможность

использования их в качестве различных стилей еще не оз-

начали, что поэтический текст приобретал характер лишь

нового языкового выражения, содержанием которого было

то же событие, пересказанное средствами бытовой речи.

Рассказывая о своем изгнании средствами стиля, который

осознавался читателем как "античный", Пушкин создавал

особую сюжетную модель, в которой и облик действующих

лиц, и окружающие их обстоятельства, и переживаемые ими

чувства были однозначно предопределены. Уже самая воз-

можность подобного моделирования сюжета (в данном слу-

чае факта своей биографии и характера своего друга)

представляла определенную интерпретацию. В отношении

между описываемым событием и избранным стилем существо-

вала определенная свобода (свое изгнание Пушкин мог

описать шутливо-иронически, приравнять добровольному

бегству Чайльд-Гарольда и т. п.). Но сам выбор стиля

нес значительную художественную информацию (в отличие

от поэтики XVI11 в., где он был однозначно закреплен за

темой и жанром).

Необходимо подчеркнуть, что стилистико-семантические

упорядоченности, о которых мы здесь говорим, не совсем

совпадают с обычным понятием стиля. Складываясь в те

обширные стилистические пласты, которые чаще всего и

привлекают внимание исследователя, они значительно бо-

лее локальны. В конечном итоге это может быть система

отношений, установленная каким-либо одним текстом, если

он настолько значителен, чтобы занять в сознании чита-

теля или культурной модели эпохи самостоятельное место

в виде отдельной моделирующей системы.

Подобные локаль-

ные упорядоченности теоретически могут быть разделены

на семантические и стилистические, но в реальном куль-

турном функционировании текстов эти два аспекта нас-

только тесно склеиваются, что разделение их бывает зат-

руднительным, а при изучении функционирования текста -

и бесполезным.

Послание Ф. Н. Глинке выдержано в пределах "антично-

го" стиля. Указание на это, так же как и на тот факт,

что подобный стиль лежал в пределах "поэтического" и

"возвышенного", не выходит за пределы самых очевидных

наблюдений. Однако семантико-стилистическая конструкция

"античности" для читателя пушкинской эпохи могла конк-

ретизироваться несколькими способами. Очень содержа-

тельное наблюдение над интересующим нас аспектом текста

принадлежит Ю. Н. Тынянову: "Слово "эгоизм", конечно,

"варваризм" в словаре Пушкина, с яркой прозаической ок-

раской:

...Таков мои организм

(Извольте мне простить ненужный прозаизм) (III,

320).

Но ему предшествует слово "остракизм" - яркое в лек-

сическом отношении, но уже не как "прозаизм", а как

"грецизм"'. В нем не только лексически

окрашена вещественная сторона слова, но и формальная:

"изм", именно вследствие лексической яркости веществен-

ной стороны, осознается так же, как суффиксальный "гре-

цизм". Слово "остракизм" - первый рифмующийся член в

рифме остракизм - эгоизм, причем рифменная связь здесь

дана через формальную сторону слова; "греческий" суф-

фикс слова "остракизм" вызывает такую же лексическую

окраску в суффиксе слова "эгоизм", что окрашивает и все

слово заново: "эгоизм" из "прозаизма" превращается в

"грецизм""1.

"Грецизм" в значении, употребленном Ю. Н. Тыняновым,

не равнозначен "античности". Это - "археологическое"

направление в интересе к античной культуре, которое бы-

ло связано с именами Бартелеми, Винкельмана, Фосса,

Гнедича2 и основывалось на противопоставлении условной

античности классицизма, мира античных реалий и подлин-

ного древнего быта - грубо-примитивного, свободного и

героического.

Именно сознание противопоставлен-ности

"античности" классицизма и "грецизма" как двух стилис-

тических решении руководило Пушкиным, когда он, работая

в 1830 г. над посланием Дельвигу, заменил стих:

Мы оба рано на Парнасе... (III, 858)

на:

Явилися мы оба рано

На ипподром, а не на торг...

(Ill, 249)3

Античные ассоциации, вызываемые словами "Парнас" и

"ипподром" (в контексте с ними и "торг" получает приме-

ты "грецизма"), конечно, принципиально различной приро-

ды и активизировали разные типы семантико-стилис-тичес-

ких упорядоченностей.

Однако не все в приведенной выше цитате Тынянова

представляется бесспорным: "эгоизм" вне данного кон-

текста вряд ли осознавался как "прозаизм" (отметим по-

путно, что и "организм" в часто цитируемых стихах Пуш-

кина представляет собой "прозаизм" совсем не как от-

дельная словарная единица; непозволительный прозаизм

представляло собой объяснение своего отношения к приро-

де физиологическими свойствами организма). "Эгоизм" -

слово философского лексикона XVIII в., и в пушкинскую

эпоху оно могло входить в целый ряд семантических под-

систем, поскольку отношение к проблеме личного интереса

было одним из коренных показателей в распределении мо-

делирующих систем эпохи. В творчестве Пушкина мы встре-

чаем слово "эгоизм" в контекстах, которые адресуют нас

к самым различным системам семантических упорядоченнос-

тей. Так, известное место из "Евгения Онегина", где

"безнадежный эгоизм" рифмуется с "унылым романтизмом",

оживляет романтическую систему понятий, которая, одна-

ко, уже не является универ-

________________________________________

1 Тынянов Ю. Проблема стихотворного языка: Статьи.

М., 1965. С. 143.

2 См.: Кукулевич А. "Илиада" в переводе Гнедича //

Учен. зап. ЛГУ. Л., 1939.

Вып. 2. №33. Сер. филол.; Русская идиллия Гнедича

"Рыбаки" // Учен.

зап. ЛГУ.

Л., 1939. Вып. 3. № 46. Сер. филол.

3 Упоминание "торга" - полемический выпад против ли-

тературных врагов 1830 г.

________________________________________

сальной моделью, а, включенная как определенный этап в

цепь исторически возможных систем, оценивается извне,

как преходящая и ограниченная.

В публицистике Пушкина мы найдем и отождествление

эгоизма с личным началом - в духе публицистики XVIII

в.: "Франция, средоточие Европы, представительница жиз-

ни общественной, жизни все вместе эгоистической и на-

родной" (XII, 65). Однако это же слово может включаться

и в иную, гедонистическую (восходящую тоже к XVIII в.,

но в значительно более частной традиции) модель, ставя-

щую эгоизм вне нравственных оценок: "Напомни этому ми-

лому, беспамятному эгоисту, что существует некто А.

Пушкин, такой же эгоист..." (из письма А. А. Бестужеву;

"милый, беспамятный эгоист" - Никита Всеволожский) (XI-

II, 101).

В какой же семантической системе дан "эгоизм" в пос-

лании Глинке? Резко отрицательная его оценка ("презрен-

ный, робкий"), противопоставление ему "великодушия

гражданина" уже дают некоторые основания для суждении.

Однако произведем предварительно одну семантическую ре-

конструкцию. Стихотворение построено на системе парных

антитез, характеризующих, с одной стороны, отрицатель-

ный эгоистический мир, изгнавший поэта, и, с другой

стороны, высокие идеалы гражданственности. Оба мира

пространственно совмещены с Древней Грецией. Отрица-

тельный мир географически определен - это Афины. Анти-

теза ему (в дальнейшем мы увидим, что это не случайно)

оставлена без конкретизации. Но мы вполне можем реконс-

труировать пропуск. Это, конечно, Спарта. "Спартанец"

как синоним "великодушного гражданина", сурового героя

присутствовал в лексиконе Пушкина 1822 г. По воспомина-

ниям И. П. Липранди, прочитав "Певца в темнице" В. Ф.

Раевского, Пушкин сказал:

"Никто не изображал еще так сильно тирана..." - и

прибавил, вздохнув: "После таких стихов не скоро мы

увидим этого Спартанца"'.

Реконструкция второго члена оппозиции позволяет

восстановить и то семантическое поле, которое требовал

себе текст.

Афины Спарта (край роскоши, пиров, искусства и рабства) (страна суровой гражданственности и героизма)

эгоизм

героизм богатство бедность изнеженность стоицизм пиры гонение рабство свобода ничтожество величие Подобное истолкование античного героизма представляло

частную, хотя и очень распространенную, систему значе-

ний. Она восходила к Мабли и в

________________________________________

Цит. по: Цявловский М. А. Стихотворения Пушкина,

обращенные к В. Ф. Раевскому // Пушкин: Временник пуш-

кинской комиссии. М.; Л., 1941. Т. 6. С. 47.

________________________________________

известной мере к Руссо, определила якобинскую трактовку

и соответствующую концепцию Шиллера. Эта семантическая

конструкция противостояла другой, восходящей к Гельве-

цию и французским материалистам XVIII в. и также широко

представленной у Пушкина. По гельвецианской модели,

счастье, свобода и гражданственность были синонимами, а

гражданин наделялся не чертами сурового аскетизма, а

стремлением к полноте жизни и своеобразием личности, в

отличие от односторонности и однообразия жизни рабов и

тиранов. "Остракизм" и "эгоизм" принадлежат двум раз-

личным семантическим упорядоченностям, которые, однако,

совмещаются в пределах единого, более общего типа.

Однако названные семантические упорядоченности не

единственные "культурные языки", необходимые для дешиф-

ровки текста: вся система романтических противопостав-

лений активизируется в тексте в связи с наличествующей

в нем оппозицией "я - толпа". Хотя и "гражданственная"

семантическая модель включала объединение тиранов и ра-

бов1, отождествляя рабство с некоторым условным геогра-

фическим пространством ("Афины", "Рим"), а протест про-

тив деспотизма - с уходом, бегством, добровольным изг-

нанием (ср. "К Лицинию"), однако в анализируемом тексте

есть черты, явно рассчитанные на активизацию в сознании

читателя именно романтической модели. "Тиран" и "рабы"

не взаимоуравниваются, а прямо слиты в едином понятии

"толпы". Стилизуя факты своей биографии, Пушкин называ-

ет постигшую его ссылку "остракизмом", то есть изгнани-

ем по воле народа. Упоминание измен в любви и дружбе

прямо вело к штампам романтических элегий.

Совмещение "гражданственного" и романтического кодов

проявилось и в отсутствии антитезы Афинам. Представляя

бунт как уход, гражданственная поэзия начала XIX в. не-

изменно рисовала некоторую пространственную схему, в

которой и мир рабства, и противопоставленный ему край

свободы были конкретизированы. Чаще всего это были го-

род (Рим, Афины) и деревня. В романтической системе

место ухода не конкретизировалось: неподвижному прост-

ранству рабства противопоставлялся "поэтический побег",

путь, движение. Непременно указывалось, откуда оно нап-

равлено, и не указывалось - куда.

Таким образом, текст проецируется сразу на несколько

семантических структур. Однако, хотя в отношении к каж-

дой он получает специфический смысл, все эти системы

совместимы и на более высоком уровне организации могут

быть сведены в единую лексико-стилистическую структуру.

В итоге пересечение нескольких, принадлежащих куль-

туре той эпохи в целом, семантических систем образует

идеологическую индивидуальность текста. Перечисленные

выше семантические системы (как и многие другие)

I Ср.: Одни тираны и рабы

Его внезапной смерти рады.

(К. Рылеев. "Ни смерть Бейроиа")

Везде ярем, секира иль венец,

Везде злодей иль малодушный,

Тиран льстец

Иль предрассудков раб послушный. (II, 266)

укладывались в единую стилистико-эмоциональную органи-

зацию, которую можно было бы определить как "героичес-

кую" в ее частной разновидности "античного героизма".

На этом уровне, применительно к русскому гражданскому

романтизму, прекрасно описанному Г. А. Гуковским, наи-

большая активность слов проявлялась не в сцеплении их

лексических значений, а в том эмоциональном ореоле, ко-

торый им приписывался контекстом данной культуры. В

этом аспекте слова не были равнозначными. Одни из них

определяли эмоциональный облик текста, "заражая" весь

стиховой ряд, другие получали от соседства с первыми,

"заражаясь" их окраской, эмоциональное звучание, им н

присущее в других контекстах, третьи же принципиально

не могли поддаться адаптации и присутствовали в тексте

лишь как элементы другого стиля.

Единство разбираемого текста определяется отсутстви-

ем в нем слов треть его рода.

Слова первой группы должны обладать безусловным

свойством: они не могут встречаться в языке (или по

крайней мере в литературных текста;

данной эпохи) в контекстах иной эмоциональной окрас-

ки. Их эмоциональны} заряд дан не тем текстом, который

они "заражают", а находится вне его: он определен общим

культурным контекстом эпохи. Это требование лучше всего

выполняют собственные имена и варваризмы. Свою роль

эмоциональных ферментов они могут сыграть с тем большим

успехом, что лексическое значение их читателю может

быть и не до конца ясно. В этом одна из поэтических

функций собственных имен. В интересующем нас тексте это

"остракизм", "Афины", "Аристид". Не случайно все они

поставлены в ударных композиционных местах текста -

рифмах и концовках.

Вторую группу представляют собой слова гражданской,

героической семантики, которая в связи с вершинной

функцией первой группы осмысляется как специфически

"греческая". Сюда же следует отнести и условно-бытовую

лексику ("венки", "пиры", "оргии"), возможную и в дру-

гих, совсем не "греческих" контекстах, но в данном слу-

чае получающую именно такое осмысление, благодаря со-

седству со словами первой группы.

Отобранные в пределах этих стилистических возможнос-

тей слова вступают в тексте, благодаря его поэтической

структуре, в особые отношения, приобретая от соседств и

сцеплений специфическую окказиональную семантику. Эта

система связей образует особый уровень.

Единство эмоционально-стилистического пласта еще

резче обнажает семантические сломы, придающие всему по-

нятийному уровню характер метафоризма - соединения

контрастирующих значений.

Текст стихотворения распадается на две композицион-

ные части с параллельным содержанием: каждая из частей

начинается описанием преследовании и изгнания, а завер-

шается, как рефреном, обращением к одобрению "Велико-

душного Гражданина":

...Но голос твой мне был отрадой,

Великодушный Гражданин.

________________________________________

1 См.: Гуковский Г. А. Пушкин и русские романтики.

М., 1965. С. 173-222.

________________________________________

...Они ничтожны - если буду

Тобой оправдан, Аристид.

Однако параллелизм содержания - лишь основа для вы-

деления конструктивных отличий. Трехчленная схема каж-

дой из частей: 1) Гонение, 2) Мое отношение к нему, 3)

Твоя оценка - решается в каждом случае особыми лекси-

ко-семантическими, грамматическими и фонологическими

средствами, в результате чего повтор получает не абсо-

лютное, а структурно-относительное значение и создается

то сюжетное движение, о котором речь будет в дальней-

шем.

На лексико-семантическом уровне мир, из которого

изгнан поэт, в первой части стихотворения наделен неко-

торой (при всей поэтической условности этой географии)

пространственной характеристикой. Это - Афины. В связи

с этим изгнание - "остракизм" получает признаки прост-

ранственного перемещения, странствования. Сказанное не

отменяет того, что географическая конкретизация продол-

жает восприниматься как мнимая и чисто поэтическая.

Значение ее колеблется между конкретно-вещественным об-

разом картины из античного быта и представлением о том,

что картина эта совсем не вещественна, а является лишь

поэтическим эквивалентом понятия преследований в совре-

менном - прозаическом - мире и, наконец, проекцией на

биографические обстоятельства изгнания автора из Петер-

бурга.

Это семантическое "мерцание" получает особый смысл,

поскольку грубое значение всех трех истолкований одина-

ково - их можно представить как три выражения приблизи-

тельно одного содержания. Разница же между ними заклю-

чается в степени абстрактности. Эта игра значений, поз-

воляющая в одном и том же высказывании увидеть одновре-

менно три степени обобщенности - от предельно личной до

всемирно-исторической, - составляет смысловое богатство

рассматриваемых строк.

Эта конкретно-вещественная абстрактность и призрач-

но-поэтическая конкретность составляют основу семанти-

ческой конструкции первой половины текста. Абстрактные

существительные: "веселье", "любовь", "увлечения" - за-

менены вещественными и несущими на себе двойную печать

"грецизма" и "вещности": "оргиями" и "венками". Отноше-

нию автора к "гонениям" придан облик действия с зафик-

сированностью внешнего выражения, зримого поступка:

Без слез оставил я с досадой

Венки пиров и блеск Афин...

Во второй половине стихотворения тема гонений осво-

бождается от семантической игры - она выступает в обна-

женно абстрактном виде:

Пускай Судьба определила

Гоненья грозные мне вновь...

Перифразы: "оргии жизни", "венки пиров" - заменяются

олицетворениями:

"Судьба", "Дружба", "Любовь".

Эта смена принципов семантической конструкции подчерк-

нута тем, что в "рефрене" они меняются местами: первая

часть кончается отвлеченно-аллегорическим "Великодушный

Гражданин", а вторая - многоплановым "Аристид" с проек-

цией и на античного политического деятеля, и на тот ус-

ловно-схематический образ, который связывался с этим

именем в литературе XVIII в., и на Ф. Глинку.

Сюжетно-тематический параллелизм и различие семанти-

ческих конструкций первой и второй частей становятся

очевидными при последовательном сопоставлении:

I Когда средь оргий жизни шумной изгнание

Меня постигнул остракизм...

II Пускай Судьба определила

Гоненья грозные мне вновь...

I Увидел я толпы безумной измены

Презренный, робкий эгоизм...

II Пускай мне дружба изменила,

Как изменила мне любовь...

I Без слез оставил я с досадой

Венки пиров и блеск Афин... презренье

II В моем изгнанье позабуду к гонителям

Несправедливость их обид...

I Но голос твой мне был отрадой,

Великодушный Гражданин... благословение

II Они ничтожны - если буду "гражданина"

Тобой оправдан, Аристид.

Сюжетный параллелизм выделяет и контрастность граммати-

ческих конструкций; оппозицию временного (с причинным

оттенком) "когда" и усту-

________________________________________

1 Поэзия совмещения реальных фактов из современной

жизни с определенными поэтически-условными (например,

античными) их моделями заключалась, в частности, в том,

что те или иные хорошо всем известные стороны жизни

объявлялись как бы несуществующими и жизнь как бы "ук-

рупнялась". Так, для рассматриваемого текста не сущест-

вуют хорошо известные в пушкинском кругу комические

стороны личности любимого Пушкиным Ф. Глинки, опреде-

лившие неизменное сочетание почтительности и иронии в

отзывах Пушкина о нем. Например, посылая анализируемые

нами стихи брату, Пушкин писал: "...покажи их Глинке,

обними его за меня и скажи ему, что он все-таки (курсив

мой. - Ю. Л.) почтеннейший человек здешнего мира" (XI-

II, 55). Показательно, что вне поэзии, в письмах,

"античный" тон применительно к Глинке звучит ирони-

чески: "Я рад, что Глинке полюбились мои стихи - это

была моя цель. В отношении его я не Фемистокл; мы с ним

приятели, и еще не ссорились за мальчика" (XIII, 56).

Ср. также эпиграмму "Наш друг Фита, Кутейкин в эполе-

тах..." и иронические отзывы о псалмах Глинки в пись-

мах.

________________________________________

пительно-ограничительного "пускай", прошедшего и буду-

щего времени, реальности и условности ("если буду")

действия.

Таково общее структурное поле, в котором развивается

сюжет стихотворения. Текст организуется двумя конструк-

тивными центрами: "они" и "ты" -

они ты толпа безумная великодушный гражданин

дружба

Аристид любовь их обиды

Развитие поэтического сюжета состоит в движении "я" от

первого центра ко второму. Поэтическое "я" сначала на-

ходится "средь оргий", мир "толпы безумной" - его мир.

Вместе с тем - это мир праздничный, мир пиров и блеска.

Но изгнанье и "измены" обнажают перед "я" ничтожность

этой жизни и "эгоизм" "толпы", а голос Гражданина раск-

рывает перед "я" возможность иного, героического бытия.

"Я" последовательно предстает перед нами в облике

участника пиров, разочарованного изгнанника, ученика,

стремящегося приблизиться к учителю. Следует иметь в

виду, что для людей типа Глинки, связанных и с масонс-

кой традицией, и с опытом декабристской конспирации,

поэзия добровольного ученичества, подчинения и подража-

ния с целью приблизиться к идеальной нравственной нор-

ме, воплощенной в Учителе, была знакома и близка. В

этом смысле то, что "я" не сливается с "ты" как равное

по степени нравственного совершенства, а приближается к

нему, свидетельствует о глубоком проникновении Пушкина

в самую сущность того, как понималась идея общественно-

го воспитания в кругах Союза Благоденствия.

Сюжетное движение тонко соотнесено с глагольной сис-

темой. Центральную часть первой половины текста состав-

ляет группа стихов, дающих последовательное движение

семантики глаголов. В начале отношение "я" и "толпы" -

отношение тождества. "Я" погружено в окружающую его

жизнь. Одновременно происходит и семантическое взаимов-

лияние слов друг на друга: из всех возможных контекстов

слова "жизнь" сразу же исключаются те, которые не соче-

таемы с предшествующим "оргий" и последующим "шумной".

Таким образом, реальная семантика "жизни" резко сужена

но отношению к потенциальной. Отношение этих двух се-

мантических возможностей и определяет значение слова в

стихе. Для действия "постигнул" (остракизм) "я" - не

субъект, а объект. Но, поскольку по своему значению оно

направлено лишь на "я", а не на "толпу", среди которой

"я" до сих пор находился, возникает возможность разде-

ления. Поэт увидел "эгоизм толпы" - "я" превращается в

субъект, а "толпа" - в объект действия. Действие это -

пока лишь осознание различия, а оценочные эпитеты

"презренный", "робкий" показывают и природу этого раз-

личия. "Презренности" противостоит понятие чести, а

"робости" - смелости. Так конструируется нравственное

противопоставление

"я" и "толпы". А приставка "у-видел" подчеркивает

момент возникновения сознания этого различия.

В глагольной паре "увидел - оставил" выделяется но-

вая группа значений:

признаки активного действия, разрыва, пространствен-

ного перемещения становятся во втором глаголе ощутимее

именно в силу его сопоставления с семантикой первого.

Изменяется и характер объекта действия. Представленный

сначала как упоительно-привлекательный, а затем - как

отвратительный, он теперь сохраняет двойную семантику.

С одной стороны, описание покинутого мира подчеркивает

его привлекательность: "оргии" заменены "венками пи-

ров", а "шум" - "блеском". Но входящие в характеристику

действия обстоятельства: "без слез" и "с досадой" -

раскрывают эту привлекательность как внешнюю.

В противовес этой цепочке активных глаголов оборот

"мне был отрадой" выступает как функционально-парал-

лельный форме "меня постигнул". Однако семантически он

ей противоположен, давая не исходную точку движения, а

предел, к которому оно стремится.

Мы уже отмечали, что вторая половина стихотворения

повторяет сюжетное движение первой. Однако на фоне это-

го повтора раскрывается различие, придающее сюжету ха-

рактер развития: все участники конфликта предельно

обобщены: "гонители" - до уровня Судьбы, измена предс-

тавлена не презренной толпой, а высшими ценностями -

любовью и дружбой. Таким образом, гонение из эпизода

жизни возведено в ее сущность. И то, что все это нич-

тожно перед лицом одного лишь одобрения со стороны

Аристида, неслыханно возвышает этот образ и над авто-

ром, и над всем текстом.

Противопоставление вещественно-конкретного и отвле-

ченно-абстрактного облика первой и второй частей текста

очень интересно проведено на уровне фонологической ор-

ганизации.

Фонологическая связанность текста очень высока - о

большом числе звуковых повторов говорят следующие дан-

ные: количество фонем в стихе колеблется от 25 до 19,

между тем как количество разнообразия (мягкость и ве-

лярность консонантов не учитывалась) соответственно да-

ет от 16 до 11, то есть более трети фонологического

состава каждого стиха составляют повторы. Однако сам по

себе этот факт еще мало что говорит. Так, высокая пов-

торяемость фонемы "о" (во всех произносительных вариан-

тах), вероятно, должна быть отнесена к явлениям языко-

вого фона стихотворения (исключение составляет лишь

стих:

Пускай мне дружба изменила -

единственный в тексте вообще без "о"). Значительно

более обнажена значимость консонантной структуры. Одна

и та же, сравнительно небольшая группа согласных - з,

с, р. т, м, н - повторяется в большом числе семантичес-

ки весьма различных слов. Если сочетание мп сразу же

получает яркую лексическую окрашенность в связи со сло-

вом "меня" (далее "мне" - 4 раза, "моем"), то остальные

получают каждый раз особую, порой противоположную,

смысловую характеристику. Эта игра значениями бесконеч-

но углубляет содержание текста. Так, слово "остракизм"

составлено из фонем первого стиха, но противоположно

его лексическому содержанию, означая удар, направленный

против той жизни "я", которая в первом стихе описана.

Очень характерна оппозиция за - зм в антонимической па-

ре "жизнь - остракизм". Но дальше то же самое сочетание

нагнетается в связи с образом толпы:

...толпы безумной

Презренный, робкий эгоизм.

Звуковой антоним этого сочетания построен в следую-

щем стихе очень тонко. Сочетания зн и зм выделяли в э

звонкость, следующий стих, дающий по содержанию резкий

контраст предшествующим, построен на антитетической

глухости:

Без слез оставил я с досадой -

дает два з (одно в оглушенном произношении) и четыре

(!) с (одно в звонком произношении). Количество с здесь

совершенно уникально. Для того чтобы это стало очевид-

но, приведем таблицу встречаемости этой фонемы в тексте.

№ стиха 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 количество "с" 1 2 0 0 4 1 1 0 2 0 1 0 0 2 1 1

В последующих 7-9-м стихах з не встречается, но в

10-13-м оно снова играет большую роль. Лексическая

группа со значением преследований и предательства в

значительной мере организуется этой фонемой - "гроз-

ные", "изменила", "изменяла", "изгнанье". Примечательно

постоянное сочетание ее с м и н, тем более что в соче-

таниях: "мне изменила", "изменяла мне" мн отчетливо на-

полняется семантикой местоимения первого лица, отчего

все лексическое значение измены сосредоточивается в з.

Но з в сочетании с б в "позабуду" представляет и лекси-

чески, и композиционно антоним всему этому ряду. И

группа зб в своей противопоставленности зм и зн стано-

вится носителем этой антитезы (фактически активизирует-

ся оппозиция взрыв - фрикативность, вообще очень значи-

мая в фонологической структуре этого текста). В стихах

14-16-м з снова не встречается.

Противопоставление первой и второй половин текста

создает сюжетное движение. Интересные наблюдения можно

сделать в этой связи над стихами:

Пускай мне дружба изменила,

Как изменяла мне любовь...

Перестановка порядка слов и противопоставление видов

глагола ("изменила - изменяла") создает основу для це-

лого ряда семантических интерпретаций: измена дружбы

относится к новым "гонениям" Судьбы. Это вместе с видо-

вым отличием позволяет отнести разочарование в любви к

эпохе "Афин", что создает временное развитие сюжета.

Одновременно то, что измена любви дана как многократное

действие, противопоставленное однократности предатель-

ства дружбы, придает первому олицетворению значительно

более конкретный облик, чем второму. В одинаковом, ка-

залось бы, по абстрактности тексте раскрываются града-

ции, отношение между которыми создает дополнительное

смысловое движение.

Таким образом, конструктивной идеей текста становит-

ся движение поэта к высокой, пока еще не достигнутой

цели, воплощенной в облике Гражданина.

Характерно, что, когда Пушкин собирался в 1828 г.

подготовить текст стихотворения к печати, сама концеп-

ция продолжающегося совершенствования как порыва к пре-

одолению всех привязанностей, стоящих на пути к стои-

ческой гражданственности, видимо, показалась ему слиш-

ком юношески-восторженной. Он подверг текст переработ-

ке, заменив динамическую концепцию статической.

Давно оставил я с досадой

Венки пиров и блеск Афин,

Где голос твой мне был отрадой,

Великодушный гражданин.

Пускай мне Слава изменила

Как изменяла мне любовь -

Пускай Судьба определила

Мне темные гоненья вновь -

Как хладный киник я забуду

Несправедливость их обид

Они ничтожны - если буду

Тобой оправдан Аристид (II, 788).

Изменения в тексте могут показаться не очень значи-

тельными, но они крайне характерны, поскольку обнажают

структурную доминанту раннего текста. Голос "великодуш-

ного гражданина" перенесен в Афины, поэтому уход из

этого города перестает осмысляться как начало приближе-

ния к идеалу. Вместо движения - давно совершившийся пе-

реход из одного состояния (юношеских заблуждений) в

другое (разочарования). Замена героического стоицизма

"хладным киником" - показательна. Сгущается "грецизм",

но разрушается романтическая динамика текста. Такой же

смысл имеет и замена "дружбы" "Славой"'. Не последнюю

роль играет и изъятие первых четырех стихов. Кроме их

смысловой роли, о чем речь уже шла, следует отметить,

что "когда" в начале четырехстопного ямба у Пушкина

всегда создавало особую динамическую инерцию ритма -

ср.: "Когда владыка ассирийский...", "Олегов щит"

("Когда по граду Константина..."), "Жуковскому" ("Когда

к мечтательному миру..."), "Когда порой воспоми-

нанье...", "Когда твои младые лета..." и др.

________________________________________

1 В раннем тексте "измена дружбы" - романтический

штамп. Однако в 1828 г., в сочетании с именем Ф. Глин-

ки, слово "дружба" звучало как сигнал уже прошедшей

декабристской эпохи и не должно было сочетаться со сни-

жающим понятием измены. Это также, видимо, повлияло на

замену "дружбы" "Славой".

________________________________________

Сложное переплетение различных семантических элементов

на фоне стилистического единства создает огромную смыс-

ловую насыщенность, характерную для пушкинского текста.

<< | >>
Источник: Лотман Ю.М.. О поэтах и поэзии: Анализ поэтического текста/ Ю.М.Лотман; М.Л.Гаспаров.-СПб.: Искусство-СПб,1996.-846c.. 1996

Еще по теме А. С. Пушкин:

  1. А. С. Пушкин
  2. Поэзия пушкинского круга
  3. А. Пушкин. "Осень" (отрывок)
  4. 1983 А. С. Пушкин. [Анализ стихотворений]
  5. ФИЛОСОФСКАЯ ПОЭЗИЯ А. С. ПУШКИНА И ЛЮБОМУДРЫ  
  6. Глава II. Пушкин и его современники (Баратынский, С.Веневитинов)
  7. Пушкин как жертва[59]
  8. ПУШКИН И РУССКИЙ ЯЗЫК*
  9. НАСЛЕДСТВО XVIII ВЕКА В СТИХОТВОРНОМ ЯЗЫКЕ ПУШКИНА[XXII]
  10. Пушкин. Очерк творчества
  11. К структуре диалогического текста в поэмах Пушкина
  12. Идейная структура поэмы Пушкина «Анджело»