А. С. Пушкин

Вспомним хотя бы некоторые поэтические формулировки:

«.. .Гений и злодейство - / Две вещи несовместные» (IV, 294).

«...Гений, парадоксов друг» (II, 171).

«Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать» (II, 181).

«Есть упоение в бою, / И бездны мрачной на краю» (IV, 334).

«На свете счастья нет, но есть покой и воля» (И, 236). Два чувства дивно близки нам, В них обретает сердце пищу: Любовь к родному пепелищу, Любовь к отеческим гробам (И, 200).

«Да здравствуют музы, да здравствует разум!» (II, 51).

«...Опыт, сын ошибок трудных» (II, 171).

«...Наука сокращает / Нам опыты быстротекущей жизни» (IV, 217).

«...Случай, бог изобретатель» (II, 171).

«Я понять тебя хочу, / Смысла я в тебе ищу...» (II, 190).

«... И нет истины, где нет любви» (VI, 238).

Почти каждая из этих формул - своего рода концепция. Но философская мысль поэта - не просто «изюминки», извлекаемые из «сладкой булки» его произведений. Целый ряд его созданий относится к жанру философской поэзии, как, например, «маленькие трагедии» - «Скупой рыцарь», «Моцарт и Сальери», «Каменный гость», «Пир во время чумы», «Медный всадник», «Борис Годунов». В «Медном всаднике» Пушкин ставит проблему трагического противостояния счастья отдельной личности и общественного блага. Порой понимание той или иной философской проблемы раскрывается им во многих его произведениях.

Следует иметь в виду, что в течение своей недолгой жизни и творчества Пушкин, оставаясь самим собой, менял свои философские ориентации. В первый период своего творчества (до 1822-1823 гг.) поэт увлекался французскими просветителями, симпатизировал эпикуреизму, проповедовавшему генодистическое (наслажденческое) отношение к жизни. В эти годы слово «философ» далеко не всегда для него означало отрешение от жизненных удовольствий и бывало в таком сочетании: «философ резвый и пиит» (I, 50), «философ и шалун» (I, 226). В последующие годы Пушкин все более углубляется в философское осмысление социальных, нравственных и религиозных проблем, показывая несостоятельность наслажденческого отношения к жизни и утверждая высокие принципы общечеловеческой нравственности.

ПОИСКИ ОТЕЧЕСТВЕННОГО ЛЮБОМУДРИЯ Е. А. Баратынский

Большой интерес и в наше время вызывает творчество Евгения Абрамовича Баратынского (1800-1844), одного из выдающихся представителей «золотого века» русской поэзии. Если философские идеи Пушкина входят составной частью в поэтическую картину воплощенной им «энциклопедии русской жизни», то его друг Баратынский раскрывается в своем творчестве как поэт-философ по преимуществу. «Баратынский, - отмечал Пушкин, - принадлежит к числу отличных наших поэтов. Он у нас оригинален, ибо мыслит» (VI, 152). По его словам, Баратынский «с удивительным искусством» соединил «метафизику и поэзию» (VI, 57).

У самого Баратынского был глубоко осмысленный интерес к философии. «Нам очень нужна философия», - писал он Пушкину в ян- варе 1826 г. «Философ я» - так назвал себя поэт в одном стихотворе- нии[52]. Философские размышления поэта стимулировались общением с П. Я. Чаадаевым и членами «Общества любомудрия», особенно с И. В. Киреевским, которые были сторонниками философии Шеллинга. Будучи приверженцем романтического направления, Баратынский первоначально симпатизировал философии Шеллинга.

С природой одною он жизнью дышал: Ручья разумел лепетанье. И говор древесных листов понимал, И чувствовал трав прозябанье; Была ему звездная книга ясна, И с ним говорила морская волна (174).

Но Баратынский не стал правоверным шеллингианцем. В письме Пушкину он сетовал, что «московская молодежь помешана на трансцендентальной философии» и, хотя ему нравится «поэзия» немецкой эстетики (он познакомился с ней через «Опыт науки изящного» А. Галича), «начала ее», по его мнению, «можно опровергнуть философически». Поэт-философ осознавал, что между человеком и природой существует не только гармония, но и трагические противоречия, которые могут привести человечество к уничтожению («Последняя смерть») (127-140).

Философия Шеллинга, как и Гегеля, была близка Баратынскому своей диалектичностью, учением о существовании в природе единства противоположностей, о противоречиях, пронизывающих бытие и сознание. Философская поэзия Баратынского диалектична, и в этом, как нам представляется, одна из причин ее непреходящей значимости, которую пророчески предвидел сам поэт:

И, как нашел я друга в поколенье, Читателя найду в потомстве я (144).

Притом, при всем влиянии на творчество Баратынского диалектических идей немецкой философии, а также диалектики Гёте и романтической поэзии, основным источником диалектичности стихов Баратынского была сама жизнь в ее противостоянии смерти.

Жизнь - результат противоречия, ибо «возникнул мир цветущий / Из равновесья диких сил» (141). Но противоречива функция самой смерти: она не только отрицает жизнь, но и сохраняет ее, «смиряя буйство бытия»:

Даешь пределы ты растенью, Чтоб не покрыл гигантский лес Земли губительною тенью, Злак не восстал бы до небес (142)

Баратынский поэтически осмысливает противоречивость времени: «Не вечный для времен, я вечен для себя: ...Мгновенье мне принадлежит, / Как я принадлежу мгновенью» (73). «Роковая скоротечность! / В тягость роскошь мне твоя, / О бессмысленная вечность!» (182).

В стихотворении «К чему невольнику мечтания свободы?» поэт передает диалектическую напряженность между свободой и неизбежностью судьбы: хотя люди - «рабы самовластного рока» (78), они - земные дети Прометея, бросившего вызов небу. Поэзия Баратынского пронизана духом стоицизма и эстетического гуманизма - утверждения достоинства человеческой личности во всех превратностях ее бытия. Сами страдания людей диалектически сопряжены со счастьем: «Страданье нужно нам; / Не испытав его, нельзя понять и счастья» (74), - пишет поэт.